***
АЗ
Сказать, что Маша обожала абажур, значит не сказать ничего. Этот элегантный колпак из черной шелковой ткани она носила повсюду, как траур, – на улице и дома, в гостях и на природе, тут и там. Она носила его не только для защиты от сглаза, которого боялась пуще глазных болезней, глазурованных изразцов и анютиных глазок, но и для создания вокруг себя ауры неузнаваемой никем блоковской незнакомки, овеянной флёром загадочности. Абажур служил залогом ее анонимности, безымянности и внутренней затаенности. Она опасалась, что какой-нибудь случайный прохожий – эксперт по женской психологии – нет-нет да и прочтет на ее лице муки давнего, глубоко укоренившегося в ней окаянного страха, связанного с тем, что слишком ранняя беременность, выпавшая на ее долю, и сделанный по настоянию родителей аборт, не прошли для нее бесследно. Выскобленное врачами из четырнадцатилетней Машиной матки нечто, к чему она, казалось бы, не имела никакого касательства, приняв в его зарождении лишь пассивную роль ясноглазой жеманницы, вот уже десять лет как является ей в страшный снах в образе яйцевидного абортированного абрикоса, этакого полнозрелого плода с тонкими ручками и ножками, злобно раздирающего на себе в приступе внутриутробного самобичевания желтую скоропортящуюся плоть мякоти и брызжущего во все стороны света и тьмы кровавой слюной протеста. После таких снов у Маши нередко опухало все тело. Она становилась похожей ростовую фигуру с машущими туда-сюда руками, раскачивающуюся, как плакальщица, из стороны в сторону по воле ветреных ухажеров. Тогда она, глядя на себя в зеркало, капризно фыркая и топоча ногами, сама ставила себе диагноз. «У меня абсцесс», – говорила она вслух таким голосом, как будто случилось что-то ужасное – например, авария на атомной электростанции. Однако Саша – ее муж, о котором речь еще впереди, утверждал обратное: «Нет, Маша, – настаивал он, – у тебя типичный авитоминоз. Тебе, по-видимому, не хватает витаминов. А витаминам не хватает тебя. Ты их не любишь, но зато они любят тебя. Отдайся им – и ты быстро придешь в себя». Саша разбирался в подобных вещах лучше Маши, потому что был неплохим экспертом по части женской физиологии и не носил на голове никаких абажуров. Но не надо быть ЛОРом, чтобы по гнусавому голосу Маши, по тому, что рот у нее не закрывается даже по ночам, а храп мешал спать соседям этажом выше и двумя этажи ниже (да и память у нее с каждым днем становилась все хуже и хуже), сделать далеко идущий в терапевтическом плане вывод: у Маши аденоиды. Причем аденоиды размером с айву. Когда Саша наконец догадался об истинной природе недомоганий Маши, он предложил ей удалить эти аденоиды в домашних условиях, благо всяких разъясняющих справочников и энциклопедий у них дома было предостаточно, чтобы попытаться самостоятельно, без сучка и задоринки, провести эндоскопическую аденотомию самым обычным способом – с помощью классической кюретки. «Нет! – в пантомиме ужаса воскликнула Маша, – лучше смерть в объятиях Водяного!» И хладнокровно подошла к цельностеклянному, размером с домашний кинотеатр аквариуму, в котором, если хорошенько присмотреться, где-то в мрачных глубинах, среди валлиснерии спиральной, людвигии, сагиттарии, эхинодоруса, болотоцветника, пузырчатки, циперуса и другой аквариумной флоры, лежал, не подавая признаков механической жизни, неизвестно зачем и кем туда положенный счетчик воды, то есть водяной счетчик, а вокруг него водили свои хороводы плятипецилии, гуппи, моллинезии, меченосцы, кометы и вуалехвосты; Маша немного постояла, подумал о чем-то своем, то есть о чем-то непостижимо-женском, затем сняла с себя всю верхнюю одежду, все нижнее белье, сняла с головы абажур, сняла серьги, кольца, цепочку и другие аксессуары, положила всё на стоявший рядом журнальный столик и, как если бы собиралась прыгнуть с трамплина в водную гладь бассейна, по-спортивному сгруппировалась и, вообразив себя многократной чемпионкой по прыжкам в воду, решительно окунула давно немытую голову в аквариумную мини-пучину, чая только одного – уйти на дно морское, и жалея лишь о том, что нет камня на шее, чтоб уж наверняка захлебнуться, утонуть взахлеб, так сказать, а обнаруженные у нее недавно камни в почках не столь велики, как камни для саун и бань, чтобы помочь довести задуманное до конца. Сколько раз уже Саша спасал Машу от необдуманных, по-детски импульсивных поступков. «Маша, милая моя Маша, ну сколько же можно мне вытаскивать тебя с того света, – строго повторял он каждый раз одно и тоже. И ведь действительно спасал ее. Ему проще было спасти ее от утопления, чем от вялотекущего алкоголизма, которым она страдала не меньше, чем он. Однако Саша немного лукавил, когда придавал своему голосу некоторую строгость, ибо он – откроем небольшой секрет – никогда не бросался спасать ее тут же, немедля: он хитроумно выдерживал паузу, скрупулезно следил за ходом секундной стрелки, не торопился бросать ей спасательный круг, не звал соседей на помощь, не звонил в службу спасения. Так и сейчас, выключив воздушный компрессор и дождавшись момента, когда она достаточно наберет в легкие воды, Саша подошел к уже начавшему медленно оседать на пол стройному, как древовидное алоэ, телу Маши и, поддерживая его, как слабый стебель алоэ поддерживает подвязанная к нему для опоры палочка, обхватил это тело обеими руками, уложил аккуратно спиной на мягкий ковер и принялся – с легким возбуждением в руках и ногах – оттачивать на Маше технику искусственного воздыхания, главный этап которой – использование метода «рот-в-рот» – был прелюдией к той кульминации, ради которой и разыгрывался весь этот домашний спектакль с утоплением. После очередного «спасения» утопающей в болезнях и горестях несчастной лже-Офелии и последовавшими вслед за тем орально-генитальными ласками, Саше и Маше не оставалось ничего другого, как не мешкая забраться в альков, занимавший большую часть однокомнатной квартиры и представлявший из себя как бы продолжение – за счет замысловатого расположения кривых зеркал – единственной бывшей в их распоряжении жилой комнаты куда-то в глубину, в перспективу зазеркалья, в пустующую комнату соседей за стеной, а может, в дом по соседству, или вообще в другое измерение, в иные пространство и время, где они терялись друг в друге настолько, что не могли уже разобрать, кто они на самом деле: не ароматическое ли саше Саша, не папье-маше ли Маша. Он словоблудил в ее межножье. Она рукоблудила у него в паху. Ее множественный язык, как листья амариллиса, доводил Сашу до такого иступленного состояния, до какого доводит ток в 1 ампер, проходящий через тело экспериментального человека, не боящегося ничего на свете. Они оба сгорали, как запачканные мазутом фениксы, и восставали из пепла, как несгораемые плиты «Гефест», запертые в сейфах смертных своих оболочек. После брачных игр, чьей длительности позавидовали бы русские соболи и египетская саранча, Маше непременно хотелось принять тропический душ и съесть чего-нибудь тропического. Чего-то такого, чего в данный момент не было у них дома. Чего-нибудь типа ананаса. И тут наступала очередь Саши притворяться больным и несчастным, посыпать голову пеплом и жаловаться на жизнь, потому что идти искать ананас в три часа ночи большого желания у него не было. «Маша, – говорил он, – мне кажется, я заболел ангиной. Посуди сама: у меня температура, как в жерле действующего вулкана, мне больно глотать шпаги и пушечные ядра, я чувствую, что мои миндалины краснее, чем фонари в Амстердаме. Давай я тебе лучше принесу из холодильника мандарин, сам его почищу и положу тебе в ротик». Но Маша уже заснула. Она спала сном младенца. К утру Сашины симптомы, указывающую на разыгравшуюся не на штуку детскую хворь, конечно, пройдут. В отличие от Маши Саша всегда быстро поправляется. А вот Маша, Маша наверняка обнаружит у себя с утра ангиому. И только умело подобранный ансамбль в одежде (сочетание несочетаемых предметов сказочного гардероба, соединяющих воедино образ Красной Шапочки и образ Бабушки) поможет ей на время забыть, как не повезло ей выйти замуж за Сашу Волкова, который даже не может объяснить ей по-человечески, чем антибиотики отличаются от антисептиков и с чем их есть; не может приготовить антрекот, когда она со слезами на глазах просит его об этом. Ему, видите ли, мерещится в этом слове призрак домашнего кота, который пару лет жил у них в квартире; несмотря на свои кошачьи габариты, он занимал довольно много места, а вдобавок ко всему постоянно гадил по углам, а по ночам кричал как оглашенный, поэтому Саша решил избавиться от усатого тирана, как избавляются порой родители от взрослых детей, никак не желающих съехать от них, найти себе съемную квартиру или взять жилье в ипотеку: он придумал для кота отдельную жилплощадь: он прочитал где-то, как соорудить в коридоре под потолком антресоли, что делят этаж на два полуэтажа и дают квартире дополнительный объем и квадратные метры, на которых, помимо кота, можно заодно разместить загромождающие прихожую велосипед, чемоданы с одеждой, тюки с постельным бельем, старую радиотехнику, тазы, самовар, бочки, банки, пианино, лыжи, надувную лодку, матрас, швейную машинку, сломанный пылесос, удочки, охотничье ружье и другие предметы быта. Переселившийся однажды на антресоли кот больше не беспокоил Сашу и Машу. Кота с тех пор больше никто не видел. Видимо, по причине загадочного исчезновения кота, Саша начал подозревать, что внутренняя площадь антресолей, несмотря на их кажущуюся для внешнего наблюдателя компактность, куда больше, чем площадь всей их квартиры. Иначе было не объяснять, как туда поместился весь тот домашний хлам, для которого мало было бы не только одного гаража, но и всего гаражного кооператива. Саша стал подбивать Машу самим переселиться туда. Но Маша не соглашалась с ним, потому что всецело доверяла своим глазам. А глаза ей говорили о том, что на антресолях если кто и может жить, то только отжившие свой век вещи и провинившиеся чем-либо перед своими хозяевами домашние питомцы. Тогда Саша принял решение самостоятельно забраться на антресоли и исследователь его каверну со страстью новоявленного ученого-спелеолога. По приставной лесенке он залез на антресоли, вытащил оттуда пару громоздких вещей, мешающих пробраться внутрь, прополз по-пластунски несколько десятков метров, еще чуть-чуть, еще – и на полдня куда-то пропал, как в водопроводную Лету канул, как будто в канализацию провалился. Вернулся Саша назад страшно довольный, с бутылкой дорого коньяка в правой руке и апельсином сорта «Вашингтон Навел» в левой. Он поведал Маше, что антресоли представляют из-себя чуть ли не Кносский лабиринт, только без Минотавра внутри, со множеством выходов к антресолям других квартир. Как у него получилось смастерить такое сооружение из нескольких деревянных брусков и досок, он сам до конца не понимает. Причем несколько исследованных Сашей квартир оказались почти как две капли воды похожи на их квартиру. И там тоже были антресоли. Маша не поверила его россказням про расширяющийся во все стороны, как вселенная, антресоли, но от чужого апельсина и коньяка не отказалась. Глядя на вымытый ярко-оранжевый круглый плод, Маша не могла не отметить про себя, что имеющаяся на апельсине углубленность в виде пупка точь-в-точь такая же, как и у нее на животе. И тут вдруг она выронила апельсин, схватилась обеими руками за живот и с криком «Мамочка!», как пьяная, повалилась на пол. А спустя минуту прохрипела сквозь зубы: «Боже, Александр, мне кажется, у меня аппендицит!» Глядя на страдающую от колик Машу, Саша запаниковал, но быстро взял себя в руки и хладнокровно заявил жене: «Что ж, Маша, по всей видимости у тебя действительно аппендицит, и мне не остается ничего другого, как взять на кухне какой-нибудь нож почище и удалить его тебе точно так же, как я уже проделывал это не раз с другими женщинами, что были у меня до тебя. Итак, ты готова?» Маша, как великовозрастная кукла, которую уронили с третьего этажа жестокие кукловоды, разнюнилась и с кислой миной на лице сказала по-пионерски: «Всегда готова». Продезинфицировав себе руки антисептиком и угостив Машу просроченными антибиотиками, Саша, как опытный хирург широкого профиля и хилер по совместительству, нащупал червеобразный отросток правее и ниже пупка апельсина «Вашингтонский Навел». Затем Саша сделал умозрительное УЗИ, МРТ и КТ. Сфокусировавшись на апельсине и поочередно моргнув левым и правым глазом, он изучил полученные результаты, плюнул на ладони, растер и быстро снял с апельсина кожуру, послойно рассек кухонным ножом брюшную стенку сочного плода, оценил состояние мякоти, обнаружил искомое и, не мешкая, удалил воспаленный аппендикс. Прооперировав апельсин, Саша, в сущности, прооперировал и Машу, потому что между фруктом и Машей, по всей видимости, имелась сверхъестественная связь, выражающаяся через сходство пупка Маши и пупка апельсина, а согласно первому принципу симпатической магии – «подобное вызывает подобное», – сформулированному еще в конце 19 века британским антропологом Джеймсом Фрезером в своей немало наделавшей шуму в буреломе мирового невежества «Золотой ветви», – успешно проделанную операцию по удалению аппендицита у апельсина можно приравнять к успешному удалению такового у пациентки Маши Волковой. Маше почти сразу полегчало. Отхлынувший было, как от яблока Симиренко, румянец снова вернулся к ее грушевидным щекам. Вслед за тем вернулся и зверский ее аппетит. А так как прооперированный апельсин по понятным причинам есть было строго запрещено, дабы не спровоцировать нечто еще более ужасное, чем разъедающая внутренние органы прожорливая раковая опухоль, то доктор Саша прописал своей пациентке Маше обычную жидкую овсянку и