Апология балагана

Есть соблазн полагать, будто политика — это искусство возможного. Так уверяют учебники, так повторяют люди рассудительные, так, наконец, утешают себя те, кому необходимо придать достоинство собственному страху. Но наблюдение за нравами последних лет — наблюдение холодное, почти клиническое, — подсказывает иную формулу: политика стала искусством смешного, возведённого в ранг государственного закона.
Не смешного светлого, очищающего, в котором человеческая душа, поскользнувшись на собственной гордыне, вдруг узнаёт себя и становится мудрее. Нет. Речь идёт о смехе тяжёлом, липком, ярмарочном; о хохоте, который не освобождает, а оглушает; о гримасе, принятой за лицо, и о кривлянии, которому толпа вручила печать легитимности.
Мы живём в эпоху, когда котурны трагиков сменены шутовскими колпаками с бубенцами. Вместо меча государственного мужа в руках — надувная губка, вместо державного жезла — резиновая курица. И самое странное, самое горькое в этом карнавале то, что публика, хлопая в ладоши новым арлекинам, всё ещё наивно спрашивает: отчего строгий храм государственности стал напоминать балаган?
Ответ лежит на поверхности, но именно поэтому его так трудно принять. Толпа любит сложные объяснения: они дают ей возможность спрятаться от собственной вины в тумане терминов. Между тем причина проста. Театр власти изменился не потому, что на сцену случайно забрёл один шут, а потому, что зрители сами перестали требовать от представления правды. Они предпочли спектакль ответственности, эффект — смыслу, мгновенное возбуждение — медленному труду исторической памяти.
Когда-то от властителя ждали не безупречной добродетели — это требование было бы слишком высоким даже для святых, — но хотя бы способности сохранять форму. Личина могла быть лукавой, речь — двусмысленной, поступок — жестоким; однако в самой власти присутствовало сознание её тяжести. Правитель мог обманывать, но не должен был превращаться в посмешище. Ибо тот, кто становится смешон в глазах подданных, утрачивает не только достоинство, но и сакральность и тайну, на которой держится всякая власть.
Ещё Макиавелли  замечал, что Государю позволительно прибегать к личине, но никогда не должно быть посмешищем. Ибо если правитель становится смешон, он перестаёт быть сакрален.
Власть нуждается в ореоле не меньше, чем храм нуждается в тишине. Стоит человеку на троне однажды показаться не страшным и не великим, а просто нелепым — и золотая ткань символов начинает расползаться. Сначала смеются над жестом, затем над голосом, затем над титулом, наконец — над самой идеей порядка. Так рушатся не стены, а расстояния. А когда между властителем и толпой не остаётся расстояния, государство перестаёт быть государством и делается сценой, где каждый зритель мнит себя режиссёром.
Но мы, дети века скорости и дешёвых зрелищ, перевернули старую формулу. Мы не просто допустили к трону шутов — мы вручили им скипетр как погремушку и решили, что свежесть лица способна заменить зрелость мысли. Нам наскучили люди, чьи слова требовали понимания; мы захотели героев, которых можно мгновенно узнать на экране. Нас утомила сложность мира, и мы принялись раскрашивать его крупными, кричащими красками, словно декорацию для провинциальной пантомимы.
Когда на авансцену истории выходит клоун, он не облагораживает политику своим присутствием — он приносит с собой собственную природу. А природа клоуна заключена не в веселье, а в примитивизации бытия. Он сводит сложную симфонию управления к трём аккордам пошлого фарса: враг, виновник, обещание. Он заменяет анализ выкриком, программу — лозунгом, государственную стратегию — набором жестов, рассчитанных на мгновенную реакцию.
Его искусство — не убеждать, а отвлекать. Пока зритель смеётся над очередной выходкой, где-то в тени исчезают вопросы. Вопросы о хлебе, законе, страхе, старости, войне, труде и будущем. Балаган потому и силён, что не требует веры: он требует лишь внимания. А внимание, отданное ему, уже становится данью.
Не следует удивляться, когда вчерашний фигляр, дорвавшийся до кормила, превращает государственный корабль в цирковую арену. Стоит ли пенять на зеркало, коли рожа крива? Вы сами рукоплескали его дешёвым антре; вы сами предпочли глубокомысленной скуке — истерический смех, трагическому катарсису — обезьянью ужимку, а тяжёлому разговору о судьбе — короткий ролик, после которого не нужно ни думать, ни помнить.
