Встреча

Иногда ты встречаешь людей, рядом с которыми оживает твое солнечное сплетение – оно вдруг раскручивается и расслабляется, начинает тихонько и радостно петь, отдавая приятным щекотанием между лопатками. Но на самом деле ты встречаешь не людей, а самого себя. Просто в них есть что-то, что рождает смутные воспоминания о тебе настоящем – маленьком и естественном, свободном и простом. Сложность в том, что другого человека (да и себя) ты не узнаешь никогда.

Я подумала тогда, что «нажать сердечко» нужно. Несмотря на фотографии, где при расширении видны носки (правда без дырок – что уже неплохо), несмотря на торчащие провода в комнате (мог бы заделать под плинтус) и несмотря на немного раненый вид (или благодаря ему). Я подумала тогда, что его дети – это неплохо (ведь своих я явно не дождусь), что развод (вернее прошлый брак) говорит о возможности строить близость (а я ее строю так тяжело, и мне нужен «учитель»). Еще я подумала, что трудоголизм, особенно в сфере ИТ, – большой плюс (приятно, когда мужчина работает больше тебя и точно не назовет тебя «странной», потому что сам знает цену этой «странности»).

Переписываться я умею. И задавать вопросы. Правда не люблю писать мужчине первой. Это как поделить зоны ответственности и остаться «выбранной» – такой маленькой принцессой, которой до поры до времени можно все. Когда мало работы, я могу переписываться часами: за один день рассказать о своей карьере, обязательно досуге и фитнесе, путешествиях, личной жизни и странностях в биографии. Обсудить, почему я не была за границей, не знаю английский язык, не умею кататься на велосипеде и плавать. Полностью раскрыть свою душу и сподвигнуть человека сделать то же самое. А потом обоюдно замолчать, ведь вы, несмотря на потоки напечатанного текста, так и остались чужими людьми, которых не связывает, по сути, ничего.

Но в его сообщениях и сбивчивых вопросах, желании переключить внимание с себя на меня я ощутила долгожданную теплоту, а еще сумасшедшую усталость. Несколько дней мы просто писали друг другу по одному маленькому (в двести знаков) эссе – о том, как тяжело работали и жили, о том, как тосковали и смотрели сериалы, как одиноко засыпали и начинали новый день. Даже через стекло смартфона я видела его нарастающую тревогу. Она касалась и того, куда меня пригласить, и того, взяла ли я зонтик, ведь должен пойти дождь, и того, как разобраться с любовью к ушедшей женщине, чувства к которой пропадать никуда не собирались.

Встретиться мы все же договорились. К назначенной точке я пришла раньше, но уже застала его. И сразу кое-что поняла. Мы оба показались такими трогательными Франкенштейнами – с немного изломанными и нервными жестами, с мимикой и взглядом, в которых то и дело проступает ребенок, не имевший право на детство. В движениях каждого был виден эффект нарушенного механизма – попросту травма или еще проще – пережитая и своими силами залеченная боль.

Мы пошли по бульвару и начали говорить. Я заметила, что рассказывать мне проще, а вот смотреть в глаза нет. Зрительный контакт в нашей прогулке оставался за ним. Говорили мы о работе и кино, выставках и технологиях, немного наивных мечтах, которые посещают живые, но подстреленные души.

Сентябрьская осень приходила неспеша и была удивительно красочной, иногда к зарождающемуся холодку примешивался запах почти весенней гари. Я смотрела на пруд, на фонари, которые загорались и растворялись в нем, и вспоминала, что год назад с кем-то вот так же ходила. Но тогда было хуже, намного хуже. И от радости общения становилось тепло и до слез красиво.

Он предложил куда-то зайти и попить кофе. Я сказала, что покажу хорошее место. Правда я заблудились, и мы в конце концов пришли туда, куда пришли. Удивительно, но он сделал мне подарок, который смастерил сам: маленький деревянный домик с красной крышей и желтой трубой. Он умещался в ладошке и имел три открывающихся окна и одну дверку. Я от всего сердца похвалила его, ведь творчество – это прекрасно. Он так по-детски улыбнулся, что мне стало неловко, а еще я поняла: его почти не хвалили и сейчас очень мало хвалят. Вообще, в каждом из нас включалось только два режима – ребенок, которого когда-то не защитили и не проявили к нему любовь, и намного чаще сверхсильный родитель, берущий двойную или тройную нагрузку на работе, платящий ипотеку, поддерживающий своих (часто немаленьких) родных и не родных. А вот пространство между – взрослое пространство – выпадало. Правда тогда это было неважно, ведь я ощутила присутствие человека, который может заботиться, и так захотела, чтобы кто-то наконец-то позаботился обо мне.

Если ты зрелый человек, то ты научился защищаться. Но любой близкий разговор легко покажет твои уязвимые места. Например, мне всегда трудно признаваться в неумении плавать и кататься на велосипеде. Это как открыто рассказать о своем не самом простом и в чем-то необычном детстве, ведь подобным навыкам учат либо родители, либо друзья во дворе. У собеседника вывод напрашивается сам собой, а я автоматически вспоминаю уже взрослую историю из своей жизни. Историю о том, как однажды летом мои друзья каждую субботу собирались и катались на велосипедах. А я вечером грустно просматривала их радостные фотографии в общем чате, потому что целый день работала, да и просто их досуг разделить не могла. Наверно, мне бы не было так одиноко в то время, и я не чувствовала бы себя такой лишней, если бы в одного из друзей очень сильно не была влюблена.