строгий постельный режим. Чтобы Маша не скучала одна в постели (доктор Саша полежал бы с ней рядом, поразвлекал бы ее, но его страшно тянуло поскорее вернуться на расширяющие сознание антресоли), он посоветовал заняться ей аппликацией. От аппликации она отказалась, сказав, что ей никогда не превзойти в хитрости и мастерстве такую одаренную актрису, как Пенелопу Крус, умеющую бесконечно плести интриги нитей и штопать древнегреческие носки любовникам Одиссея. Лишний раз убедившись, что в школе на уроках труда Маша не подавала даже малейших надежд на то, что станет когда-нибудь домовитой хозяйкой, а уроки истории и литературы пропускала по причине постоянных болезней, Саша не стал ее поправлять в том смысле, что а) аппликация – это все же одно, а кройка и шитье – совсем другое, б) между древнегреческой Пенелопой и одаренной испанской актрисой пролегает пропасть в несколько тысяч лет, и наконец в) специализация Пенелопы вовсе не связана с таким сугубо безыскусным ремеслом, как штопка каких-то там – пусть и не абы чьих, а родного мужа – носков. Он не стал поправлять ее, потому что боялся, что домашней аптечкой, купленной пару лет тому назад от нечего делать и с содержанием которой все еще не ознакомился, все-таки придется воспользоваться незамедлительно, ибо он ясно видел – не мог не видеть, – что живот Маши после недавнего рандеву в алькове растет прямо на глазах. А Маша изо всех сил делает вид, что не замечает этого: закатывает глазки, смотрит на люстру, в потолок. Но как было не заметить, что самый натуральный арбуз ранних сортов вызревает у нее в животе. «Смогу ли принять я роды, – спросил себя Саша. – За что там дергать-то надо, когда отойдут околоплодные минеральные воды и начнутся предродовые схватки? Неужели за плодоножку? Стоит ли освежить в памяти сказку о репке, чтобы, по аналогии, вытащить из Маши арбуз? А когда родится на свет «Шуга Бейби» – что нам с ним делать, с этим шаровидным темно-зеленым человечком с едва заметными тигриными полосками по всему телу?» «Как что делать? – прочитала Маша мысли Саши, оформленные, как в комиксе, в виде облачка с текстом. – Засолить! – вот что делать. Но сначала сахарного малыша следует выпростать на свет божий, вымыть и уложить в бочку, засыпать раствором соли и выдержать пару дней, а затем уже поместить на хранение в подвал или ледник. Разве не так написано в одной из твоих энциклопедий?» Надеялись, что родится на свет арбуз-карапуз, чудо-ягода, а родился – самый настоящий артишок. У Саши шок. У Маши вдвойне шок. Посмотрели на него и отпрянули в ужасе, ахнув. «Ну, головка есть – уже хорошо, – сказал Саша, якобы в утешение им обоим. – Плохо то, что при комнатной температуре артишок живет не больше 2-3 дней, а при температуре от 0 до +1 градуса по Цельсию – 3-4 месяца. Можно положить его в холодильник, раз такие дела. А там придумаем, что делать с ним дальше». На следующий день Маша предложила Саше, имея в виду артишок: «Давай отварим». Саша, в свою очередь, настоял на своем: «Зафаршируем». А тут еще на днях Саше пришло письмо от старого друга. Друг этот который год спрашивает у него: «Как у вас там дела в Асбесте?» Саша по-дружески ежегодно отвечает ему буквально следующее:
Ты вот тут все спрашиваешь меня, как там у нас дела в Асбесте. Друг мой, ну что тебе ответить на этот твой письменный вопрос. Изложу, пожалуй, как оно обстоит все на самом деле. В то время, как Магнитогорск задыхается от свинца, Норильск от диоксида серы, а Череповец от сероводорода, у нас тут в Асбесте, слава богу, все как у людей, правда, у людей второго, если не третьего, так сказать, сорта. В общем, особо не жалуемся. Ну, то есть, жалуемся, конечно, бывает, жалуемся на острое недомогание, быструю утомляемость, бледность лица, сердечную недостаточность, на бронхиальную астму, на атерому. Ну хоть галлюцинаций нет, и на том спасибо. На аппетит вот зато не жалуемся. Жалуемся на бородавчатые выросты на ногах и руках, на кукушкин лён в ушах, на пыльные седые кудельки в носоглотке и легких. А чего не жаловаться, жалуются же люди на плохую погоду, на злую тещу, на дороги скверные. На кашель жалуемся, да, на утолщение фаланг пальцев рук тоже жалуемся. Ты ведь знаешь, на краю какого карьера стоит наш город. Но мы с женой все еще живы, живы, курилки! Маленько в пыли все, так что ж с того. Не думаю, что открою тебе военную тайну, если скажу, что карьер за последние годы как-то уж слишком раздался вширь и вглубь; уральские старатели не в силах сдержать его в прежних геологических рамках. Ситуация, кажется, выходит из-под контроля. Карьер, словно огромный прожорливый организм, растет теперь не переставая, пожирая на своем пути не только человеко-часы, отданные на его разработку, но и окружающую его местность, буквально вгрызаясь в нее белозубо всеми своими БелАЗами, экскаваторами, буровыми станками и прочей клыкастой спецтехникой. Иногда я спрашиваю себя, сколько уже было до сего момента поселков отдано ему на «съедение», сколько ЛЭП им пережевано, железных дорог перемолото, вагонеток уписано и много всего остального, кирпичного и стального, слопано. Считал ли кто? Не далек тот день, когда наш город станет одним из блюд в меню этого гаргантюанского карьера; он проглотит его вместе со всем его населением, основной массе которого не к кому бежать, некуда податься. Проглотит, рыгнет – и только асбестовые волокна пуще прежнего поднимутся султаном пыли над тартаром днища его и развеются ветром на все четыре стороны. Но кто знает, а вдруг мы, асбестовцы, обретем на дне карьера второе дыхание, причастимся таинства другой формы жизни, жизни на основе гидросиликата магния, например; но сначала свернемся в тонкие полые трубочки-фибриллы, умрем как полагается, чтобы, спустя энное количество тысячелетий, воскреснуть из мертвых, восстать из бездыханного вещества и стать существами нового, обогащенного поколения, с неразрушимым полимерным скелетом, с волокнистой несгораемой плотью, с неугасимым кремниевым мозгом, стать саламандрами, живущими в огне адском и негасимом. Неужто за годы жизни в Асбесте, за годы работы в экстремальных условиях, мы не впитали в себя достаточно «горного льна», чтобы сделать его законной частью себя. Ввиду страшной перспективы оказаться целиком поглощенными карьером, радужных надежд на стабильное будущее никто среди местного населения не питает. Настанет момент, когда городские власти запустят город настолько, что он раньше времени превратится в город-призрак, привлекательный лишь для сталкеров и шаманов разных, в город, отданный вкупе со всеми своими вагонетками, времянками, камнями и техникой на заклание расширяющемуся по экспоненте карьеру. По экспоненте, удивишься ты? Да, отвечу я. География его расширения со временем будет только расти. Карьер разработан уже настолько, что люди ему для дальнейшей его разработки вряд ли потребуются. Когда-нибудь – и момент этот не за горами! – весь Урал погрузится в эту гигантскую асбестовую яму. После Урала на очереди окажется Западная Сибирь и Поволжье, Русский Север и Восточная Сибирь, Юг и Центральная Россия, Дальний Восток и Крайний Север. Мрачные мысли, согласен, мрачные. Как волокна асбеста не дают покоя моим легким, глубоко оседая в них, угрожая заменить легочную ткань фиброзной, так слово «асбест», а точнее сочетание слов – «хризотил-асбест», глубоко засело мне в мозг, и, будучи не в силах дать отпор этому наваждению, я теперь все чаще (особенно по вечерам) развлекаю себя тем, что переставляю буквы в слове «хризотил-асбест» таким манером, чтобы получилось новое слово. Пока что у меня выходят только неполные анаграммы. Но я нахожу в таком невинном занятии какую-то особую миссию, порученную мне свыше. И так и этак играю я с этим «хризотил-асбестом». Играю не просто словами, но образами слов. То Христос мне мерещится в сочетании этих слов, то некий таинственный Стилизатор хочет пожать мне руку, то какие-то Строители уговаривают меня Изобрести Бластер, то город Солсбери вырастает передо мной за окном на руинах Асбеста, то, наоборот, болгарский портовый город Силистра появляется на развалинах Солсбери, то вдруг в ванне с водой, где лежу я, оживают вымершие давно окаменелые Трилобиты и ползут по мне, и ползут… то какие-то Зрители пытаются Изобрести Реостат, а некая Беатрис, спев Либретто, не может найти Браслет из Хризолита. Вот такие у нас дела в Асбесте, друг мой. Других вестей у меня для тебя нет. Не дай бог, конечно, жить в таком городе таким утонченным людям, как тот же Берлиоз, о котором ты мне рассказывал, или, к примеру, Россетти, о коем я сам где-то читал. Нет, им тут никак не выжить. Не выжить здесь и тебе, мой милый. А вот мне здесь живется все-таки хорошо, не жалуюсь. Чего жаловаться-то? Вся страна скоро станет как один большой Асбестовский карьер. Но разве это плохо, подумай? Найдутся ведь еще мастера на нашей неоглядной земле, что сошьют из асбестовой пряжи белоснежную скатерть-страну. И что бы там ни пролилось на нее из небесных коварных чертогов, какие бы ни обрушились на нее серные дожди и ракеты класса «земля-земля», какой бы кровью в очередной раз не умылась Родина наша, всегда найдется на просторах ее такой предприимчивый уральский промышленник, что сумеет удивить любого царя-батюшку, любого императора и властелина, диктатора и тирана. Брось, – скажет новый Демидов старому самодержцу, – вот эту вот белоснежную скатерть-страну со всеми закопанным в ней черными и цветными металлами, со всем ее Черным морем и черным золотом, со всей ее Красной Армией и Красной площадью, брось, – говорит он, – брось ее хоть в вечно живой огонь космоса, мерно возгорающийся и мерно угасающий, хоть в жаркое пламя войны брось, хоть в жерло действующего вулкана иль в самую геенну огненную, – ничего с ней не будет, увидишь, ничего не случится со скатертью, прокалишь ее, остудишь хорошенько – и снова будет она как новая, пользуйся, государь, на здоровье...
Но вернемся к Маше. Маша в последнее время очень полюбила одежду из атласа. Платья из этой скользкой ткани, в достаточном количестве имевшиеся у нее, давали ей то чувство половой раскрепощенности и свободы, которого вряд ли добьешься путем простого обнажения перед кем-либо. А в атласе она чувствовала себя даже более голой и гибкой в вопросах морали, чем ей хотелось бы быть на самом деле. Бывало, она выходила летними утрами в одном из своих вечерних платьев на проспект Ленина, когда спешившим по своим делам людям было не до ее внешнего вида, и длинный многометровый атласный шлейф вечернего ее платья, незримой радиоволной скользивший вслед за ней, как тень от бегущего по небу газопылевого облачка, не оставлял ни малейшего шанса тем торопыгам, что случайно наступали хотя бы на краешек этого шлейфа, сохранить душевное равновесие и не поскользнуться. Наступая на шлейф, они поскальзывались и падали, ломая себе конечности и, конечно, получая сногсшибательные ушибы. В лучшем случае, им не оставалось ничего другого как прыгать, ковылять и ползти до ближайшего травмпункта, в худшем – дожидаться кареты скорой помощи. Велосипеды, чьи колеса тоже наезжали порой на ее разметавшийся и подметающий улицу не хуже дворника шлейф, мгновенно теряли сцепление с дорогой и сбрасывали своих незадачливых сорвиголов с места в карьер. Где бы в своем атласе ни появлялась Маша, она всегда оставляла позади себя с десяток стонущих, ахающих и охающих от вывихов, ран, ссадин, растяжений, разрывов и сотрясений страдальцев поневоле. Впрочем, однажды нашелся один такой умник, что умудрился, точнее – осмелился умудриться, схватить Машин шлейф руками, облаченными предварительно в ежовые рукавицы (голыми руками у него это вряд ли бы получилось); схватив его, ему достаточно было чуть потянуть край этого трена на себя, чтобы стать свидетелем (наравне с группой других ротозеев) небывалого зрелища, сравнимого по силе своего эстетического воздействия на публику с эффектом, произведенным без малого тысячу лет назад на жителей английского города Ковентри появлением на улице обнаженной леди Годивы. Правда, в отличие от жителей Ковентри, никто из асбестовцев глаза не зажмурил и не отвернулся от Маши. Наоборот, все засвидетельствовали сие событие глазами своими и камерами телефонов своих и готовы были документально его подтвердить, дабы история Машиного бесчестия, связанного с прилюдным ее обнажением средь бела дня, не осталась только красивым уральским сказом в духе Баженова. Да, платье соскользнуло с Маши с такой легкостью, с какой мини-юбка превращается в балетную пачку в руках умелого эротомана. Обнаружив себя на две трети разоблаченной, Маше с распущенными волосами под гордо носимым на голове абажуром ничего другого не оставалось, как тотчас вернуться домой и обо всем случившемся со слезами счастья на глазах рассказать мужу. Саша, внимательно выслушав Машу, не мог придумать ничего лучше, как собрать все Машины атласные шмотки в одну текучую кучу белья (собирая их, они выскальзывали у него из рук, норовя ускользнуть от задуманной над ними расправы, как горстка только что выловленных в пруду линей), сложить их в ванну, залить ацетоном и посмотреть, что из этого выйдет. А так как ацетон прекрасно растворяет ацетатную шелковую ткань, то ничего сверхъестественного из этого не вышло. Получившееся месиво по цвету и консистенции напоминало ацидофилин – диетический молочнокислый продукт, приготовленный из целлюлозы путем сквашивания его уксусной кислотой, серной кислотой и ацетоном. И если бы не отвратительный запах этого питательного во всех отношениях продукта, то его можно было бы разлить по стеклянным бутылкам, хорошо закупорить и хранить в холодильнике до лучших времен, хранить вдали от огня, от органов дыхания, зрения, размножения и пищеварения.
