Курский адюльтер. Эпизод первый

Эпизод первый

Все имена и события в тексте являются вымышленными. Автор не несет никакой ответственности за возможные случайные совпадения имен, портретов, названий учреждений и населенных пунктов, а также какие-либо иные случаи непредсказуемого проникновения чистого вымысла в реальность.

Поезд «Санкт-Петербург — Курск» прибыл на перрон ровно в полдень, когда июньское солнце уже вовсю пекло асфальт, а местные голуби лениво переступали с лапы на лапу, разглядывая приезжих с провинциальным скепсисом. Вагон купе, где всю ночь пахло вяленой рыбой и застарелым табаком, наконец выдохнул наружу своих пассажиров, и в их числе — почетного гостя турнира высшей лиги, дуайена российского гроссмейстерского корпуса, экс-чемпиона мира по шахматам Александра Валерьевича Факова.

Факову в январе стукнуло шестьдесят. Цифра, которая для обычного человека означает пенсию и внуков, для него была лишь поводом сменить тактику: отныне он играл не только в шахматы, но и в собственную молодость. На нём был белоснежный костюм, купленный в бутике на Невском проспекте, и кепка «а-ля Стив Маккуин». Загорелое (солярий, три сеанса) лицо хранило выражение величия, а седоватая шевелюра была уложена с помощью лака, который, казалось, мог удержать даже падающий домкрат.

Но величие требовало жертв. И главной жертвой в этом представлении был его верный спутник в последнее время, обозреватель скандально известного журнала «Шахматный Сатирикон», толстяк с пивным брюшком, по прозвищу «Афромеевич». Настоящего его имени не помнил никто — даже он сам, когда был в подпитии, а в трезвом виде он всегда представлялся так: «Афромеевич, я — как конь: хожу буквой «Г», вечно не туда, зато всем весело». Внешность его и впрямь напоминала старого облезлого кота, которого перекормили сметаной: круглая голова с торчащими усами (небритость придавала ему сходство с дворовым мурлыкой), хитрые прищуренные глаза, которые даже сквозь козырек кепки видели всё, и неизменная улыбка Чешира, готовая в любой момент перейти в издевательский хохот.

Сейчас этот «кот» пыхтел, таща за Факовым два огромных чемодана на колёсиках, причём одно колесо предательски скрипело, словно жалуясь на несправедливость бытия. Сам Факов шествовал налегке, лишь с легкой сумкой, где лежали его любимый ноутбук «Acer» и фляжка с коньяком.

— Афромеевич, — не оборачиваясь, бросил Факов через плечо, — ты бы шевелился быстрее. Открытие через два часа, а мне нужно успеть произвести первое впечатление на местную элиту. И, между прочим, сколько раз я тебя просил: не сопеть так громко, ты портишь мою аристократическую ауру.

— Ах, простите, Александр Валерьевич, — просипел Афромеевич, вытирая потный лоб мятым платком. — Ваша аура, видимо, слишком тяжелая, поэтому чемоданы сами не идут. Но я, как верный оруженосец, готов служить. Только предупреждаю: если вы снова будете пытаться закадрить какую-нибудь юную шахматистку, я отказываюсь быть секундантом в этом безумном гамбите. Да и Евгений Александрович не советовал.

— Цыц! — оборвал его Факов. — Ты, старый котяра, просто завидуешь, что я даже в шестьдесят выгляжу как Юл Бриннер, а ты — как пешка на последней линии без вариантов. Скоро я покажу тебе класс. У нас тут, между прочим, играет и женская секция. И там есть одна телка из Костромы... Червиченко. Двадцать лет! Самый сок! И она, между прочим, уже посматривала на меня весной на мемориале Ботвинника. Я чувствую.

Афромеевич хмыкнул и так громко, что несколько голубей взлетели с перрона. Он ничего не сказал, но его взгляд говорил: «Ну-ну, старый козел, поглядим, как у тебя ферзь пойдет в атаку».

Гостиница «Русь» встретила их запахом капустного супа, хлорки и застарелого советского уюта. За стойкой администрации сидела дама с прической «эпоха застоя» и таким же выражением лица. Факов, сверкнув золотой запонкой, получил ключи от номера на третьем этаже с видом на автостоянку. Он сразу же распаковал свои вещи: на столе появилась доска с фигурами, ноутбук и много чего еще.