Но в момент нашего свидания этот опыт был в прошлом (кстати, плавать я все же научилась – а велосипедистов старалась избегать). В момент нашего свидания на повестке была другая перекрестная уязвимость: моя затянувшаяся холостая жизнь и его развод. Я произнесла выученную шутку, что у меня ощущение, как будто все вокруг отработали обязательную повинность в виде брака, а я ее пропустила. Он вздохнул и ответил: «Знаешь, немного ты и пропустила». К сожалению, я в полной мере увидела то, что видеть на свидании женщина не должна, – любовь к другой женщине. То и дело он возвращался к жене и ее уходу, досадному нежеланию «сохранить семью» и к туманным причинам этого решения, которые он совсем не понимал. А я сидела и все тихо объясняла. Не ему и не вслух, ведь знала, как больно слышать правду о том, что тебя просто разлюбили. И других причин для расставания может и не быть. Ее одной вполне достаточно. Иногда я отвлекалась и неожиданно возвращалась взглядом к нему, заставала врасплох и видела, что начинаю нравиться. Открывала человека, который способен любить. А потом этот человек устало произнес: «У меня ведь почти нет друзей. Я всех растерял во время брака. А теперь думаю – может, просто завести попугая и с ним говорить». Я ответила то, в чем саму себя искренне старалась убедить: «Близость – это ценно. Да, это страшно, но очень ценно».

Мы вышли из кафе и пошли по шумной, мерцающей улице. Он задавал вопросы о том, что я жду от отношений и от мужчины рядом. Я рассуждала о совместном отпуске и плюсах общепита. Мы поговорили о режиме выживания, который когда-то включился и никак не мог перейти на паузу. А еще договорились сразу о трех вариантах для последующих встреч. Расставаться не хотелось – хотелось еще говорить. Ему пришлось прерваться на полуслове и совсем по-детски меня обнять – так, как обнимают дети нежданного маленького друга в песочнице. Каждый из нас написал сообщение благодарности за прекрасный вечер и о желании его повторить – в это воскресенье (точно), не поздно и не рано: чтобы продуктивно поработать и не расставаться надолго.

В субботу я пошла на литературный клуб. Мы обсуждали историю отношений зрелого мужчины и совсем юной девушки. Всю книгу он страдал, что уже совсем не тот пылкий любовник, как в молодости, расстраивался, а она дико переживала, ведь упорно не понимала, в чем дело. Я предположила, что герою нужно было искренне побеседовать с возлюбленной и поделиться проблемами и болью. Мой товарищ по клубу повернулся ко мне и объяснил, как тяжело мужчинам признаваться женщине, к которой испытываешь чувства, в своей слабости и тоске. Поразило это меня капитально. Вечером на семейном созвоне я пересказала мысль папе, он наклонился в мамину сторону и произнес: «Да, это верно. Потому что женщине бессмысленно что-то говорить, она все равно ничего не поймет». Я раздосадовано спросила: «А как же я?». «Ты – это другое», – ответил папа, но я-то знала: это для него я другое, а для кого-то та самая бывшая, которой бессмысленно что-то объяснять.

Потом захотелось войти в приложение и подтвердить завтрашнюю встречу. Оно не сразу загрузилось и словно не решалось мне показать, что моего собеседника и нежданного «друга по песочнице» здесь больше нет. Он удалил и нашу переписку, и свой контакт. Забавно, но только в этот момент я осознала, что не спросила про номер телефона и даже аккаунты в социальных сетях. Тянущая боль появилась в грудной клетке, ведь меня снова оставили и лишили человеческого тепла. Пальцы и мозг начали шерстить интернет – собирать по крупицам все известные данные о нем. Собрала я, в сущности, полезную вещь: знание того, что мне его не найти. Я постаралась угомонить обиду и увидеть солнце, которое никогда не унывало у меня над головой. Я дышала и верила в лучшее – в крошечное чудо, способное вернуть мне дружбу, возможность общения и понимания.

Через пару дней зачем-то я взяла его сувенир – домик с красной крышей – в руки и увидела на нем надпись на латинице. Решила ее перевести и случайно нашла свой рукотворный подарок на крупнейшем маркетплейсе – никто его вручную не изготовлял: если и изготовлял, то в далеком Китае и совсем не для меня. Я встала с дивана, вскипятила чайник и заварила пуэр. Я сжала крошечный самообман в ладошке и подумала, что к подаркам не придираются. В любом случае – я не троянцы, а деревянная фигурка не конь. Я подумала, что встреча сама по себе – это и есть дар, ведь встреча с кем-то близким становится общением с самой собой. А узнавать себя всегда полезно, пусть иногда и страшновато. Я обдумала все это и решила никогда и ни за что его больше не искать.