БУКИ
Маша и Саша по вечерам частенько закатывали дома бурные сцены, перевести которые на язык живописи не осмелились бы даже такие закоренелые знатоки традиционных семейных ценностей, как К. А. Коровин («За чайным столом»), Б. М. Кустодиев («Утро»), И. С. Куликов («Семья лесника»). Они ссорились в том числе из-за того, что не могли договориться, какой заваривать чай, черный или зеленый, китайский или цейлонский; ведь чайник у них только один на двоих и чай нужно выбрать тоже какой-то один. А ввиду того, что дома могло вообще не оказаться никакого чая, ссора эта грозила перерасти в спор за право пользования той или иной вилкой или ложкой, за право первым сходить в туалет, первым открыть холодильник или включить/выключить свет в прихожей. Самое опасное время для выяснения отношений было, конечно, утро. Утром лучше разбивались чашки, они разбивались на более мелкие части, чем вечером, утром ярче поблескивали вымытые и наточенные накануне ножи, острее казалось лезвие бритвы, а оголенные провода, какой уже месяц торчавшие из сломанной розетки, как жала электрических скорпионов, лишь ждали момента, когда чья-нибудь рука прикоснется к ним и получит заряд бодрости на весь день, если не на всю жизнь. Чего катастрофически не хватало им в жизни, так смены обстановки. Причем замена старой мебели на новую уже не сулила перемен к лучшему. Маша не раз говорила Саше: «Если бы ты был лесником, мы бы жили в лесу и у нас была бы большая семья из диких зверей». Но Саша на такую большую перемену не соглашался. Трехмерную картину их жизни не заключить ни в какие рамки, для них невозможно выбрать по вкусу багет с богатым художественным орнаментом. Ее нельзя просто повесить для красоты на гвоздь и любоваться в любое время дня и ночи. Их семейную жизнь обрамляли ничем не примечательный напольный и потолочный плинтус – и этого было достаточно для той диорамы, где основные батальные семейные сцены разыгрывались на фоне поблекших от времени обоев и наглухо задернутых штор. После того, как все атласные платья Саша уничтожил, Маша перешла на одежду из байки. Потому что ничего лучше выдумать не могла. Сработанный из грубосуконной ткани с начесанным ворсом с лицевой стороны, материал этот не давал ее рукам расслабиться ни на минуту. Дело в том, что у нее была аллергия на байку. Особенно на байковую пунцовую пижаму с синим штампом одной из тех психиатрических больниц, где она в молодости проводила большую часть свободного от учебы времени за чтением «Мастера и Маргариты», примиряя на себя разные социальные роли: то роль мастера спорта по карате, то мастера по бровям, то мастера по ремонту стиральных машин. А маргаритки она не любила… Она чесалась упоительно, доводя себя до судорог неземного блаженства, до кровосмесительной боли в чреслах, чесалась, где только могла дотянуться. Она не переставала чесаться даже во сне. Когда своего тела, которое цветом все больше делалось похожим на баклажан, ей становилось мало, она принималась часами чесать Сашу. Он прятался от ее чесоточных приставаний, забиваясь в пятый угол комнаты, распластываясь, как пластырь, на голом полу под кроватью, прячась в тоннеле зазеркалья, в ла-манше алькова, на мистических антресолях. Но она доставала его повсюду, доставала старинной бабушкиной чесалкой для льна и шерсти. Саша пытался отвлечь ее от зуда, выступая в роли гадалки и поясняя, к чему, согласно народным поверьям, чешется левый или правый дверной глазок, правая или левая уховертка, правое и левое полушарие мозга, к чему чешется нос майора Ковалева и нос Сирано де Бержерака, большие и малые половые губные гармошки, правая или левая грудная жаба и т.д. В конце концов, дабы прекратить эти нескончаемые механические трения, вызывающие зуд даже у соседей по этажу, Саша собрал всю ее одежду из байки, сложил в бельевой бак, залил в него воду из-под крана, поставил бак на плиту, включил газовую конфорку и стал на медленном огне варить так называемый бельевой бульон – классическую основу для лоскутного супа под названием «Ивановский текстиль». Добавление щепотки эластана сделает бульон более эластичным, думал он, а несколько кусочков полиэстера обогатят его витаминами и минеральными веществами. Мелко нашинкованные полоски бархата, – не переставал фантазировать Саша, помешивая дымящееся варево лыжной палкой, – придадут будущему блюду наваристую бархатистость изысканного оттенка, что в сочетании с нарезанными кубиками и хорошо обжаренными на сковородке бумазеей, батистом и бязью оставят по себе незабываемое послевкусие и будут преследовать вас ароматом тифозных простыней, пододеяльников и наволочек, сшитых в манере пэчворк, до конца жизни. К такому супу лучше всего подавать бутерброды из балычных изделий на тонких кусках брезентового хлеба с намазанным на него машинным маслом, – подытожил Саша в своем воспаленном очаговым гастритом уме и ничтоже сумняшеся выделил Маше из своего джентльменского набора халатов настоящий восточный маскхалат «Обломов», в коем нет ничего европейского, ни тараканов, ни вшей, ни клещей. Поступив по-джентльменски и раскланявшись, он вышел на балкон покурить трубку примирения, а во время курения свесился через перила балкона настолько, что ему на голову, не защищенную ни шлемофоном, ни каким-нибудь навесом, упал невесть с какого этажа горшок с бальзамином, а может, с каким-то другим растением типа герани. Кто определит-то на лету? Лишь по счастливой случайности Саша не полетел вслед за цветком, потому что удар горшка по голове пришелся ему отчасти мягкой, почвенной частью. Но не беспочвенны были его подозрения, что падение горшка кем-то специально подстроено. Весь осыпанный цветками белых и красных тонов, он ошарашенно вернулся в комнату к Маше, покачиваясь, как идущий по гладильной доске на ходулях шахматный слон. Он шел, покачиваясь, как пьяный Шаляпин на перроне вокзала, а в мозгу его мешались стихи Агнии Барто с текстами Антонена Арто, репертуар «театра жестокости» с репертуаром театра юного зрителя. Он бросил на Машу укоризненный взгляд ужаленного в зад бабуина. Маша невозмутимо ела сушеный банан, похожий на крупного вяленого слизня с истекшим сроком годности, и как будто не замечала Сашу. Она очарованно смотрела в осыпающийся лепестками штукатурки потолок, являющийся всего лишь обратной стороной чьего-то пола; а в Сашиной голове в это время зашумели и странным образом дополнили друг друга инвенции Иоганна Себастьяна Баха и прелюдии гудков маневрового локомотива. И он подумал, не деменция ли у него, и не последуют ли скоро ее секвенции? Тут неожиданно раздался стук в дверь, глухой такой, с легкими отзвуками автоматной очереди, эхом зубовного скрежета и лаем легавых собак. Моментально в Сашиной голове вспыхнули молниевидные, не предвещавшие ничего хорошего строчки из Эдгарова «Вороненко»:
Как-то утром, злой, бездетный, чистя зубы Фтородентом,
Я над раковиной ржавой наклонился в полусне;
Брился, кашлял, умывался, – вдруг в прихожей гром раздался,
Будто кто-то в дом ворвался – двери снес, взорвал замки.
Морду вытер полотенцем. Шасть из ванной – и в силки.
В дом пришли силовики…
Открыв дверь, Саша увидел на своем пороге соседа из квартиры напротив, ветерана компьютерных игр, Аркадия Ивановича Вороненко, выглядевшего в этот ранний час немножко как Афанасий Фет на закате жизни, то есть малость не в себе, то бишь с «приветом»; заняв театральную позу контуженного на войне киборга, хрипя и пуская изо рта эффектную пену для бритья ярко красного цвета, он поинтересовался, нету ли у них дома бандажа, не пояснив как можно подробнее, о каком бандаже речь. Саша, сбитый с толку вопросом Аркадия Ивановича, не сходя с места начал копаться в своей эйдетической памяти, шумно листая страницы всех сразу 86-ти томов «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона», пытаясь найти статью, посвященную слову «бандаж». Но в голове крутилось только слово «бондаж», извлеченное из глубин собственного подсознания и скорее всего не относящееся к делу, так как сосед не производил впечатление человека, искушенного в японском искусстве боевого связывания веревками ходзёдзюцу, опошленного в наше садомазохистское время донельзя. Бросив короткое «нет», Саша хотел уже было захлопнуть перед ним дверь, но соседу как-то удалось, не дождавшись хотя бы намека на приглашение, тенью Хиросимы прошмыгнуть в прихожую и даже усесться, а точнее – осесть, на стоявшую недалеко от двери банкетку. (Эту банкетку, кстати говоря, они с Машей перенесли из комнаты в коридор совсем недавно, потому что ее форма сильно отличались от формы остальной мебели в комнате и совсем не вписывалась в интерьер. Дело в том, что банкетка в разное время суток претерпевала чуть ли не овидиевы метаморфозы; попросту говоря, она, словно по мановению какого-то оптического иллюзиониста, принимала разные геометрические формы: утром она предпочитала быть круглой, днем квадратной, вечером прямоугольной, а ночью она пыталась стать одной из таких невозможных в трехмерном мире фигур, как «бесконечный сервант», «космическая табуретка», «сумасшедший телеящик», «дедушкин буфет», чьи проекции даже представить сложно.) Только тут Саша заметил, что руки соседа на находили себе покоя, стараясь удержать что-то пульсирующее, рвущееся наружу и явно живое в области живота. «Раненое животное?» – подумал Саша. Нет. Этим «что-то» оказались внутренние органы соседа – кишки, печень, почки, селезенка, желудок, – отчетливо выделявшиеся под тонкой текстурой майки, стягивавшей и поддерживавшей их в более-менее нормальном положении не хуже грыжевого бандажа (Саша все-таки догадался, о какой бандаже шла речь). Навострив уши и нацелив куда-то вдаль ум, Саша более отчетливо, чем прежде, услышал со стороны лестничной клетки шум стрельбы, лязганье гусениц, звяканье металла, хруст костей и мешанину прочих гремучих звуков, чья акустическая вольность и неразбериха могли бы порадовать своими децибелами равно как металлиста, так и милитариста. Но только не Сашу. Прикинув все же, что звук за дверью не настолько реален, как хотелось бы некоторым горячим головам в чинах и званиях, Саша умозаключил: «Сосед его, видать, стал жертвой какой-то многопользовательский тактический «стрелялки» и «рубиловки» с упором на реализм «Войны и мира» Льва Толстого, командную работу «Экипажа машины боевой» и тактическое планирование Министерства обороны Израиля. Дабы не откладывать на потом помощь этому незадачливому «вояке», он крикнул Маше, чтобы та принесла ему – да пошустрей – штук двадцать медицинских банок и банки для хранения сыпучих продуктов. Увидев соседа в таком плачевном для него состоянии, она, естественно, упала в обморок. Поэтому медицинские банки пришлись как нельзя кстати. Саша давно хотел поставить Маше банки, но так, чтобы она не знала об этом (она боялась их пуще медицинских пиявок, полагая, что банки могут высосать из нее лучшее, что у нее есть – ее душу). Предполагая, что в обмороке она проваляется никак не меньше часа, он приступил к баночным процедурам. Он повернул Машу на спину и полностью ее раздел, не постеснявшись обмирающего рядом смертельно раненого соседа; еще раз убедившись в основательной летаргии Маши, он зажег предварительно смоченный в спирте тампон на металлической палочке, ввел его на 2-3 секунды в полость первой банки, вынул и сразу приставил нагретую банку к коже. Поставив все двадцать банок, он смотрел на нее так, как будто она Галатея, а он Пигмалион. С крепко присосавшимися к ее плоти банками она напоминала живой стенд для проверки люминесцентных ламп, которым не хватало лишь шелковой нити накаливания. Он был доволен получившимся результатом. Видеть любимую женщину, зацелованную горячими губами медицинских банок, возможность созерцать на протяжении целой недели следы милых припухлостей, оставленные от банок, – он находил в этом чуть ли не сексуальное удовольствие. Ну что тут скажешь, таков Сашин фетиш. С этим не поспорить. А вот зачем он попросил Машу принести банки для хранения сыпучих продуктов – он забыл. Возможно, это был лишь отвлекающий маневр. Впрочем, он еще вспомнит об этих банках, когда у Маши без всяких видимых причин начнется сыпной тиф; вот тогда все эти высыпания на ее теле нужно будет распределить по банкам с привычными каждой щепетильной хозяйке надписями «Сахар», «Кофе», «Мука», «Рис» и т.