— Слушай, Афромеевич, — сказал Факов, поворачиваясь к нему с видом заговорщика, — через час открытие турнира. Ты будешь стоять рядом и делать вид, что записываешь мои гениальные мысли. Но главное — ты будешь свидетелем того, как я подкачу к Червиченко. Хочу, чтобы ты видел мою игру вживую, а не только в своих «сатириконовских» фельетонах.

— Ой, Александр Валерьевич, — вздохнул котоподобный обозреватель, — я бы лучше пирожки жевал в углу, чем смотреть на ваши брачные танцы. Но раз вы настаиваете — буду. Только учтите: если вы опозоритесь, я это запишу в блокнот с пометкой «для будущих поколений».

— Не опозорюсь, — отрезал Факов и, схватив со стола свою неизменную барсетку, вышел из номера с таким видом, будто направлялся на собственную коронацию.

***

Открытие турнира высшей лиги проходило в городском Дворце культуры, где пахло старой краской и пыльными кулисами. Сцена была украшена огромным баннером с шахматным конём, который, из-за небрежности монтажников, смотрел в противоположную сторону, создавая у зрителей устойчивое ощущение, что конь пытается свалить в закат. Организаторы что-то вещали в микрофон, но Факов их не слушал. Он сканировал зал своим орлиным взором, пока, наконец, не увидел её. Татьяна Червиченко стояла в самом углу, небрежно случая речь губернатора области Ханштейна. На ней было скромное, но облегающее платье тёмно-синего цвета, которое выгодно подчеркивало её молодость и свежесть. Рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались несколько непослушных прядей.

Факов, игнорируя выступление губернатора, который поздравлял шахматистов с «очередным рывком к мировому господству», решительно направился к девушке. Афромеевич, как верный оруженосец, шлёпал следом, но держался на почтительном расстоянии — чтобы не спугнуть добычу и одновременно чтобы ничего не пропустить.

— Танечка! — воскликнул Факов, приближаясь к ней с распростёртыми объятиями, словно они были старыми друзьями, а не случайными знакомыми с весеннего мемориала. — Какая встреча! Я уже начал думать, что вы меня избегаете. А вы, я вижу, уже успели захватить лучшую позицию для обзора.

Татьяна Червиченко подняла на него свои зелёные глаза, и в них промелькнула смесь удивления и лёгкого любопытства. Она была достаточно опытной, чтобы понимать, что от неё хотят, но достаточно молодой, чтобы находить это забавным.

— Александр Валерьевич, — улыбнулась она, — вы как всегда с напором. Я слышала, вы в этом турнире — главная звезда. Правда, говорят, что вы больше не играете, а просто украшаете собой мероприятие. Это правда?

— Клевета! — пафосно воскликнул Факов, прижимая руку к сердцу. — Я играю, ещё как играю! Просто я решил переключиться с классики на блиц, потому что в блице все решается быстро, как и в любви. Кстати, о любви... Танечка, я хотел бы пригласить вас на приватную встречу. Завтра вечером, после первого тура. Ко мне в номер. Я покажу вам кое-что интересное — нет, не шахматные этюды, а нечто более… интимное. У меня есть редкий коньяк, музыка, и я обещаю, что вы не пожалеете.

Девушка чуть наклонила голову, разглядывая его с ироничной усмешкой.

— Александр Валерьевич, а вы не боитесь, что я расскажу всем, как вы меня соблазняете? Мне, между прочим, двадцать, а вам — все шестьдесят. У нас разница в сорок лет. Это как играть с пешкой против ферзя — неравный бой.

— Ах, Танечка, — засмеялся Факов, стараясь, чтобы смех звучал непринуждённо, — в шахматах, как в жизни, важна не сила фигур, а искусство управления. Я вас уверяю, я — маэстро. Я научу вас таким комбинациям, перед которыми все эти сицилианские защиты покажутся детским лепетом. Ну что, договорились? Завтра в девять вечера. Я жду.

Татьяна, видимо, решила, что это безобидное развлечение — понаблюдать за старым чудаком, который мнит себя Казановой. Она пожала плечами и кивнула:

— Ладно, уговорили. Только без всякой грязи, хорошо? Приду, посмотрю на ваш знаменитый коньяк. Но если что — сразу уйду.

— Договорились! — радостно воскликнул Факов, чуть не подпрыгнув. Он галантно поцеловал ей руку, отчего она слегка покраснела, но скорее от смеха, чем от смущения.

