Грин, Ч. 3 гл. 10 Василий ссорится с Грином

Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть третья.
Глава десятая.
Василий ссорится с Грином.

 На следующий день я все еще был под впечатлением вчерашнего разговора с Грином.
Я думал о трудном пути писателя в литературе, о том, как горько складывалась его писательская судьба при жизни Грина и после его смерти, чувствовал настоятельную потребность сказать свое слово в его защиту.
Но было у меня еще и другое чувство.
Его можно назвать крайне противоречивым.
Как читатель я очень восприимчив к манере письма, к стилистике построения фразы.
Для меня “как написано” важнее того, “о чем написано”.
Я очень люблю у Грина его рассказы, где он приближается к канонической русской речи, разумеется, при использовании всей своей мощи изумительного писательского воображения. Здесь ему почти нет равных не только в русской литературе, но и в мировой.
Я знаю, что Грин всегда тщательно работал над словом.
Его “не русская” манера письма это результат не “неряшливого” отношения к слову, а очень выверенная специально разработанная личная писательская техника.
И тем не менее, в тех рассказах, где она особенно бросается в глаза, она меня “отворачивала” от Грина.
Взять хотя бы чудесный по замыслу рассказ Фанданго, где герой переносится из голодного обезлюдевшего Петрограда зимой 1921 года в майский жаркий день придуманного Зурбагана, а возвращается во времена нэпа в сытый многолюдный цветущий Петроград летом 1923 года, причем это временной и пространственный переход он совершил с помощью “конуса”, который помог ему “войти” в картину и таким же образом “выйти” из нее и вернуться из книжного мира в мир обычной повседневности.
Идея чудо как хорошо, но язык этого рассказа временами звучит для меня, не побоюсь этого слова, чудовищно.
Не успел я об этом подумать, как тут же в моей голове раздался возмущенный голос Грина
с его характерной хрипотцой.
– Вы забываетесь, молодой человек!

Хотя в середине девяностых я, конечно, давно уже перестал быть “молодым человеком”.

Грин в ярости продолжал:
– Что вы себе позволяете?! Кем вы себя возомнили? Может вы профессиональный литературовед? Если вы воспитаны на Тургеневе, Лермонтове, Куприне, Чехове, это еще не дает вам право судить мою писательскую технику!
Я не нуждаюсь в подтверждении правоты своей манеры письма ссылками на литературные авторитеты, но тот же  Константин Паустовский, книгу которого “Черное море”, по вашим словам, вы очень любили, говорил,  как, впрочем, и Корней Чуковский, и замечательный еще дореволюционный критик Горнфельд и советский   литературовед Вадим Ковский, что моя так называемая  “косноязычность,” синтаксические сломы, то, что кажется плохим переводом  с неизвестного иностранного языка – это на самом деле не ошибки, не неумение автора обращаться со словом, не его пресловутая неграмотность от недостатка классического образования, а сознательный прием, разрушающий речевые штампы и заставляющий слова вспыхивать новыми смыслами.
Даже мэтр советской литературы, ее пастырь и патриарх Максим Горький, первоначально принявший в  штыки мою манеру письма, особенно, по его словам, мой “корявый язык” много позднее смягчил свою оценку, хотя и не отказался полностью от нее.
Учите матчасть, дорогой коллега, волею судьбы, избранный мной в соавторы!

– Но, позвольте, дорогой Александр Степанович, иметь мне собственное мнение, не претендуя на истину. Никто не отзывался пренебрежительно о высказываниях Льва Толстого о  творчестве величайшего мирового английского драматурга  Уильяма Шекспира  только потому, что его оценка шла вразрез  с общепринятой.
Я требую большего к себе уважения!

– Извините, мой друг. Я погорячился. Вы ведь знаете мою вспыльчивость и нервный характер. Приношу вам свои извинения. Вы имеете полное право на свою точку зрения, как и я на отстаивание своего литературного метода.Ваша искренность, невзирая на лица и обстоятельства, делает вам  честь.
– Я принимаю ваши извинения, Александр Степанович. Строго говоря, в советской литературе не один вы нарочито писали таким якобы “корявым” языком.
Например, так писал Федор Панферов, читать “Бруски”которого вообще невозможно, Андрей Платонов, Борис Пильняк, Михаил Зощенко, даже Исаак Бабель свою “Конармию” написал таким “безграмотным” языком.У меня со всеми этими писателями сложились очень непростые отношения именно в силу моих литературных предпочтений относительно правил русского синтаксиса. Вы видите, я даже стал говорить  “вашим языком”.  С кем поведешься, – улыбнулся я.
– Но у них была другая задача. А у меня своя. Я так начал писать еще до семнадцатого года, а они только после.
– Здесь я согласен с вами, Александр Степанович.
Наша почти ссора перешла в академическую дискуссию о праве писателей тем языком, которым они предпочитают пользоваться.
– Совершенно верно, Василий. И знаете, что мне пришло сейчас на ум?
Напишите хотя бы несколько глав о Руэле своим собственным языком, в известных пределах конечно. Я обещаю не вмешиваться.
–Бог ты мой, Александр Степанович! Я ожидал, что после сегодняшнего разговора вы меня отстраните от написания книги как вашего соавтора, что я вообще потеряю ваше доверие.
– Нет, почему же, Василий. Напротив, я сегодня лишний раз убедился в правильности своего выбора.
Продолжайте нашу книгу пока самостоятельно.
А дальше – посмотрим.

И Грин отключился.
И я снова остался один.