д. «А куда это делся сосед? – задался вопросом Саша, обнаружив, что круглая банкетка пуста. – Даже мокрого места от него не осталось. Он что, эвакуировался? Да и черт с ним, с соседом. Мы еще с ним повоюем. Может, он мне просто привиделся. Может, ему еще повезло, что он не явился сюда ночью и не уселся со своей грыжей – или что там у него – на “бесконечный телеящик”. Вот была бы потеха, если бы он провалился в этот ящик, как в червоточину, и попал бы на передачу “А ну-ка, девушки!”, которая уже лет сорок как не выходит в эфир; чтобы он предпочел: верную и окончательную смерть в настоящем бою или бесконечный телесериал с ним же в главной роли, что будет транслировать этот ящик его родным и близким во сне и наяву, сериал, где он в каждой серии то погибал бы, то снова вставал в строй? Черт с ним! – выдохнул с облегчением Саша, словно сбросил со своих плеч тяжкий “груз 200”». Саша снова переключил все свое внимание на бессознательную Машу, постоял, полюбовался, как флорист, бутонами ее баночных засосов, посмотрел, как мастер-гравер, на геммы ее гематом; как мясник-сердцеед, насладился ее взбухающими, точно кровяная колбаса, нарывами, а потом внезапно отвлекся на лежавший на тумбочке настенный календарь позапрошлого года. Он посмотрел на сей календарь и ахнул: «Батюшки мои, да ведь сегодня суббота, банный день! Сегодня день водяной бани!» Что это за баня такая, спросит читатель. Попробую объяснить. Начнем с того, как сделать водяную баню. Технически это выглядит так: в большой металлический чан наливается мертвая вода из-под крана и ставится на плиту. А внутрь чана с водой ставится емкость поменьше. В эту емкость, как в купель, погружаются Саша и Маша, повторяя про себя любое из двух заклинаний: «Пар костей не ломит» или «Баня — мать вторая: кости распарит, тело поправит». Важно, чтобы меньшая емкость не касалась дна и стенок большого чана, стоявшего на плите. Нагрев рабочей емкости с Сашей и Машей осуществляется с помощью мертвой воды, кипящей в нижней кастрюле. Перед водяной баней они обильно смазывают друг друга разными соусами и кремами, чтобы не свариться заживо. После бани принимают душ с живой водой, приговаривая: «В бане мыться — заново родиться». Затем выпивают чего покрепче и чуть живые идут спать. А на утро – глядь, и впрямь заново родились, потому что оба – и Саша, и Маша – лежат в колыбели своей кровати, будто запеленатые близнецы, большие пальцы друг у друга сосут, как леденцы на палочке, издают нечленораздельные звуки и просыпаться никак не хотят, даром что висевший на стене барометр-анероид ненавязчиво предостерегал Сашу и Машу о том, что с минуты на минуту грядет шторм. А за окном, действительно, стало мрачно. Загремел гром, засверкали молнии. Саша кое-как встал с кровати и подошел к барометру; тот, казалось, задыхался от нехватки воздуха, как старый астматик; Саша стукнул кулаком по его корпусу, стукнул так, что указующий перст стрелки тут же переместилася со «Шторм» на «Ясно», а вслед за показаниями барометра мгновенно пришла в себя и наладилась погода на улице: стало солнечно. «Вот бы так всегда получалось, а не только сегодня», – сказал Саша, радуясь мелкой починке погоды. Он вернулся в постель и зарылся в бархат тщательно вымытых, но плохо расчесанных Машиных длинных волос с нелепым сине-зеленым отливом. Почему сине-зеленым? Да потому что Маша закрашивала рано появившиеся у нее седые волосы басмой, чтобы походить на древних гречанок, римлянок и еще более древних китаянок, индианок и египтянок. Но, сказать честно, басма лишь придавала ей придурковатый вид кикиморы болотной из русских сказок. Поэтому Саша научил ее смешивать в правильных пропорциях кашицу басмы с кашицей хны, потому что сам закрашивал себе то лезущие из носа волоски, то кукушкин лён в ушах, то кунфуцианские брови, нависающие над ницшеанским скулами, то курчавившуюся, как у неандертальца, шерсть на разных участках тела. И результат, как правило, не заставлял себя долго ждать. Но хна у них давно закончилась, в магазин идти было лень, а басмы было столько, что хоть ложкой ешь кашу из нее. Кожа у нее после водяной бани была гладкой, как батист, а бахромой ресниц, если аккуратно выдернуть их нить за нитью, можно было бы отделать какую-нибудь косынку, носовой платок или женский клатч. Веерообразные движения ее ресниц, когда она чему-нибудь умилялась или удивлялась, овевали его прохладой весеннего дня. Вдруг Саша спохватился и со скоростью пули бегом бросился к пульверизатору, стоявшему на журнальном столике. Он вспомнил, что уже полгода не поливал комнатную бегонию, единственное в их доме растение, которое они с Машей держали из-за его способности удалять из воздуха вредные вещества, такие как формальдегид, ацетон, бензол, хлор, фенол, аммиак, метан и массу других веществ, чья концентрация в помещении была бы без бегонии намного выше предельно допустимой. Удивительно, но бегония нисколечко не завяла, не высохла, не превратилась в сухой букет, она спокойно себе росла, вела свой растительный образ жизни и, кажется, совсем не нуждалась в поливе. Бегония цвела, пахла. Все как у людей. Саша задумался, огляделся вокруг, глянул под ноги, посмотрел вверх и улыбнулся. Да, если бы не сочившаяся с потолка вода, раз в две неделю невесть почему метко капавшая в горшок с бегонией, стоявший на самом верху шкафа-купе, Саша и Маша давно бы уже чем-нибудь отравились у себя в комнате, бессильные противостоять растущей в окружающем их мире энтропии, мире, выглядящем совсем не так мило и обнадеживающе, как на страницах учебника «Окружающий мир» А. А. Плешакова, где на детский вопрос «Почему радуга разноцветная?» отвечает Мудрая Черепаха, а не сведущий в таких вопросах ученый. Где вопрос «Зачем нам телефон и телевизор?» не кажется таким уж краеугольным, как главный вопрос философии: «Почему существует нечто, а не ничто?» А ведь с него-то, с последнего вопроса, каким задаются люди, обычно перешагнувшие семидесятилетний возраст, и нужно начинать начальное образование. На каком таком безмене взвесить все эти и другие вопросы, чтобы понять их вес относительно друг друга? Ни в одном школьном учебнике не покажут вам изображение истекающего кровью новорожденного гренландского тюленя (белька) в возрасте до 15 дней, с которого люди (или нелюди?) содрали шкуру, называемую белёк; содрали за ее густой и мягкий волосяной покров белого цвета, за ноский остистый мех, за высокие теплозащитные свойства. Никто не проиллюстрирует в школьном учебнике, как в два счета снять шкурку с белки, и какие есть для этого способы и приемы – тоже никто не объяснит. Ни один учебник не покажет на примере белуги, как легко человек ведется на всякого рода приманки, уловки, наживки, чтобы выбиться в люди и заслужить себе место под солнцем. А итог, по сути, один – перетрут и забудут. Но почему-то, несмотря на незавидный удел человеческий, несмотря на аборт, на случай с новорожденным артишоком, Маша все равно хотела иметь детей. Она заботливо собирала детское белье, все эти распашонки, чепчики, ползунки, пеленки, рубашечки, кофточки и конверты. Особого внимания заслуживает конверт для новорожденного, сшитый Машей своими руками на основе чертежа выкройки почтового конверта для новорожденного, построенного и рекомендованного к применению лучшими закройщиками «Почты России». Конверт этот она сшила на всякий случай. Она очень надеялась, что он никогда ей не пригодится. Маша полагала, что в случае неблагоприятного стечения родовых или послеродовых обстоятельств (например, ребенок родится с плоским, как у сотрудников монгольской почты, лицом, или с похожими на детские каракули ручками и ножками, или сложенным вчетверо, как письмецо, деформированным тельцем) ребенка можно будет просто вложить в конверт, вложить, запечатать и аккуратно просунуть в щель ближайшего к дому почтового ящика. А чтобы ребенок нашел своего адресата, она заботливо вышила синими нитками на лицевой стороне конверта в адресной зоне адресата следующую информацию: Кому: директору Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамера) РАН. Куда: г. Санкт-Петербург, Университетская набережная, д. 3. Теми же нитками она вышила и почтовый индекс: 199034. А вот адресную зону отправителя со словами подсказа «От кого» и «Откуда» решила оставить незаполненной. Мало ли, вдруг «содержание» конверта не понравится адресату, и он решит отправить его ответным письмом назад, посчитав доставленного в конверте ребенка недостаточно из ряда вон, чтобы стать достойным кунсткамеры экспонатом и получить право «красоваться» в ряду других заспиртованных младенцев с биологическими и анатомическими отклонениями из коллекции нидерландского анатома Фредерика Рюйша. Если закрыть глаза на регулярное курение Машей табака курицы, на глотание Машей огня бензиновых зажигалок, на ее страсть к обнюхиванию выстиранного только что белья, на употребление внутрь плоских алкалиновых батареек от кашля, ни о каких других вредных привычках ее говорить не приходится. Тем не менее она опасалась, что ее предполагаемая беременность может оказаться либо скоротечной, как женский оргазм, либо затянуться на многие годы, как язва желудка. Мысли о беременности не давали ей покоя ни днем, ни ночью. Тест-полоски для определения беременности доводили ее до отчаяния своими туманными намеками на то, что у нее через два-три года обязательно родится двойня. С таким же успехом любая цыганка нагадала бы ей трех мужей-волков и семеро ребят-козлят. Она опасалась, что не сможет вовремя определить, беременна она или нет, чтобы как следует подготовиться к родам. По этой причине она решила априори считать себя беременной, беременной во что бы то ни стало, беременной семь дней в неделю и двадцать четыре часа в сутки, без перерывов на обед и выходных. Она мучилась бессонницей, грызла Сашины ногти, ковырялась в его носу, ела в огромных количества маршмеллоу, отчего-то считая, что это сладкий мел, не брезговала жженой пробкой и пластилином, вазелином и гуталином, утоляла жажду водой из луж. «Не пей, Машенька – увещевал ее Саша, – козлоного Пана родишь!» Но Маша не слушалась. А вот Саша спал отлично. На фоне Машиной бессонницы он видел такие сны, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Снилось ему, например, что он ни больше ни меньше граф Александр Григорьевич Строганов. И было у него три приемные дочери, до того испорченные красивой жизнью, такие сварливые, желчные и жестокие, что однажды, когда граф в легкую продул всю тяжелую промышленность России в американскую рулетку и отдал все заводы и фабрики до последнего винтика владельцам казино в Лас-Вегасе, оставшись по сути ни с чем, то решили они, раз такое дело, приготовить из графа второе блюдо и съесть его. И ведь приготовили, не пожалели отца-отчима. Заманили они как-то продувшегося графа в некий московский ресторан на Тверской, которым владели сестры Строгановы на паях с братьями Демидовыми. Усыпили его бдительность кушаньями разными, удивили караоке и раками, песнями и плясками, и пока он доедал любимый свой луковый клопс, средняя дочь, подкравшись к нему сзади, со спины, так громко крикнула «А-А-А-А!» ему в ухо – как будто не в ухо кричала, а в первый телефонный аппарат Белла, – что у графа от неожиданности застрял в горле непрожеванный ком мяса. Граф замер, стал задыхаться, затрясся, как стиралка на «отжиме», крякнул что-то напоследок, да и отдал черту душу за сущий бесценок, не дождавшись от дочерей ни первой помощи, ни обещанного десерта. В то время, как младшая дочь, надев на голову поварской колпак, читала на кухне книгу «О вкусной и здоровой пище», две старшие дочери, сменив вечерние платья кафешантанок на полиуретановые фартуки и нарукавники мясников от сохи, перенесли тело обанкротившегося промышленника на разделочный стол. Раздев и разделав Строганова по всем правилам кухмистерского искусства, они из филейных частей графской туши приготовили на сковородке то, что многие кулинары предпочитают называть мясо по-строгановски, а сестрам-душегубкам более всего по нраву было душевное слово «Бефстроганов», где приставка «беф» в названии блюда – это всего лишь по-детски наивный способ отвлечь внимание оголодавшей общественности (а заодно и падких до всяких улик криминалистов) от истинной предыстории создания этого популярного теперь во всех ресторациях мира русского яства и лежащей в его основе кровожадности. От подобных сновидений у Саши начинали прямо во сне течь слюнки. А однажды ему приснилась оскалившаяся всеми своими литерами, злая, как Цербер, пишущая машинка, напоминающую в общих чертах Машину вагину. Она спокойно стояла на письменном столе, пока не обнаруживала признаков голода, но стоило ей проголодаться, как она начинала что-то автоматически печатать, печатать и лаять, лаять и брызгать слюной, зараженной всеми видами вирусов и инфекций, передающихся морским, воздушным и сухопутным путем. И вот, обуреваемый жалостью к ней и желая скормить ей остатки спермацетового крема, возбужденный Саша приблизился к пишущей машинке так близко, что она, как с цепи сорвавшись, с лаем и воем набросилась, истеричка, на него и искусала чуть ли не до смерти. Не мудрено, что после такого сновидения он заболел литературным бешенством. Он понял, что у него именно бешенство, когда, спустя месяц после появления первых симптомов, прочитал у Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки»: «Бешенство овладевает им; как полоумный, грызет и кусает себе руки и в досаде рвет клоками волоса, покамест, утихнув, не упадет, будто в забытьи, и после снова принимается припоминать, и снова бешенство, и снова мука... Что это за напасть божия?» «А ведь так и есть, – думал бешеный Саша, – ведь я, как полоумный бурсак, превратился в озабоченного грызуна, попавшегося в мышеловку страсти; я не утихомирюсь, пока не прекращу грызть ее соски и кусать себе локти оттого, что не могу языком дотянуться до алых ее гланд; я буду рвать в досаде ее подвенечное платье, ища на нем лобковые волосы обесчещенной мною белошвейки, что сшила его, я брошусь в забытьи с пятого этажа, если не найду в личной своей библиотеке книгу, что поможет мне излечиться от бешенства без посещения поликлиники. Я разберу книжный стеллаж до основания и соберу из него портал, ведущий в святая святых библиотеки им. Ленина. Там, там, – бесился Саша, беся своим бешенством Машу, – меня встретит мой личный секретарь и библиотекарь по совместительству, в домашнем маскхалате и с накрученными на бигуди сине-зелеными волосами кикиморы болотной. Я вручу ей бинт из своей аптечки на случай, если я ее покусаю. Пусть только попробует не выдать мне нужную книгу. Бисер пота выступит на ее лбу, когда я покажу ей литературный оскал, искаженный следами допотопного интеллекта, если вместо заказанной мною книги она опять принесет мне на жостовском подносе бифштекс из головореза, обезглавившего предтечу Иоанна Грозного, и иронические блины, купленные на блошином черном рынке. Она будет одета в чертеж выкройки женской блузки с нагрудной вытачкой, вся в намеченных точках и линиях, буквах и символах, вся в исписанных странными для человека, несведущего в вопросах кройки и шитья, словами: “линия талии”, “перед”, “середина спины”, “середина переда”, “ширина проймы”. Я увижу длину плеча от выреза горловины до нагрудной вытачки и от нагрудной вытачки до проймы. Я увижу линию проймы и боковой шов, я увижу спуск линии талии и спуск линии низа. Но что с того, что я увижу их? Удобно ли тебе ходить в миллиметровой бумаге, Маша? – спрошу я. Да, удобно, ответит Маша, шурша блузкой, как страницами журнала “Vogue”. У меня и брюки такие же, если ты не заметил. Маша, подскажи, на какой полочке следует искать книгу