Отойдя от неё, Факов подошёл к Афромеевичу, который всё это время стоял в углу, изображая из себя статую с блокнотом, и прошептал:

— Видел? Видел, как я её взял? Она моя! Завтра вечером будет великая битва. А ты, старый кот, завтра с самого вечера будешь гулять по Курску. Я сказал — гулять! И не смей показываться в номер раньше, чем я не позвоню. Я тебе скажу, когда можно вернуться. И сначала звони мне на телефон, а не вламывайся. Понял?

Афромеевич, пряча ухмылку в усы, почтительно склонил голову:

— Так точно, мой генерал. Я буду гулять, фотографировать памятники, кормить голубей и ждать вашего великодушного разрешения на возвращение. Только учтите: если вы опять облажаетесь, я буду вынужден написать фельетон «Гамбит старого льва, или как не надо соблазнять молодых шахматисток».

— Цыц! — шикнул Факов, но в его глазах уже горел огонь надежды.

Весь оставшийся день он провёл в нервозном ожидании, перебирал в голове сценарии, репетировал перед зеркалом в номере, как он будет раздеваться, как скажет ту самую фразу, которая должна сразить наповал.

Наконец наступил следующий день. Первый тур прошёл для Факова относительно удачно: он сыграл вничью с молодым дальневосточником, который потом долго удивлялся, как это старый дед смог устоять под его натиском. Но Факов был недоволен — он думал о предстоящем вечере. Ровно в семь вечера он начал подготовку. Он выгнал Афромеевича из номера, вручив ему тысячу рублей на такси, пирожки и прочие развлечения.

— Иди, старый кот, гуляй до одиннадцати, — скомандовал Факов. — И запомни: сначала звонишь мне! Если я не беру трубку — значит, я занят, и ты идёшь в бар. Не смей стучать, не смей подглядывать. Это приказ!

— Слушаюсь, мой повелитель, — с елейной улыбкой пропел Афромеевич, забирая деньги. — А если я позвоню, а вы мне скажете «приходи», тогда я зайду, да?

— Зайдёшь, если я скажу. Всё, вон! — и Факов захлопнул перед его носом дверь.

Оставшись один, он принялся за приготовления. Он зажёг электрическую свечу (настоящие были под запретом, но он нашёл китайский светодиодный аналог, который мигал тёплым светом), поставил на ноутбук плейлист с джазом (на самом деле там была смесь Бетховена и современного попсового шансона, но он называл это «эклектикой»). Разложил на столе шахматную доску, ради антуража, но его главное оружие лежало в тумбочке — коньяк «Арарат» и две рюмки. Он дважды перемерил свой костюм, но решил, что это слишком пафосно, и остался в белой рубашке, расстёгнутой на две верхних пуговицы, и брюках-чиносах. За час до назначенного времени он принял душ, побрызгался любимым одеколоном «Тореадор», от которого у него самого першило в горле, и начал ждать.

Ровно в девять раздался стук. Факов подскочил, как мальчишка, и, глубоко вздохнув, открыл дверь. На пороге стояла Татьяна Червиченко, переодетая в лёгкое платье в цветочек, с лёгким макияжем и той самой ироничной улыбкой, которая сводила его с ума.

— Заходите, заходите, дорогая! — засуетился он, пропуская её. — Как у вас дела? Не устали? Я тут, знаете, подготовил небольшую программу.

Она прошла в номер, огляделась, заметила горящую свечу и засмеялась:

— Александр Валерьевич, вы меня просто поражаете. Свеча, музыка, коньяк... Это что, попытка показать мне, что вы ещё ого-го?

— Именно! — подхватил Факов, наливая коньяк в рюмки. — Я хочу доказать, что возраст — это всего лишь цифра, как рейтинг Эло. Главное — это опыт и мастерство. И сегодня я вам это продемонстрирую.

Они выпили по рюмке. Потом еще по одной. Татьяна села на край кровати, а Факов начал кружить вокруг неё, как хищник вокруг добычи. Он чувствовал, как коньяк приятно разливается по телу, придавая ему смелости. Он решил, что больше нельзя тянуть: нужно действовать.

Он встал напротив неё, эффектно скинул рубашку, оставшись в одной майке, а затем начал медленно, с вызовом, расстёгивать брюки. Татьяна смотрела на него с весёлым интересом, неторопливо потягивая коньяк. Брюки упали на пол. Факов остался в своих семейных трусах в крупный горошек, но он не остановился. Он собрал всю свою волю в кулак, посмотрел прямо в глаза Татьяне и, зажмурившись на мгновение, единым движением спустил и трусы.

