Мирзияев и Каримов

Или новая обёртка старой системы

30 августа действующий президент Узбекистана Шавкат Мирзияев посетит Мемориальный комплекс Ислама Каримова и отдаст дань памяти первому президенту страны. Подобные церемонии уже стали частью государственной традиции: имя Каримова официально увековечено, в Ташкенте действует научно-просветительский мемориальный комплекс, а в Самарканде создан мавзолей первого президента. Сам Мирзиёев неоднократно посещал эти места и возлагал цветы к могиле и памятникам Каримова.
На первый взгляд в этом нет ничего необычного. Любое государство имеет право сохранять память о своих бывших руководителях. Но в случае Узбекистана возникает принципиально другой вопрос: что именно нынешняя власть сохраняет вместе с памятью о Каримове?

И здесь ответ гораздо менее удобен для официальной пропаганды. Мирзияев — не реформатор в том смысле, в котором этот термин обычно понимается применительно к политической системе. Он не демонтировал каримовскую модель власти. Он не создал принципиально новую систему государственного управления. Он не отказался от самой логики сверхцентрализованного президентского государства. Он скорее продолжил эту систему, сделав её более современной по форме.
Где-то подправили фасад, где-то перекрасили стены, где-то подстригли газон. Появились новые лозунги, новые программы, новые концепции развития, новая риторика о справедливости, открытости, человеческом достоинстве и Новом Узбекистане. Но фундамент остался прежним: власть сосредоточена наверху, институты остаются зависимыми от исполнительной вертикали, а президентская администрация постепенно приобретает значение центра, стоящего фактически над всей политической конструкцией.
Это и есть главное противоречие эпохи Мирзияева. Каримова официально не критикуют — но одновременно от его политического наследия постепенно отказываются. Мирзиёев не объявляет своему предшественнику историческую войну. Напротив, государственная риторика подчёркивает его заслуги в обретении независимости, строительстве государственности и сохранении стабильности. Официальный мемориальный комплекс прямо позиционирует Каримова как основателя и строителя демократического государства и гражданского общества.

Но при этом возникает странная политическая ситуация: человек официально признан великим государственным деятелем, а созданная им система фактически нуждается в постоянном переименовании и перепаковке.
Мирзияев иногда позволяет себе косвенно дистанцироваться от отдельных элементов прошлого, но практически никогда не превращает эту дистанцию в системную политическую оценку эпохи Каримова. И это понятно. Открыто обвинять Каримова в нарушениях Конституции означало бы поднимать слишком много неудобных вопросов о преемственности самой власти. Ведь нынешняя политическая система выросла не на пустом месте.
Мирзияев сам оказался частью каримовской государственной машины. Он многие годы занимал высокие государственные должности и был премьер-министром при Каримове. После смерти первого президента именно Мирзиёев оказался человеком, который возглавил государство и получил возможность продолжить существующую политическую конструкцию уже под собственным именем.

Поэтому полное разоблачение каримовской системы автоматически означало бы неудобный вопрос: а где заканчивается Каримов и начинается Мирзияев? Именно на этот вопрос нынешняя власть предпочитает не отвечать.
Не звучит полноценной государственной оценки репрессивных практик прошлого. Не происходит открытого разговора о политических заключённых, цензуре, преследовании оппозиции, пытках, закрытости системы, коррупции и клановости. Ещё меньше говорится о трагических событиях в Андижане, ставших одним из наиболее болезненных символов каримовской эпохи.
Вместо этого формируется удобная историческая конструкция: Каримов — отец независимого Узбекистана, великий государственный деятель, создатель государственности и защитник стабильности.
Так гораздо проще. Потому что тогда не приходится отвечать на главный вопрос: если система была настолько неправильной, почему её основные механизмы пережили её создателя?

Есть и ещё один показательный момент. Политические эпохи любят создавать собственный язык. Каждая власть предлагает обществу не только новую экономическую программу, но и новый набор слов, лозунгов, концепций и исторических ориентиров.
При Каримове общество получало собственные книги, концепции и идеологические формулы. Одной из них был проект «Великое будущее Узбекистана». Сегодня вместо него существует другой набор понятий. Одно из главных — «Третий Ренессанс». Название изменилось. Лексика изменилась. Оформление изменилось. Государственная риторика стала другой.
Но механизм остался удивительно знакомым. Гражданину снова предлагают новый набор тезисов, книг, речей и правильных исторических интерпретаций. Государство снова объясняет обществу, каким должно быть его будущее и каким образом следует понимать прошлое.
При Каримове это был один официальный язык. При Мирзияеве — другой. Но сама привычка государства формировать единственно правильную картину прошлого и будущего никуда не исчезла.