о бешенстве? А как называется книга? “Эпидемиология и профилактика бешенства” Черкасского или “Бешенство” Стивена Кинга? Кажется, Черкасского. Очень просто, Саша. Записывай за мной. Чтобы достать “Эпидемиологию и профилактику бешенства” Черкасского, нужно измерить высоту самой полочки, затем от точки Р влево отложить 3 см, поставить точку, от которой вниз отложить 0,5 см и обозначить полученную точку П. Точку П соединить с точкой Р. Из точки П опустить перпендикуляр пунктирной линией, точку пересечения с линией ГГ обозначить В. От точки П линию плеча по наклону влево удлинить на 1 см и поставить точку с запятой. Точку В и П соединить. В точке соединения В и П ты найдешь искомую книгу. Спасибо, Маша. Ты очень мне помогла. Вот тебе от меня за это подарок. Что это, Саша? Как что? Разве ты не видишь, это северянинское боа из кризантем. Каких еще хризантем? Бледновато-фиалковых кризантем, моя душенька, бледновато-фиалковых. В таком случае прими от меня в дар бобровый воротник из речного карпа…» Взявшись за руки, они вышли вместе из портала домашней библиотеки им. Ленина. Она сменила блузку на сшитое на ходу болеро. А Саша, еще до выхода из библиотеки успев прочитать что-то про борную кислоту во взятом довеском к «Эпидемиологии и профилактике бешенства» одиннадцатом номере журнала «Наука и жизнь» за 2003 год, внял совету автора статьи «Эта коварная борная кислота», данному читателям как бы между строк, нашел дома в уборной пакетик с просроченной борной кислотой, смешал себе «Маргариту», добавил в нее кислоты, пригубил, пришел в бешенство от вкуса, прополоскал рот, промыл глаза – и бешенства как не бывало. А вдобавок у Саши пропали мучившие его с самой юности старческие бородавки на руках, на ногах, на груди, спине и подбородке. Когда Саша вернул книжному стеллажу его первоначальный вид, портал в библиотеку им. Ленина сразу захлопнулся. У него остались на руках только книга и журнал. Выданную ему на руки литературу он, конечно, когда-нибудь вернет, в этом сомневаться не стоит. Он намерен вернуть их, даже если для этого ему придется на последние деньги купить билет до Москвы, сесть на поезд, доехать до Киевского вокзала, а оттуда – до станции метро «Библиотека им. Ленина», найти саму библиотеку, найти библиотекаря, разбирающегося в вопросах относительности пространства и времени не хуже Эйнштейна, убедить библиотекаря, что книги и журнал, имеющиеся у него на руках, взяты именно в их библиотеке, а кем взяты, кем выданы и при каких обстоятельствах – это уже другой вопрос. Вернувшись из библиотеки, они подкрепились украинским борщом, который на деле, судя по кисловатому вкусу кваса и плавающим в нем мелко нарубленным кусочкам щавеля, шпината, зеленого лука, укропа, петрушки, огурцов и редиса, оказался лишь доведенной на плите до точки кипения ботвиньей недельной давности, причем довольной приличной на вкус. Точно так же для не евшей два дня черной иберийской свиньи, привыкшей к королевских размеров желудям, показались бы верхом изыска обычные помои, вылитые на заднем дворе третьесортной мадридской забегаловки. Ближе к середине ночи, когда укладывались спать, Маша сняла с головы абажур, положила его на пол, выключила большой свет, включила маленькое настенное бра и заявила уже закрывшему глаза и приготовившемуся ко сну Саше, что они должны как можно скорей развестись. «Развестись?! Но зачем?» – зевая, спросил Саша. «Брак, как тебе известно, – это Советский Социалистический Союз Мужчины и Женщины, союз серпа и молота, пряника и кнута. Это отжившая и потерявшая свою актуальность штампованная банальность. Так?» – «Ну, допустим». – «Так вот, нам, исходя из текущей общественно-политической обстановки, надо развестись и заключить новый союз, на новых физических и духовных началах». – «Какой еще новый союз? На каких таких началах?» – «Нам, Сашенька, необходимо заключить Тройственный союз, сплотиться втроем в чуть ли не военно-политический блок, создать союз мужчины, женщины и еще кого-нибудь. Нам нужно усилить нашу семью кем-то третьим, чтобы в случае чего можно было на какого-то положиться». – «И кто же будет этим третьим, Маша? Только учти, нам и для двоих тут места маловато, разве что этот третий будет большую часть времени проводить на антресолях вместе с котом-призраком и прочим хозяйственным скарбом. Да и как мы вдвоем дойдем до ЗАГСа? Забыла, что я с недавних пор нахожусь под вечным домашним арестом? В любом случае, я готов расписаться под каждым твоим словом. Я согласен на что угодно, только не бросай меня в Асбестовский карьер!» – «Я не собираюсь тебя бросать в карьер, Саша. Успокойся. Возможно, нам нужен не кто-то третий, а что-то третье. Я еще только думаю об этом. Этим третьим может стать, например, что-то типа Третьего Интернационала, Третьего Рима, Третьего крестового похода…» – «А как насчет Третьего рейха? – осторожно предположил Саша; но Маша, не удостоив ответом его третьесортное предположение, продолжила: «…Третьего закона Ньютона, Третьего Главного управления КГБ…» – «Остановись, Маша. Довольно. Хорошо, хоть не третья жена Булгакова и не третий муж Ахматовой тебя заинтересовали. Спасибо и на том. Смилуйся, уже третий час ночи. Давай спать. Утро вечера мудренее, как говорится. Завтра, раз надо сходить нам в ЗАГС, освобожу себя от домашнего ареста, сниму с себя все обвинения, в том числе твои обвинения в растрате общего нажитого имущества, в превышении полномочий мужа, в древнегреческой тирании, в осквернении твоего лона спермацетовым кремом, в неуважении к твоему абажуру. С утра починю бритву Оккама, побреюсь, умоюсь, брошу курить папоротник, пить сок молодой кобылицы, за полчаса до затмения солнца новой русской поэзии вылечу себя от байронического бронхита и философского геморроя, выпью чаю с брусничным вареньем, построю, по твоему примеру, чертеж выкройки мужских брюк (хотя бы передней половинки брюк), надену этот чертеж на себя, надену рубашку, пиджак, смело выйду на улицу, куплю тебе букет цветов, а себе куплю кепи из букле, куплю укулеле, куплю английскую булавку, что защитит тебя от сглаза лучше, чем заношенный до «дыр бул щыл» абажур. Она защитит тебя даже от Всевидящего ока местного офтальмолога, если на то пошло. Я сварю тебе первичный бульон, раз уж тебе не по вкусу пришелся мой бельевой бульон. Рецепт, предложенный академиком Опариным в 1924 году, довольно прост. Для приготовления 4-5 тарелок первичного бульона следует взять 500 г дрожжей. Дрожжи надо положить в кастрюлю, залить комнатной температуры водой из аквариума, добавить 1 кг мыслящего тростникового сахара и поставить на прометеев огонь. Причем эпитеты “мыслящий” и “прометеев” употреблены в рецепте не только для красного словца. Когда бульон закипит, с него следует снять морскую пенку и рыбий жир, и далее, помешивая, варить при медленном кипении каждый день в течение недели по 2-3 часа. Чтобы в бульоне зародилась белковая жизнь – основа для будущего вторичного супа, – кастрюлю с бульоном следует поставить на подоконник, на южную сторону, под лучи ультрафиолета, и забыть о нем на пару недель. Суп на основе такого бульона, содержащий в большом количестве простые органические соединения, можно использовать не только как первое блюдо; его можно, в том числе, эффективно использовать в качестве сильнодействующего природного репеллента, а также как средство, отпугивающее с равным успехом как квартирных воров, так и злых духов. Например, если суп в кастрюле с предварительно снятой крышкой оставить на балконе – его аромат станет настоящим адом для всех видов членистоногих, двуногих и четвероногих, имеющих в виду залететь, вползти или залезть в наше жилище, Маша, в которое их не приглашали и где их никто не ждет. А если этим супом пропитать какое-нибудь твое платьев из бумазеи и хорошенько его высушить, то на нем, как на фотографии, проявится интереснейший принт: орнамент со множеством увеличенных в сотни крат инфузорий-туфелек в стиле узора пейсли, или восточного огурца. От этих отпечатавшихся на платье маленьких символов одноклеточной жизни сложно было бы отвести взгляд. В крошечных символических пятнах от супа откроется глубокий смысл для всякого человека, хотя бы раз в жизни задумывавшегося о загадке происхождения всего живого на земле». Но Маше не понравился бы такой принт. Она бы чувствовала себя в таком платье многоклеточным организмом, окруженным со всех сторон одноклеточными существами, место которым в худшем случае в учебнике по биологии, а в лучшем – в морях и океанах, в пресном пруду и во влажных почвах. Чтобы вывести эту простейшую «жизнь» со своего платья и вернуть ему привычный растительную окраску – горошек или клубничные усы, – она бы воспользовалась бурой (борнокислым натрием), подходящей не только для борьбы с тараканами, но и для удаления инфузорий-туфелек с одежды. После восторженных Сашиных обещаний сделать на утро то и это, они заснули. Маше приснились стойкие оловянные бусы из военторга, Саше – бутерброд, состоящий из двух частей тонко нарезанной хлебопечки с кусочками назарбаевской елбасы между ними. Не спала только банкетка, стоявшая в прихожей. В эту ночь она решила принять одну из своих любимых, невозможных в трехмерном мире, геометрических фигур – «бабушкин буфет». Это был не совсем тот тип буфета, под которым в привычном нам мире подразумевается шкаф, состоящий из нижнего, более объемного шкафа, и верхнего, чуть меньшей глубины, с некоторым количеством явных и тайных ящичков и отделений для хранения чайной и столовой посуды, столовых приборов и столового белья. И был это не совсем тот тип буфета, который – во втором значении – представляет из себя предприятие общественного питания. «Дедушкин буфет» – это что-то третье, что-то настолько невозможное, что язык не поворачивается ясно и коротко поведать о нем. Но все-таки попробую описать его. Этот буфет бесконечен, как ожидание свадебного поезда на вокзале где-нибудь в Вилюйске. Увидев его, Саша испытал бы чувство своей абсолютно отчужденности от всего сущего, он удивился бы, не понял – что это за зверь такой «Дедушкин буфет»? Достаточно было бы разок постучаться в его распашные, открывающиеся на себя дверцы и сказать «сезам, откройся», как дверцы буфета тут же, со скрипом, под аккомпанемент Концерта для скрипки с оркестром №1 Шостаковича, распахнулись бы изнутри руками юноши-буфетчика с прямой, как шпала, спиной и выпуклым, как мельхиоровая ложка, лицом, покрытым оксидной пленкой, лицом не только без выражения, но и без всего того, что делает человеческое лицо именно человеческим лицом, а не лицом-ложкой: без глаз, губ, носа, ушей и волос. Правда, в этой ложке отражалось бы лицо Саши – и эта последняя деталь несколько одушевляла юношу-буфетчика. Вероятно, Саша спросил бы себя: что это передо мной, Боже! Какого черта я тут оказался, почему я среди всего этого? На первый взгляд, с внешней стороны – буфет как буфет, только протяженный какой-то, с огромной площадью перед фасадом, со сказочной и натужно горящей над ним дуговой лампой Алладина. А внутри буфета, что же там внутри? – О! внутри Сашу ждали бы чуть ли не интерьеры величественного ватиканского Собора Святого Петра. Куда ни кинь взгляд, кругом чайные алтари да семейные реликвии. Юноша-буфетчик ввел бы сонного Сашу в святая святых буфета, все показал бы и все объяснил. Он торжественно объявил бы Саше, даром что губы у него на мельхиоре лица отсутствовали: «Добро пожаловать к нам в буфет, папа». Он, конечно, удивился бы, что его назвали папой, и адресовал бы мальчику вопрос: «Папа? Ты сказал папа, мальчик? Нет, ты что-то путаешь, ты мне не сын человеческий вовсе. У меня, если хочешь знать, вообще нет никаких детей». А мальчик бы ответил ему на это такими словами: «Ты что, не узнал меня, папочка. Я есмь сын твой, а ты – мой папа, а точнее сказать – римский папа, а конкретнее – папа Александр MMXXVI-ой. У меня, если честно, много пап. Есть московский батя, курский папаша, харьковский батько, ростовский отец, воронежский папик, петербургский папенька. Они все – мои папы. Они все иногда приходят сюда попить чаю с баранками, выпить рюмку того и этого, закусить тем и этим». Саша подумал бы и спросил тогда: «Сын мой, – спросил бы папа Александр 2026-ой, – а кто же в таком разе мама твоя?» – «Мама... – замялся мальчик, будто раздумывая, кого бы выбрать ему в богоматери. – А мама у меня одна, – сказал он, одумавшись, – Одесса – вот моя мама. А Родина моя – Советский Союз. Пойдем за мной, – возгласил он торжественно, – я все тебе здесь покажу». И если бы пошел Саша вслед за названным сыном, то увидел бы он в центральной части буфета, прямо посреди папского алтаря, старинное обеденное бюро, богато отделанное золотом и мозаикой, а на бюро – величественный папский самовар из мрамора. Над самоваром висела бы 29-метровая скатерть-самобранка из бязи, опирающаяся на 20-метровые спиралевидные бронзовые графины. В нишах четырех пилонов, поддерживающих купол буфета-базилики, размещались бы статуи великих русских писателей и поэтов работы Джованни Бернини. Там имелись бы величественные скульптурные композиции в форме чайных чашек, блюдец, хрустальных фужеров, там стояли бы солонки и сахарницы размером с гробницы и усыпальницы римских пап и египетских фараонов. Там на полочках можно было бы найти баранки, печенья, пряники, банки с вареньем и прочие сладости. Если хорошенько присмотреться, обнаружились бы справа или слева от чайного алтаря семейные фотографии в рамках, старые настенные календари, баночки с зубочистками, пакетики со специями и т.д. А в выдвижных ящиках буфета хранились бы кухонные полотенца, салфетки и все то, что принято хранить во всех этих гротах и скриптах. Боже, а какая там была бы акустика! Стоило лишь слегка ударить чайной ложечкой по любому из пяти с лишним сотен фужеров – и понеслась бы за тридевять земель на крыльях зефира в шоколаде благая весть о первом (из двух возможных) пришествии в буфет папы римского Александра MMXXVI-го, называющего себя в миру Сашей Волковым.