В этом и заключается величайшая победа балагана: он избавляет зрителя от обязанности быть взрослым. Перед лицом фарса не нужно принимать решений — достаточно выбрать сторону шума. Не нужно обладать убеждениями — достаточно иметь реакцию. Не нужно знать историю — достаточно знать последние несколько секунд. Балаган превращает гражданина в болельщика, общество — в аудиторию, а государство — в бесконечную трансляцию, где важнее всего не содержание происходящего, а число тех, кто смотрит.
Трагедия, однажды пережитая, возвращается как фарс. Но наше время пошло дальше. Сегодня трагедия не просто возвращается в смешном наряде — она рождается уже в гриме. Её колыбель стоит за кулисами, среди картонных декораций и мигающих ламп; её первые слова написаны рекламным слоганом; её смерть заранее снабжена музыкальной заставкой.
Мы живём в эру подобий власти. Перед нами движутся тени решений, образы управления, макеты величия. Вместо воли — клоунада, вместо стратегии — жонглирование пустыми лозунгами, вместо ответственности — искусно разыгранное удивление. Власть больше не обязана быть разумной: ей достаточно быть видимой. Она не обязана быть справедливой: ей достаточно казаться близкой. Она не обязана побеждать действительность: ей достаточно ежедневно побеждать экран.
Так возникает особый тип властителя — не тиран и не государственный муж, а артист собственной значительности. Он живёт в отражениях, питается аплодисментами, боится паузы. Его главная слабость — тишина: в тишине слышно, как за громким образом скребётся пустота. Поэтому он непрерывно говорит, жестикулирует, обещает, разоблачает, обличает и празднует. Ему необходима вечная сцена, ибо за её пределами он, быть может, не существует вовсе.
Прежние революционные мечтатели любили уверять, будто управлять государством способен всякий человек из народа. В этом утверждении была опасная, но всё же человеческая вера в способность обыкновенного человека подняться до высоты ответственности. Ныне же критерий отбора опустился до уровня посредственного артиста разговорного жанра, у которого за душой нет ничего, кроме набора гримас, отработанных перед зеркалом, и умения угадывать, какой жест сегодня вызовет самый громкий отклик.
И всё же обвинять одного шута — значит слишком легко оправдывать зрителей. Клоун не захватывает сцену в одиночку. Ему её строят, освещают, рекламируют и оплачивают. Его выносят на руках те, кто устал от достоинства, как от слишком тесного воротника. Его защищают те, кому приятнее смеяться над падением, чем задуматься, почему пол обильно натёрт воском. Его величие — это коллективная работа малодушия.
Мы сами сотворили себе этот цирк. Мы разучились ценить тяжесть короны и предпочли ей лёгкость колпака с бубенцами. Мы стали бояться строгих слов, потому что строгие слова требуют ответа. Нам приятнее, когда власть подмигивает, шутит, изображает простака и делает вид, будто государственные бедствия — всего лишь неудачно поставленный номер. Так человек, которого должны были бы страшить последствия, становится любимцем публики лишь потому, что умеет превратить последствия в повод для новой шутки.
Но всякий балаган однажды остаётся без света. Пыль оседает на красных занавесах, опилки темнеют, смех истончается и превращается в кашель. Тогда выясняется, что за расписным фасадом не было ни чудес, ни свободы, ни обновления — только плохо сколоченные подмостки, на которых слишком долго разыгрывали роль судьбы.
И потому, взирая на то, как некогда гордые институты власти превращаются в филиал провинциального варьете, не стоит заламывать руки в праведном гневе. Гнев — тоже удобная форма зрелища, если за ним не следует память. Вы пришли в цирк, господа? Так не сетуйте, что пахнет опилками. Вы сами выбрали это освещение, эту музыку, этот наряд и этот номер.
Наслаждайтесь клоунадой. Аплодируйте. Смейтесь громче, чтобы не услышать, как рушится декорация. Но помните: тот, кто платит за зрелище, отвечает не только за цену билета, но и за его убожество. А тот, кто однажды перестаёт хлопать, обнаруживает, что за пределами цирка всё ещё существует ночь — тёмная, строгая и настоящая.