Его мужское достоинство, увы, не подавало признаков жизни. Оно свисало вниз, как пешка, которая решила, что восьмая горизонталь ей ни к чему, и осталась на месте. Но Факов уже вошёл в роль. Он выпрямился, подбоченился, придал лицу выражение сурового царя и прорычал тем самым голосом Ивана Грозного, который он репетировал в поезде:

— НА КОЛЕНИ, ЧЕРВЬ!

Он указал пальцем вниз, на свой безвольный орган, ожидая, что сейчас девушка падёт ниц и он будет праздновать победу. Но вместо этого Татьяна сначала замерла, уставившись на эту картину, а потом по её лицу расплылась широкая, искренняя и совершенно неуправляемая улыбка. Она попыталась сдержать смех, зажав рот ладошкой, но он вырвался наружу — сначала сдавленное фырканье, а потом настоящий заливистый хохот, от которого она даже поперхнулась коньяком.

— Ой, Александр Валерьевич! — выкрикнула она, сгибаясь пополам и держась за живот. — Да вы артист! «На колени, Червь»! Вы что, серьёзно думали, что эта ваша «пешка» сможет объявить мат моему королю? Да она даже превратиться не может! Посмотрите на неё — она спит, как в глубоком эндшпиле! Я пришла посмотреть на коньяк, а вы мне тут цирк устроили.

Она встала, вытерла слёзы, которые выступили от смеха, и, уже успокоившись, но всё ещё улыбаясь, взяла свою сумочку.

— Спасибо за вечер, правда. Я давно так не смеялась. Но, Александр Валерьевич, на будущее: если хотите произвести впечатление на молодую женщину, лучше пригласите её в ресторан, а не показывайте свои слабые места. Буквально. Всё, я пошла. Удачи вам в турнире, и советую сосредоточиться на доске, а не на этой, гм, атаке.

И она, даже не оглядываясь, выскользнула за дверь, оставив Факова стоять посреди комнаты в трусах на щиколотках, с обнажённым «оружием», которое так и не выстрелило. Он смотрел на закрытую дверь с таким выражением, будто только что проиграл партию, даже не сделав ход.

Через пару минут в кармане его пиджака завибрировал телефон. Это был Афромеевич — он звонил, добросовестно выполняя инструкцию. Факов, все ещё стоя в той же позе, взял трубку и услышал насмешливый голос:

— Ну что, мой генерал? Как прошло покорение? Уже можете принять донесение от своего верного оруженосца? Или мне ещё погулять?

Факов сглотнул и выдавил:

— Заходи, старый сатириконовский кот. Заходи, посмеёшься надо мной. Только не говори, что я тебя не предупреждал.

Через минуту дверь отворилась, и Афромеевич, ввалившись в номер, мгновенно оценил картину маслом: разбросанная одежда, пустая бутылка коньяка, электронная свеча, которая уже начала моргать (села батарейка), и Факов, стоящий в центре комнаты в одних трусах с абсолютно потерянным видом. Котоподобный толстяк поставил пакет с пирожками на стол, налил себе остатки коньяка и, плюхнувшись в кресло, с улыбкой Чешира спросил:

— Итак, Александр Валерьевич, что скажете? Я, как обозреватель, должен написать отчёт о вашем выступлении. Может, озаглавить: «Сексуальный цейтнот шестидесятилетнего экс-чемпиона»?

Факов медленно натянул трусы, сел на край кровати, взял оставшуюся рюмку и глухо произнёс:

— Это была всего лишь разведка боем. У меня есть ещё планы на Гольцман, Потапенко и Журавлеву. Ты ещё увидишь, как я возьму своё. Но сегодня... сегодня я принимаю ничью.

Афромеевич фыркнул и откусил кусок пирожка, приговаривая:

— Ну-ну, верю. Вы у нас игрок упёртый, как старый пень. Но знаете, я, пожалуй, всё-таки напишу в «Сатириконе», но в положительном ключе: «Факов блестяще провёл блиц-партию с молодой соперницей, но соперница предпочла сдаться без игры». Как вам?

Факов лишь махнул рукой, но в его глазах уже зажглась искра новой авантюры. Он знал, что завтра будет только второй день турнира, а значит, ещё много шансов реабилитироваться.