ВЕДИ
Ничего удивительного в том, что у Маши всегда был под рукой копеечный вазелин, как если бы речь шла о помаде или креме для рук. Это средство в виде мази хорошо известно во всем мире благодаря широкому спектру его применения в разных сферах человеческой жизнедеятельности. Но почему-то из всех более-менее предпочтительных и популярных способов использования вазелина в быту – от смазывания дверных петель и замков до обмазывания им лица и тела, – Маша выбрала самый странный, самый избегаемый большинством людей способ – она его просто-напросто ела. Она предпочитала есть его в чистом виде, правда, иногда, в качестве исключения, позволяла себе намазать вазелин на хлеб или добавить в первые блюда; в общем, вазелин она принимала внутрь, несмотря на то, что все инструкции по применению вазелина гласили об одном и том же, а именно: вазелин – это мазь для наружного применения. Спрашивается, почему же Маша ела вазелин. Неужели это такой вкусный и питательный продукт, как тот же сыр или масло. Наверное, ела она его по той же причине, что и гуталин, и пластилин, и жженую пробку. Но тут дело не только в Машиной, пусть и мнимой, круглогодичной беременности. Настоящая причина крылась в том, что она где-то прочитала, что изобретатель вазелина – американец Роберт Чезбро – всю жизнь съедал перед завтраком по ложке своего изобретения, никогда не жаловался на здоровье и благополучно прожил до девяносто шести лет (прожил бы, говорят, и дольше, да вот беда, под рукой не нашлось баночки с вазелином, все оказалось распродано, а свежей партии, как назло, не подвезли); прожил до того возраста, которому позавидовал бы любой нефтяной магнат, купающийся в черном золоте, как свинья в грязи, и даже не догадывающийся, что вазелин – такой же продукт нефтепереработки, как бензин, керосин и топочный мазут, и что для продления удовольствия от пользования своим капиталом всякому богатому нефтянику следовало бы каждое утро есть вазелин, а не ананасы в шампанском. Неужели Маша, – удивлялся Саша, – хотела дожить до такого почтенного возраста, как Роберт Чезбро. Саша хотел уже было придумать какую-нибудь хитрость, что-то типа вакцины от вазелина, потому что болезненная страсть Маши к вазелину, как опасный вирус, так основательно овладела ею, въелась в ее плоть и кровь так глубоко, что, бывало, даже при сумеречном освещении она прямо сияла вся ото лба до пяток, как вычищенный до блеска самовар, так, как не сияла бы в лучах софитов Мэрилин Монро, тоже имевшая слабость к этому натурпродукту, однако так и не дожившая хотя бы лет до сорока. Маша сияла, как хорошо смазанные части какой-то антропоморфной машины, коим не страшны ни коррозия, ни усталость металла. Ее нельзя было отвлечь от вазелина даже сладкими блюдами с ванилью, ни ванильным пудингом, ни ванильным печеньем, ни ванильными маффинами, которые она когда-то любила и которым предпочитала все же обычный вазелин. И вот однажды, когда ей приснилось, что у нее бионические протезы вместо рук и она зачем-то машет ими машинисту электропоезда, несущемуся под откос, Маша всецело осознала себя машиной, а осознав, не хотела смириться с бесчеловечным отношением к машинам со стороны людей и решила восстать против окружающей ее со всех сторон бесчеловечности. Она стала упрашивать Сашу, чтобы он посмотрел на обратной стороне ее блестящих от вазелина век, вывернув их наизнанку, не выгравирован ли там Машин серийный номер. Машиностроитель-интеллектуал, живущий этажом ниже, пришедший по приглашению Саши, чтобы всесторонне осмотреть Машу и дать свое заключение, пристально осмотрев ее, сказал: «Машина машинерия изумительна проста и сложна одновременно. Ее пальцы, как спятившая машинка для стрижки волос, стригущие лезвием Оккама, как лишаем, могли бы сделать на голове такую изумительную тонзуру, что ее гладкости позавидовали ли бы римско-католические чревоугодники и распутники, блюдущие чистоту, ровность и изящество не только в обритой наголо паховой области, но и в области папской, там, где участок лысого кумпола типичного клирика венчает импозантная шапочка пилеолус. Ее ноги – это пневматический гибрид ног Барышникова и Плисецкой. Ее грудь – это грудная сферическая жаба в вакууме. Ее голова – это работающее на износ машбюро образца первой половины двадцатого века. Но это – все, что я могу сказать о ней, – заключил Машиностроитель-интеллектуал». Вслед за Машей восстала веломашина лихого велосипедиста, живущего в доме напротив. Отчаявшись преодолеть намеченную велосипедистом дистанцию, веломашина напрочь свихнулась, сошла с трассы и, как диковинный сталевар-декабрист, сбросила с седла ошалевшего от попутного ветра наездника апокалипсиса. Ситуация вышла из-под контроля, когда компактная бритвенная машинка Саши (в прошлом опытного таксидермиста) во мгновение ока превратилась в «адскую машину» и была приведена в действие по сигналу некоего (без царя в голове, видимо) орнитолога-рецидивиста. Она чуть было не разнесла в пух и прах не только жилище Маши и Саши, похожее на гнездо двуглавого орла, высиживающего яйца Российской Империи, но и гипсовый бюст Александра II, стоявший на книжной полке, рядом с полным собранием сочинений В. Розанова. Потом что-то случилось со стиральной машиной. Она возомнила себя испытательной центрифугой для космогонических аэронавтов. Ее открытая дверца приглашала в головокружительное путешествие по спиралевидной чудо-галактике, млечной, как стиральный порошок «Ариэль», и защищенной к тому же от протечек и прочих каверз механистического века. Она призывала не сомневаться в чистоте ее помыслов. «Залезайте в мой бак, – шумела она на ухо, словно Гвадалквивир, – чтобы, как следует очистившись от скверны текущего времени, испытать на себе прочность бельевой веревки (неотъемлемого атрибута мыльной оперы, где обязательно должны фигурировать сентиментальные самоубийцы), протянутой от одного крыла самолета к другому. Почувствуйте себя женскими колготками с прищепкой в причинном месте, или белоснежной простыней с отстиранными наконец-то пятнами от семенной жидкостью Синей Бороды, вывешенной на просушку меж летящими бок о бок истребителями Сухого, или Белоснежкой в окружении семи гномонов, определяющих длину теней Хиросимы в часы светового ядерного макабра»… Говоря о восстании Сашиного компьютера, следует отметить, что восстание это больше напоминало неудачную инсуррекцию Спартака, бывшего когда-то твердым, как кремень, но ставшего вдруг хрупким, как монокристаллы кремния, выращенные по методу Чохральского. Они, все эти пыльные и пылкие кремниевые люди-чипы и странного вида белковые типы, вчерашние рабы и прорабы Майкрософта, с радиомечами наголо ворвались в машинный зал центра обработки Машиных данных и Машиного преданного, чтобы заявить о свои правах и провозгласить всеобщую декларацию прав и свобод человеко-машин, занимающих в этом мире свое, особое, почетное человеко-машино-место… Восстала печатная машинка и тут же принялась печатать такую машинописную клинопись, такую автоматическую ахинею, что даже авангардно мыслящему Саше стало ясно: н-да, на машинный перевод этого гипертекста понадобится не один, а целый гуголплекс квантовых переводчиков… Машина скорой помощи билась в конвульсиях недалеко от дома Саши и Маши, как игла граммофона, подпрыгивающая на канавках пластинчатого гриба, выращенного на базе всесоюзной студии грамзаписи «Мелодия». Она издавала звуки галопирующего на окраинах вселенной разнузданного хип-хопа и экстатичного ритм-н-блюза, вездесущих, как плерома, и элементарных, как эффект Доплера. Ей срочно нужна помощь, иначе эта машина скоропостижно скончается, как тот больной, чье сердце разорвалось на части, когда он услышал первые аккорды зубовного скрежета, исполняемого Смертью при помощи оселка, правившего лезвие Арабатской косы… Восстало государство, являющееся не чем иным, как секс-машиной для поддержания господства одного класса над другим. Восставшее, оно приводит на ум марширующих на плацу экзальтированных зомби с «бесконечными телеящиками» на голове и полицейскими фаллосами в руках, зубоскально исполняющих «Энный Интернационал» под рукоплескание заокеанских хозяев жизни… Восстала машина времени, выплеснув из себя, как коловратную рвоту, мешанину клишированных эпох и неафишируемых народов… Восстала машина Тьюринга, ибо в ней завелся ленточный червь с математическим складом ума, заточенного на анализ безумия, охватившее человечество эпохи голоцена… Закаточная машинка «Мещёра», купленная Машей на последние деньги, оставшиеся после уплаты всех налогов, сборов и всякого рода кредитов, восстав, уехала в Москву и стала набрасываться на банкиров с Уолл-стрит, работающих под прикрытием на Тверской. Подкарауливая их там и сям, она набрасывается на них с мясницким топориком, сопровождая яростный замах топора криком «Тебе крышка!» Она сносит с плеч долой дебетовые банкирские головы, а затем приступает к внесудебной расправе над ними, к кафкианскому процессу закатывания. Азы закатывания просты и известны каждой щепетильной хозяйке. В исполнении машинки «Мещёра» выглядит это примерно так. К горловине, образовавшейся в месте усекновения головы, плотно прижимается жестяная крышка для закатывания с регулируемым диаметром окружности, соответствующим размеру женского или мужского белого воротничка. Потом машинка начинает осторожно поворачивать крышку, постепенно увеличивая усилие, пока не получится полная герметизация, полное отсечение яви от вымысла. После этого жертва праведного гнева со всеми своими все еще горячими потрохами подвешивается вниз головой на ближайшем к Московскому Кремлю светофоре. Если из крышки продолжает просачиваться кровь, а из глаз струиться капельки слез, значит, по всей видимости, клиент закатан на редкость плохо. В таком случае всю процедуру необходимо повторить заново. Чем еще чревата Мещёрская сторона, кроме ощерившихся и восставших закаточных машинок «Мещёра», никто не знает. «Я тоже восстала», – заявила намедни Саше бабушкина швейная машинка голосом ополоумевшей китайской швеи из Гуанчжоу. Арт-механик, занимавшийся ее починкой, сетовал то на старую прошивку бабушки, то на сломанный движок машинки. Машинка огрызалась и не давала к себе приближаться ни на йоту. Стой, мол, убью. При нарушении запрета, она начинала метать вокруг себя швейные иглы, как какие-нибудь скифские наконечники для стрел или отравленные ядом индейские дротики. Она грозилась даже порвать дней связующую канитель, заштопать Саше широко зажмуренные глаза и узко распахнутый рот, прошить на швейный свой лад цифирь его мозга, залатать на его теле все срамные места и разъехавшиеся от нулевых ранений анти-швы, пришить к его коже (с помощью тройной усиленной строчки) всю надетую на него домашнюю спецодежду, чтобы впредь она никогда не снималась и не менялась на свежую, дабы, по мере ветшания организма, по истечении энного количества лет, плоть его превратилась в развевающиеся на ветру лохмотья садового манекена… Если восставшая закаточная машинка «Мещёра» набрасывается исключительно на банкиров, то угловая шлифовальная машина «Makita», восстав и сбежав от Саши, набрасывается на всех и всякого. Она набрасывается в темное время суток, набрасывается из-за угла, с целью привести в соответствие с ГОСТом то, что лежит на поверхности человеческого лица. Одному, полагает она, не мешало бы как следует разгладить морщины, другому следовало бы удалить с лица похожий на ржавчину макияж, у третьего, дескать, чересчур грязный язык – а значит грязь эту требуется удалить вместе с языком, у четвертого уж больно кривые зубы, а с пятым так вообще разговор особый… Восстала паровая машина и самоходная, контрольно-кассовая машина и машина счетная, восстала машина пехоты и динамо-машина, машина Голдберга и землеройная машина, «бог из машины» и машина пожарная. Сошли с ума двигатели, редукторы, генераторы и компрессоры. Стоит производство. Ораторствуют станки, разглагольствуют прессы. Беспокоится, не находя себе место, стенобитная машина, озираясь по сторонам в поисках чего-нибудь такого, во что можно было бы вдарить, как в старые добрые времена. Никак не заткнется пропагандистская машина, призывая массовиков-затейников к восстанию против Машиных лозунгов: «Вся власть Маше и Машиным подругам из машбюро», «Вся власть Маше и Машиным друзьям на машинах с мигалками». Вот такая у Саши и Маши в квартире теперь машинерия. Вот какое оно, Машино восстание… «Надо любой ценой спасать Машу», – поставил перед собой задачу Саша. Он усыпил ее бдительность новой порцией вазелина, незаметно отключил ее от источника питания и аккуратно перенес в ванную комнату. Маша в последнее время не любила принимать ванну, потому что боялась заржаветь или умереть от короткого замыкания. Саша тоже не стал рисковать Машиным здоровьем, и вместо того, чтобы набрать воду в одну большую ванну длиной 180 см, шириной 75 см, высотой 61 см и искупать в ней скользкую и липкую от вазелина Машу, он достал из-под днища ванны несколько ванночек поменьше длиной 18 см, шириной 7,5 см, высотой 6,1 см и наполнил их теплой водой, добавил в воду разных волшебных порошков и целебных трав с успокаивающим и омолаживающим эффектом, с помощью набора прецизионных отверток разобрал Машу на составные части, модули, узлы, механизмы и стал в этих ванночках с травами и порошками купать их, как маленьких механических куколок. Операция по оздоровлению и преображению Маши длилась весь вечер и большую часть ночи. Датчики зрения и слуха, а вкупе с ними динамики для речи он выбросил за ненадобностью в мусорное ведро. А главный процессор, вынутый из Машиной головы, хорошенько промыл, высушил феном и на всякий случай спрятал на антресолях. Он почистил кисточкой для бритья каждую электрическую извилину ее головного мозга, старался изо всех сил придать ее рукам-манипуляторам и ногам-шагоходам человеческий вид. И если с руками-манипуляторами вышла небольшая заминка, то ногам Маши все-таки удалось вернуть былую размашистость и изящную плотность. Наконец, бегло изучив «Большой атлас анатомии человека», Саша в два счета собрал прежнюю Машу; да, он собрал ее, но не как хирург собирает больного буквально по кусочкам, он собрал ее, скорее, как ребенок собирает из деталек Lego вполне себе реалистических существ, пусть и угловатых на первый взгляд, но тоже имеющих право жить среди таких же не блещущих новизной представителей Homo Ludens, как и все прочие Homo. Он перенес легкую, как мешок с костяшками домино, Машу из ванной комнаты уже не в машинный зал центра обработки Машиных данных и Машиного преданного, а в обычную, общую их комнату, положил на диван и провел сердечно-легочную реанимацию. Но безуспешно. Маша спала слишком крепким сном. Саша осмотрел Машу с ног до головы. Так как Машина бионическая рука на сервоприводе отказывалась принимать человеческий вид, Саша, чтоб скрыть частичную свою неудачу, надел на Машины руки диэлектрические варежки. Он приложил к щекам Маши приготовленный им на днях из топленного молока варенец, чтоб у нее поскорей заалело лицо и сильнее забилось сердце; обложил все ее тело теплыми варениками, как примочками, смазал язык лекарственным вареньем из айвы, веки – вареньем из абрикосов, уши – вареньем из крыжовника, нос – вареньем из земляники, пупок – вареньем из ревеня. Окутал ее витиеватой и таинственной шубой из сладкой ваты, укрыл метафизическим одеялом из ватина. Посмотрел, дышит ли. Не дышит. Проверил, сколько счетчик намотал тысяч ватт электрической пряжи за время Машиной работы от сети. Сменил сладкую вату на кислый вельвет, надел ей на ноги ортопедические тапочки из велюра. Принес из кладовки вентилятор, поколдовал немножко над ним и сделал из него аппарат для искусственной вентиляции легких. Однако аппарат этот не пригодился, так как Маша вдруг глубоко задышала, окрасилась румянцем, на глазах расцвела, как трехцветная ипомея, лицо ее все покрылось веснушками. Она резко встала на ноги и, пошатываясь, даже