Можно заранее представить, каким будет официальное выступление Мирзиёева у мемориала. Будут сказаны правильные слова о верном сыне Отечества, о государственнике, о человеке, сыгравшем огромную роль в истории независимого Узбекистана. Но в этой официальной картине почти наверняка не найдётся места для Андижана. Не будет подробного разговора о тех, кто погиб там.
Не будет разговора о Жаслыке и других символах репрессивной системы. Не будет разговора о пытках. Не будет полноценного разговора о политических преследованиях и запрете реальной оппозиции. Не будет разговора о цензуре. Не будет разговора о судьбах людей, чья собственность была отнята государством или связанными с ним структурами. Не будет разговора о коррупции и теневой экономике.
Не будет разговора о тех механизмах, благодаря которым государственная система позволяла узкому кругу людей получать огромные экономические преимущества.
Не будет полноценного разговора и о деле Гульнары Каримовой — истории, которая сама по себе стала одним из самых известных международных символов коррупции, политического влияния и огромных финансовых потоков вокруг узбекской элиты.
История государства в официальном исполнении превращается в тщательно отредактированный текст. Одни страницы увеличиваются до размера национального эпоса. Другие становятся мелким шрифтом. Третьи просто исчезают.

И вот здесь начинается самое важное. Мирзияев действительно изменил Узбекистан. Это невозможно отрицать. Но вопрос заключается не только в том, что изменилось, а в том, что осталось неизменным. При нём появились новые экономические возможности, изменился внешний образ страны, стала иной риторика власти, произошли заметные изменения в отдельных сферах государственного управления и внешней политики.
Но политическая система не превратилась в полноценную систему сдержек и противовесов. Президентская вертикаль сохранила ключевое значение. И более того — со временем она получила новые формы концентрации власти.
Особое значение в этой конструкции приобретает Администрация президента. В нормальной системе президентская администрация должна быть инструментом главы государства. В узбекской действительности она постепенно превращается в политический механизм, через который проходят важнейшие решения и кадровые процессы.

Возникает своеобразная сверхвласть — структура, которая формально находится внутри исполнительной системы, но фактически способна влиять на работу практически всех остальных институтов. И тогда возникает уже не вопрос о том, кто занимает президентское кресло. Возникает вопрос: насколько вообще самостоятельны остальные институты?
Есть и ещё более тревожная тенденция — усиление семейного фактора. При Каримове государственная система была тесно связана с фигурой самого президента и его ближайшего окружения. При Мирзияеве появляется риск другой модели: постепенного превращения политической власти в династический ресурс.
Особое внимание здесь неизбежно привлекает фигура дочери президента Саиды Мирзияевой. Её политическое влияние растёт, и это уже невозможно рассматривать исключительно как обычную карьеру государственного чиновника. Когда член семьи действующего президента получает всё более значимое положение в системе власти, возникает принципиальный вопрос: где заканчивается государственная вертикаль и начинается семейная вертикаль?
Если президентская власть передаётся не только через формальные институты, но и через семейные связи, страна получает уже не просто персоналистскую систему.

Она получает потенциальную династическую систему. И это намного опаснее, чем просто очередной сильный президент. Потому что тогда государственные институты начинают восприниматься как часть механизма сохранения власти одной семьи.
Поэтому визит Мирзиёева к мемориалу Каримова можно рассматривать не только как акт памяти. Это ещё и символ преемственности. Каримов умер, но каримовская система не умерла вместе с ним. Она изменила вывеску. Она сменила язык. Она стала говорить о человеческом достоинстве, справедливости, открытости и новом будущем. Но сама концентрация власти никуда не исчезла. Более того, она получила новые очертания.
И в этом заключается главная ирония узбекской политики. Мирзияев пришёл как человек, который обещал обновление. Но вместо демонтажа старого государственного механизма мы получили его модернизацию. Вместо окончательного разрыва с прошлым — его аккуратную переработку. Вместо исчезновения персоналистской власти — появление новой персоналистской конструкции.
Каримов был старым драконом. Мирзиёев создаёт нового. Этот дракон может выглядеть иначе. У него может быть другой голос, другой костюм, другие лозунги и другая риторика. Но если у него остаётся та же абсолютная власть, то принципиально меняется немногое.

У нового дракона будет своя история. Она может оказаться не лучше и не хуже той, что была при Каримове. Но при абсолютной власти цена ошибки становится абсолютной. Потому что когда решения одного человека определяют судьбу государства, ошибается не только человек. Ошибается вся страна.
Именно поэтому вопрос сегодня заключается не в том, сколько цветов будет возложено к могиле Ислама Каримова и сколько правильных слов будет произнесено у его мемориала.
Вопрос в другом: сможет ли Узбекистан когда-нибудь построить государство, в котором власть принадлежит не президенту, не его окружению и не его семье, а институтам и гражданам? Пока ответа на этот вопрос нет.
А значит, история продолжается. И идолопоклонение сохранится.