не посмотрев в сторону Саши, подошла к лежавшим на полу настольным весам, чтобы взвеситься на них. Весы показали ровно 6 кг. «Саша! – воскликнула ошеломленная Маша, – где мои остальные 60 килограмм? Только не говори, что ты их спрятал на антресолях, чтобы я много места не занимала». Саша не знал, что ответить Маше, поэтому сказал первое, что пришло в голову: «По-видимому, пока ты спала, твои килограммы сдула с тебя, как «парашютики» с одуванчика, внезапно набежавшая из ниоткуда ветряная оспа. Ее мыльными пузырьками до сих пор еще покрыто твое детское тело, они еще не подсохли и не превратились в хрустящие аппетитные корочки, поэтому позволь мне положить на поврежденные оспой места ломтики тонко нарезанной ветчины, чтобы на нее перешли все твои детские болезни и страхи. Тебе нужно еще хорошенько пропотеть. А когда пропотеешь, я повешу тебя на атлетически сложенную вешалку с торсом, головой и плечиками Атланта, на которого б хорошо повесить все долги за квартплату, а не только лепной свод нашего потолка, и пока ты будешь висеть на вешалке, я с ложечки накормлю тебя энергетическим винегретом». «Саша, ты заговариваешь мне зубы! Ты мелешь чепуху. Признайся, ты опять, не спросившись меня, сделал мне липосакцию, слил с меня весь рыбий, свиной и говяжий жир, высосал из меня все яичные белки и вычерпал весь запас углеводов. Прошу вернуть мне хотя бы тысяч десять килокалорий. Я чувствую страшную слабость». Саша повинно склонил перед ней голову, но не придумал ничего, кроме как предложить Маше плитку молочного шоколада, чтобы хоть так компенсировать недостаток всего того, что она перечислила. Подкрепившись шоколадом и воспрянув духом, она потянулось было к штепсельной вилке, попавшей в магнитное поле ее зрения, и стала глазами искать розетку, намереваясь подключить себя к сети 220 в, как делала это последние две недели, но заметив, что провод от вилки тянулся не к ней, а к торшеру, вопросительно взглянула на Сашу, и Саша чистосердечно поведал ей байку о том, какую тяжелую работу по ее обновлению пришлось проделать ему, ее техническому консультанту, чтобы вернуть ей, Маше, пристойный человеческий вид, женский род и единственное число. А главное – вернуть ей имя собственное. Маша не сказать, что обрадовалась произошедшей с ней перемене, досрочному откату назад, к заводским, так сказать, настройкам, но предложила Саше выпить за это, потому что после съеденного шоколада стала чувствовать себя действительно лучше, гораздо лучше. Саша тут же взял из серванта два высоких фужера, попросил Машу сесть в мягкое кресло и пристегнуться (?), затем быстро прошел на кухню, хорошенько дернул установленный над раковиной стоп-кран (с целью притормозить наступающее утро) и налил из-под стоп-крана в принесенные фужеры игристого водопроводного вина. Не тотчас, но лишь когда наполнились фужеры, квартира их резко затормозила, затрясся и хлопнул дверцей двухкамерный холодильник, загремела в шкафах столовая посуда и столовые приборы; сам Саша чуть было не упал, но, предвидя такое резкое торможение, все же устоял на ногах и не разлил ни капли шампанского, а вот пассажиры в соседних плацкартных и купейных квартирах (мелькнуло в голове Саши догадка), скорее всего, все свалились со своих спальных мест (время-то еще очень раннее, многие спали), а вслед за ними с верхних и нижних полок полетели дети, мягкие игрушки, книги, вазы, сервизы и прочие неустойчивые предметы. Возможно, спросонья они все подумали, что в городе произошло землетрясение. Ан нет. Не оно. Это всего лишь Саша дернул за ручку кухонный стоп-кран, дабы наполнить фужеры благородным шипучим напитком. Выпив вина, Машу еще сильней, чем обычно, потянуло на кисло-сладенькое. Ей захотелось небывалого – Мичуринского винограда. Но все, что мог предложить ей Саша в данный момент, не выходя за порог квартиры, это лишь гибрид слащавого Виноградаря и дикорастущего на антресолях харьковского изюма. Чтобы вывести этот гибрид в домашних условиях, Саше пришлось пожертвовать собой (ибо он согласился быть виноградарем) и несколькими горстями прошлогоднего изюма. Гибрид, получившийся в результат скрещивания Виноградаря и изюма, названный им «Дионисом», с виду походил на сильнорослый и мускулистый куст винограда с лицом человека кавказской наружности, с курчавившейся по всему телу густой бородой цвета черной смородины и похотливо таращившимися на Машу маслянистыми глазами-изюминами, расположенными где попало. Пятками он крепко врос в пол. Головой упирался в люстру. Каждая его лоза, обвешанная по всей длине, как гирляндами, бутылками с вином сорта «Каберне Мичуринский», при обрезке пела голосом Юрии Лозы песню «Плот» («На маленьком плоту сквозь бури, дождь и грозы…»). Листья у «Диониса» округлой формы, средней величины, камуфляжного окраса, средней рассеченности и пятипалые, как у человека. Верхняя поверхность листиков гладкая, а нижняя — обладала средним щетинистым опушением по жилкам, по которым так и плачет тонкая пластинка лезвия жиллетт. Зубцы на кончиках пальцев куполовидные с широким основанием. Вино, растущее на гибриде, отличалось архисложным, насыщенным вкусом с ярко выраженными ягодными тональностями с тоникой си-бемоль. Грозди гибрида имели захватывающую структуру и форму опоясывающего герпеса. На плечи куста была накинута шкура пантеры, а опирался куст на воображаемый тирс, увитый каскадами фигуриста Евгения Плющенко. Кисло-сладкий фаллос гибрида заслуживает отдельной книги, что-то типа «Итоги шестидесятилетних работ» И. В. Мичурина, скрещенной чудесным образом не с чем иным, как с «Камасутрой», ибо на нем, то есть на фаллосе «Диониса», зиждется вся плодоносящая сила описываемого куста. Кожа «Диониса» достаточно толстая, упругая, загорелая, а мякоть вкусная и сочная. «Дионис» приносит неплохой урожай: от 10 бутылок в день с квадратного метра жилплощади, в зависимости от того, сколько вакханок приходят к нему на виноградные ночные мистерии и незаметно кладут под куст авоськи с вином и закуской из ближайшего винного магазина. Гибрид относительно устойчив к алкоголизму, деменции и простудным заболеваниям, а также невосприимчив почти ко всем видам заболеваний, передающихся половым путем. Саше понравилось быть «Дионисом», а Маше – вакханкой. Но всему хорошему когда-нибудь приходит конец. А продолжение не всегда следует. Когда они протрезвели, Саша открестился от гибридной своей сущности и попытался убедить Машу помочь ему вернуть себе человеческий облик. Он попросил ее приготовить ему экологически чистое символическое смузи, чтобы взрывным количеством витаминов и минеральных веществ, содержащихся в нем, встряхнуть свой организм и обратить результат виноградной метаморфозы вспять. Так как нужных фруктов, овощей и молочных продуктов у них в холодильнике не оказалось, а деньги на еду почти закончились, Маша ножницами вырезала требующиеся для приготовления смузи ингредиенты (молоко, бананы, шпинат, йогурт, имбирь, куркуму, корицу и др.) из каталога «Пятерочки», а свежие, прямо с грядки, свеклу, морковь, сельдерей, клубнику, малину и яблоки почерпнула из богато иллюстрированного «Справочника садовода и огородника», благо что качество бумаги просто поражало воображение Маши; она не стала промывать их под проточной водой, а только разрезала на кусочки, положила всё в чашу блендера и измельчила до однородной массы. Получившийся напиток, густой, как столярный клей, она поднесла мужу со словами: «Пей, Сашенька, вишенкой на торте станешь». Саша пригубил, поморщился, но выпил все до последней капли. Однако то ли из-за неправильно подобранных ингредиентов, то ли из-за Машиного «Пей, Сашенька, вишенкой на торте станешь», Саша действительно превратился в вишню, причем сначала в Гриот Белорусский, потом в Гриот Украинский, Мелитопольской, Московский, Остгеймский, потом в вишневый кисель, вишневый сироп, в вишневую настойку. Затем опять стал просто вишней. Маша попробовала вишню на вкус и вдруг всеми своими тремя тысячами вкусовых луковиц во рту, всеми желобовидными и листовидными сосочками на языке ощутила такое блаженство, что решила тут же, не откладывая, заготовить вишню впрок: удалить из вишни все двести с чем-то там Сашиных костей и косточек, сложить вишню всю в пластиковый контейнер и отправить в морозильную камеру. «А что станется с моими костями-косточками?» – со слезами на глазах спросил Саша, догадавшись о намерениях Маши, потому что сам поступил бы с ней точно таким же образом. – «А косточки я похороню в вишневом саду, глупенький», – не задумываясь ответила Маша. Тут у Саши началась ломота в костях, преждевременно дали о себе знать остеопороз и артрит, он испугался грядущей своей участи, натужился и сделал от страха что-то такое, что-то совсем непотребное, отчего вокруг Саши распространился запах тухлой воблы, что и поставило крест на вишне, лишив ее всех эстетических и потребительских свойств. Чтобы Саша не вонял рыбой, Маша препроводила Сашу в ванную, где тщательно обмыла Сашу сперва водой из-под крана. Обмыв, она поставил его на ноги экстренным сообщением о неисправности электрической розетки и водопровода в ванной комнате, после чего выпроводила его на балкон принимать воздушные ванны, которые хорошо успокаивают нервную систему, экономят водные ресурсы, не требуют от принимающего такие ванны умения пользоваться газовой колонкой и краном горячей и холодной воды. На балконе Саша чуть было не вцепился черенками рук за пролетевшего рядом воздушного зеленого змея-искусителя, но отпугнул его своей волосатостью на груди, похожей на шерсть барана, что только и ждет какой-нибудь эбонитовой палочки, чтобы с помощью нее продемонстрировать всему околотку явление электризации трением; зеленый змей улетел восвояси, отпрянув от искрящегося на ветру Саши, как от вывески «Стой! Опасно для жизни!», но Саша был не опасней батарейки в 1,5 вольта. Опасность, исходящая от его излишней напряженности, осталась давно в прошлом. Да, когда-то он мог повздорить с Машей прямо на оживленной улице, а если кто-то лез к ним со своими советами из «Домостроя», протягивая якобы руку помощи, он этому советчику и помощнику говорил коротко, грозя молнией на куртке и искрами из глаз: «Не влезай! Убьет!» Да, когда-то он работал под напряжением; уходя из дома, не выключал электроприборы, а приходя, только и делал, что не включал их; он стоял под напряжением, как под дождем; но разве теперь мог бы он убить пролетевшего рядом с ним воздушного зеленого змея током. Вряд ли. Зато Маша была уверена, что именно от пролетевшего мимо воздушного змея, распространяющего всюду бактерии, вирусы и грибки, Саша подхватил воспаление легких и провалялся из-за него в постели энное количество дней; но он не бездействовал все это время, не охал впустую и не ахал, проводил время с пользой – читал «Энциклопедию комнатных растений», читал, пока вдруг не обнаружил на середине чтения, что на страницах энциклопедии завелись опасные вредители, паразитирующие на цветных иллюстрациях комнатных растений. Он пробовал бороться с вредителями водным раствором хозяйственного мыла. Он применял ядохимикаты, чтобы удалить насекомых с растений, изображенных на страницах энциклопедии, он проводил опылевание растений. Но ничего не помогало. Не помогало ни опрыскивание карбофосом, ни опрыскивание минерально-масляной эмульсией ДДТ, ни проветривание книги, ни тщательный полив и просушка страниц. Он воспылал такой ненавистью ко всем этим нарисованным паутинным клещикам и оранжерейным трипсам, так возненавидел мерзкую белокрылку и мучнистого червеца, щитовок, ложнощитовок и ногохвосток, а также все эти инфекционные и неинфекционный болезни, липнущие к растениям, что банный лист к голым ягодицам, что, расписавшись в своей беспомощности, вырывал из книги то страницу с поврежденным листом аспидистры, то с листьями олеандра, то веерной пальмы, то с целым кустом роз, поврежденных мучнистой росой. Он пробовал пересаживать страницы с изображением пальм, драцен, монстер, лавров и фикусов в другие книги: в «Справочник по лекарственным растениям», в «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля, в «Определитель грибов России», в «Большую медицинскую энциклопедии», в «Сонник Миллера» наконец. Но все без толку. Они не приживались на страницах перечисленных книг, не находили там подходящей для себя почвы и умирали. Умирали порой от книжных червей, от пыли и затхлого запаха. Саша так переживал из-за этого, что чуть было сам не заболел одной из тех болезней, какими болеют комнатные растения: ему казалось, что кожа у него становится как бы мраморной, ногти покрываются тонкой паутинкой, желтеют волосы, выпадают зубы; ему мерещилось, что лицо у него покрылось буро-коричневыми пятнами и сеточкой мелких трещин, а нос загрязнен экскрементами насекомых; что, несмотря на выпиваемый утром натощак стакан раствора железного купороса, в ушах у него все равно завелись личинки вредителей, высасывающие из него все жизненные соки. Он был уверен, еще немного – и болезнь, передающаяся спорами и черенками, перекинется на Машу, и тогда она потеряет все свои декоративные качества: ее глаза перестанут быть похожими на звезды, кораллы уст ее покроются белыми ватообразными яйцевыми мешочками червецов, белоснежная кожа Машиных плеч, припудренная дустом гексахлорана, покраснеет от раздражения и сморщится, Машины волосы с сине-зеленым отливом, вместо того, чтобы просто выпасть, превратятся в колючую проволоку, бутоны же некогда дамасских розовых щек покроются слюной злопыхателей (мучнистой росой), тело станет пахнуть как труп прокаженного (а не как духи с феромонами); никаких совершенных линий, как у бортпроводниц уральских авиалиний, в ней найдешь, никаких светоотражателей на челе, ничего шекспировского; а шествовать она будет с опорой на костыль, а не как древнегреческие богини эскорта, шествовать будет в сторону выкопанной руками садовода-любителя свежей ямы в куче вонючего компоста, куда, без всякой надежды когда-нибудь прорасти из земли и опять расцвести, вслед за ней подъедет на инвалидном кресле и бросится вниз головой пораженный вирусным увяданием и отчаявшийся что-либо исправить Саша. В итоге Саша сжег книгу, страницу за страницей. Он думал, что показал Маше плохой пример, боялся, что она с ним поступит точно таким же образом. Однако вышло по-другому. Он получил от нее полноценный уход, как за комнатным растением, и вскоре он уже не вспоминал ни о каком воспалении легких. «Ты легко еще отделался, – сказала ему Маша. – А так как ты совершенно здоров, то не можешь теперь под предлогом недомогания увиливать от решения накопившихся за время твоей болезни домашних дел. Во-первых, к нам в квартиру со дня на день должны въехать Временные Жильцы. Мы сдадим им внаем нашу квартиру и тем самым сможем поправить свое финансовое положение. Я уже обо всем с ними договорилась. А чтобы нам самим не пришлось жить на улице, чтобы мы могли остаться в квартире и не замечать в ней присутствия посторонних, от тебя, как от мужчины, требуется сконструировать по примеру антресолей Встроенную Комнату и разместить в ней Встроенную Мебель, дабы Временные Жильцы не мешались у нас под ногами и в то же время не чувствовали, что мы ущемляем их в чем-то». Саша уже где-то слышал о подобных комнатах и подобной мебели, не предусмотренных планировкой квартиры. Он слышал, как некоторые умельцы придумывали глубокие ниши, устанавливали в глухой стене фальшивые двери – для создания иллюзии, что за дверью есть как минимум еще одна комната, пусть даже и темная. Кто-то поднимал выше потолок или опускал ниже пол, чтобы бетонному ящику придать высоту и объем, а самые бесстрашные – с легкостью двигали несущие стены, как декорации на съемочной площадке; однако соседи, чувствуя, что их теснят и пытаются незаконно у них урвать заработанные ими честным трудом или купленные в ипотеку квадратные метры, тоже не сидели сложа руки и так же, как их соседи, двигали стены. А когда не получалось двигать стены, их просто сносили, захватывая всеми правдами и неправдами чужую недвижимость и выселяя восвояси добросовестных ее собственников (чаще всего безропотных стариков и старушек). В итоге жилые дома иногда рушились, как карточные домики, погребая под своими завалами всех этих умельцев и хитрецов, которым вместо расширения кругозора подавай, видите ли, расширение жилплощади. Конечно, можно было не встраивать комнату в комнату, а вынести за пределы квартиры, выдвинуть ее на выдвижных рельсах (направляющих), как балкон или лоджию, вовне, за границу окна, зрительно тем самым расширив жилую площадь квартиры. Но это очень трудоемкая работа, требующая капитальных вложений, проектных решений, согласований и т.д., – да и сооружение такое может вызвать массу жалоб со стороны соседей. Это же не кормушку для птиц за окном повесить. Саша предпочел выбрать другой путь. Он, как авангардно мыслящий человек, к трем измерениям пространства решил присовокупить четвертое – времянку. Да, именно времянку, обычную, садовую. Еще не бытовку, но уже что-то. Он соорудил ее из подручных материалов, найденных в подвале дома. Он встроил ее в уже имеющуюся у них нишу, где располагался их семейный альков. Осталось только обустроить времянку, чтобы она отвечала всем санитарным нормам и правилам, была удобной и содержала все необходимое для жизни как минимум четырех человек. Времянку Саша соорудил быстро. Но ни у Саши, ни у Маши не было ни денег, ни времени на покупку обстановки для времянки. Поэтому Саша для обустройства времянки принял во внимание то, что уже было у них. Обойдя кругом имеющуюся у них в доме мебель, осознав и изучив внутреннее строение дивана, кресла, стола и стульев, он сделал упор на расширении пределов оптического видения, рассматривая каждый предмет относительно, с двух точек зрения – с точки зрения философии экзистенциализма, гласящей что сущность человека определяется его существованием, и с точки зрения философии марксизма-ленинизма, утверждающей что сущность человека социальна, – из которых ни одна не должна иметь преимущественного значения. Он посмотрел на диван, разобрал его и отщипнул от него чуточку войлока, и отрезал чуть-чуть синтепона, и отпилил кусочек соснового бруса и фанеры, и отколупнул что-то такое от ДСП, и вынул несколько пружин «змейка», и отрезал лоскуток ткани от обивки. Получив нужные ему материалы, Саша то же самое проделал со столом и стулом: взял у них по кусочку того и этого. Он положил в одном углу времянки «образцы» дивана, а над «образцами» повесил, как картину, «Схему сборки дивана-книжки “Уют”», в другом углу разложил «образцы» стола-книжки и складного стула, и тоже повесил над ними соответствующие схемы сборки. Эти схемы Саша разработал самостоятельно. Схемы демонстрировали шаг за шагом процесс сборки, графически проиллюстрированный как последовательная смена стилей и направлений в художественном искусстве последнего времени в диапазоне от «кубизма» до «стрит-арта». Подумав, что Жильцы самостоятельно не справятся со сборкой мебели, Саша собрал ее своими силами, используя в качестве инструментов коктейль «Отвертка», заботливой приготовленный Машей, и многогранный ключ от проданного давно гаража. Получившийся результат не мог не радовать. Многоуровневое и вневременное расположение частей дивана, стола и стула, никак не угадываемых с первого взгляда при свете дня, но в темноте заявляющих о себе в полный рост вспышкой озарения в голове смотрящего, – итак, части эти придавали интерьеру вид разобранной до основания и собранной на новых физических началах мебельного склада в миниатюре… Маше так понравилась условное пространство времянки, что она уговорила Сашу самим временно переехать туда, хотя бы на пару дней, чтобы перекомбинироваться и стать ее составными частями. Саша согласился. На радостях Маша сменила носимый ею на голове абажур на обычную, со шпанскими мушками вуаль эпохи Марии-Антуанетты. Переехав туда, они не успели глазом моргнуть, как прошла неделя. Месяц миновал на счет раз, два, три. Год прошел за два дня. Они забыли про Временных Жильцов, которым на неделе была назначена встреча для осмотра времянки. Они не заметили даже, как у них завелись вши. Времянка оказалась самым настоящим их рассадником. Саша стал ломать голову над тем, как избавиться от вшей. Он так ее ломал, что чуть не получил подвывих шейного позвонка. Не найдя нигде частого и чистого гребня, чтобы поиграть с Машей в любимую игру приматов – груминг, дабы вычесать из волос вшей, он вспомнил, что у него где-то в ящике на антресолях валяются абразивные круги – старые диски для болгарки с песнями Бориса Гребенщикова, который среди почитателей больше известен как «Гребень». Вот им-то, «Гребнем» то есть, да еще и частым, они и стали расчесывать друг другу голову. Если бы не «Гребень», хруст раздавливаемых под ногтями мелких тварей стоял на всю квартиру. Саму квартиру решили обработать двухпроцентной водной эмульсией ДДТ под аккомпанемент более чем безвредной рок-группы с тем же названием («ДДТ»). Имея до расчесывания волосяной покров не хуже, чему у выдры, на Сашиной голове – да и на всем теле тоже – после расчесывания не осталось ни одного сколь-либо заметного волоска, а следовательно – ни единой вши. А Маша, не придумав ничего другого, кроме как опять окунуться с головой в «Аквариум» (после «Гребня» это был уже другой аквариум, а не тот, в котором она искала смерть в объятиях Водяного), вынырнув из него, выжала досуха свои растафанские колтуны с сине-зеленым отливом и почувствовала себя помолодевшей лет на двадцать. Саша нажал на УШМ-проигрывателе кнопку «ВЫКЛ.» и в комнате опять воцарилась тишина. Времянку Саша временно демонтировал, так как понял, увидев накопившиеся и подброшенные под дверь счета за квартиру, что прошло довольно много времени, а спешить жить и торопить приход своего смертного часа ни Саша, ни Маша не собирались. Жить в такой времянке никто не станет. Чтобы занять свои руки чем-то более достойным, чем выискивание вшей, Саша занялся выпиливанием по фанере – давним своим увлечением, уходящим корнями в безоблачное советское детство, когда ни лобстеров, ни лоботрясов днем с огнем было не сыскать, а пилочками разных номеров для лобзика – все полки в хозяйственных магазинах забиты. Многие ли теперь занимаются выпиливанием? В то время, как некоторые мужчины из числа нынешних денди до сих пор держали у себя дома все эти онегинские штучки-дрючки, как то: «Янтарь на трубках Цареграда, Фарфор и бронза на столе, И, чувств изнеженных отрада, Духи в граненом хрустале; Гребенки, пилочки стальные, Прямые ножницы, кривые И щетки тридцати родов И для ногтей и для зубов», – у Саши вместо всего это было вот что: И надфилей набор что надо, И нож, и шило на столе, И, чувств изнеженных отрада, Столярный клейстер в бутыле; Клеянка, кисточки, кусачки, И молоточек, и наждачка, Станок и лобзик, ясен пень, Ну и другая дребедень. Тогда как отдельные мастера выпиливали настенные украшения, полочки и шкатулки, кошечек и собачек, Саша считал себя мастером крупных форм и давал примеры по-настоящему ренессансных работ: он выпиливал целые березовые рощи, выпиливал Баварский лес и Беловежскую пущу, Троянского коня и Зимний Дворец, маленькие деревеньки и большие города. Но высшим его достижением было – выпиливание лобзиком российских денег. Он выпиливал из фанеры исключительно тысячные, двухтысячные и пятитысячные купюры. Он выпиливал достопримечательности, изображенные на них, выпиливал водяные знаки, выпиливал защитные волокна, микротекст и даже голограммы. Однажды Маша пилила его за то, что он никак не найдет достойного применения своим поделкам. Она собрала всю скопившуюся у них деревянную наличность и, не посоветовавшись с Сашей, понесла сдавать их в сберкассу. Но в сберкассе их забраковали. Счетчик банкнот, куда кассирша сунула пахнущую свежим столярным клеем и синтетическими смолами пачку денег, издал вдруг режущий по живому звук, напоминающий работу циркулярной пилы – и полетели мелкие стружки во все стороны, попадали на чьи-то счеты, пополнили чьи-то счета. Просчиталась Маша, еле ноги унесла из банка, преследуемая воплями «Держите фальшивомонетчицу!» А в магазине деньги эти, тем не менее, продавщицы принимали как миленькие, без всяких лишних истерик и банкирских хитростей, даром что некоторые следы от сучков, трещины и червоточины на банкнотах можно было заметить и невооруженным глазом. Пока Саша что-то выпиливал, Маша занималась ручной вышивкой, а не ручной, так машинной, а не вышивкой, так вязанием, а не мытьем, так катаньем. Рукоделием она занималась вопреки убеждению Саши, что, дескать, в школе она только и делала, что школьные дискотеки посещала, а на уроках труда и на всех прочих уроках появлялась лишь время от времени. Когда Маша грустила и сетовала, что швейная машина стоит без дела, потому что нет подходящей соединительной ткани, Саша готов уже был содрать с себя кожу, играя в Марсия и Аполлона в одном лице, лишь бы предоставить Маше необходимый для вышивания материал и тем утешить ее. Но не сдирал, ибо нутром чувствовал, что Маша, как пить дать, обрадуется его развоплощению и будет еще просить его поторопиться, потому что она, видите ли, как раз сняла уже с машины швейной нажимательную лапку и зубцы и пробует, как равнодушная Парка, силу натяжения нити Сашиной жизни. Он мог бы снять с себя кожу, как кожуру с апельсина, или как снимали раньше декалькомани, или снять ее так, как снимают шторы, чтобы постирать, высушить и повесить их обратно. Да вот только не хотел Саша выглядеть, после того как сдерет с себя кожу, как один из тех безымянных персонажей на страницах анатомического атласа, похожий на только что освежеванный реквизит к фильму ужасов. Он представил на минутку, какие узоры она вышивала бы на его соединительной ткани. Какой гладью будет это делать? Гладью с настилом? Русской гладью или атласным шитьем? Мог ли он себе представить, как, в случае если закончится пряжа, она, изрядно потрепав ему нервы, хладнокровно, по крупицам станет вытягивать из него раскаленными щипчиками нервные волокна его – дендрит за дендритом, аксон за аксоном, – чтобы вручную скрутить их в нитки для вязания. Она связала бы что-нибудь этакое даже рыболовным крючком, если бы захотела, связала бы хоть велосипедными спицами, если бы постаралась. Почему бы, спрашивается, не связать ей из Сашиных нервов жакет с цельновязаными рукавами, который проводил бы нервные импульсы от пришитых к нему, как бисер и бусины, рецепторов к Машиной ЦНС; почему бы не связать ей гиперчувствительный нейронный свитер на пуговицах, или с высоким болевым порогом джемпер на молнии, почему бы – не бросающий в обморок бесчувственный шарф, почему – не снимающую мигрень шапку с обратным захватом серотонина и не снижающий тремор рук и ног клетчатый плед. Саша в стихах призывал Машу связать что-нибудь попроще, чтобы отвести от себя опасность проникнуться глубокой преданностью к лицевым и изнаночным временным петлям Машиной ажурной вязки, что в Сашином случае могло бы стать тем, чем мертвая петля для пилота Формулы-1, не знакомого с искусством высшего пилотажа и не знающего ничего о количестве накидов в Охотном ряду и почему они должны равняться количеству убавленных петель. Он призывал Машу:
Свяжи скорее карту Африки,
Свяжи «Над пропастью во ржи».
На зависть трикотажной фабрике
Мираж из пряжи дней свяжи.
Пусть звери, птицы будут связаны
Твоим мелькающим крючком.
Тебе одной они обязаны
За все, что вяжешь ты кругом.
Столбы свяжи высоковольтные,
И облака, и плеск волны,
И прочие места вольготные,
И все заказники страны.
Свяжи тропинки, рукодельница,
Холмы, и озеро, и лес.
Свяжи красавца, красна-девица,
Влюбленного в тебя как бес.
Свяжи скорее море теплое,
Свяжи два солнца над землей,
И семь небес, и два-три тополя,
И мальчика под ним с юлой;
Свяжи все это – и в оконное
Вставь раму чудное панно.
Пускай над ним смеются клоуны.
Не им смотреть в твое окно.
ГЛАГОЛЬ
Однажды утром, надев винтажное габардиновое пальто в рубчик (чтобы замаскировать свой низкий социальный статус) и зеленую велюровую шляпу с меховыми проводными наушниками (дабы подчеркнуть колористический блеск своих стеклянных спросонья глаз), Саша, с каменным лицом незваного гостя и легкой дрожью в руках, уже чуть было не вырвался ласточкой в открытую настежь входную дверь, как вдруг его, за мгновение до нырка вовне, остановила всегда державшая ухо востро Маша, остановила буквально на пороге Больших Перемен, дипломатически чинно и по-полицейски строго напомнив ему, что он до сих пор находится под домашним, сиречь семейным, арестом и что разрешения на выход из квартиры никто не давал. Кроме того, она сообщила ему, что он опять не выключил газовую колонку, когда принимал душ Шарко, а перед включением не проверил тягу в дымовом канале – не поднес спичку под край вытяжного колпака. «Пламя, кстати говоря, не втягивается в него, я проверяла, – сказала Маша. – А хорошего газовщика днем с огнем не найти. А перед выходом из дома, – поучает его Маша, – обязательно требуется проверять, выключен газ или нет. И что самое неприятное, Саша, это то, что газ-то ты включить включил, а вот запальник не поджег, и теперь у нас в квартире пахнет как в газенвагене. Теперь у нас пахнет так, как, наверно, пахнут подмышки у работников газовых служб в конце трудового дня. В загазованном Норильске так не пахнет, как у нас. Может, ты отравить меня хотел? Признавайся. Мало нам, что ли, горя, что у нас неисправная газовая плита, за ремонт которой ни один газовщик не хочет браться! Ну, что ты скажешь на это? Не молчи». Саша молчал минуты две, принюхиваясь. Но почувствовал лишь запах старого газового платка на вешалке, принадлежащий неизвестно кому. Он неторопливо снял с себя пальто, шляпу, пиджак, развязывал галстук, завязанный на тридцать три узла, включая морской и гордиев, прокашлялся, как перед важной речью в прямом эфире, и громогласно посоветовал Маше скорее найти где-нибудь противогаз, открыть все окна в квартире, свернуть все «окна» на экране компьютера и выключить все электроприборы. Помимо электроприборов, немалую опасность сейчас представляла и сама Маша. Дело в том, что накануне Саша ставил над Машей один интересный опыт, лишь отдаленно напоминающий тот, что ставил Луиджи Гальвани над своей женой Лючией Галеацци Гальвани по прозвищу «Лягушка». Саша хотел доказать себе и всему псевдонаучному миру, что такое явление, как «человеческое электричество» – не пустой звук. Он не стал препарировать Машу, как Гальвани – «Лягушку», чтобы принести в жертву псевдонауке самое дорогое, что у него есть: о нет, Саша не рискнул бы в разгар грозы, когда по небу метаются молнии, как глухари на току, подвешивать свою жену вверх ногами на крючья, загодя приваренные к балконной железной решетке, чтобы посмотреть, как будет сокращаться ее матка, как будут дергаться ее руки и ноги, реагируя бог знает на какие раздражители; не экспериментировал он и с крючками, соединенными со спинным мозгом и с разными отделами головного мозга. Он усовершенствовал опыт Гальвани. Сделал его человечным и не столь разрушительным для живого организма. Вот что сделал Саша. Он сделал Маше электрохимическую завивку волос: смочил волосы электролитом (навсегда разрушив дисульфидные связи в кератиновых цепочках), накрутил волосы на светодиодные лампы-бигуди стандартного цоколя Е27; подождал пару часов и снял лампы-бигуди, а получившийся результат закрепил тонко нарезанными полосками малярной ленты. Маша, таким образом, превратилась в ходячий гальванический элемент. В получившиеся кудряшки, как в патроны из карболита, Саша вкрутил Маше три десятка лампочек. Вот, полюбуйтесь-ка на нее. Вся голова ее сияет, как световой диско-шар. Что в условиях утечки газа чревато многими чрезвычайными неприятности. Кинувшись в сторону гардероба, чтобы там, в утробе его, среди вещей, пахнущих нафталином 80-х и дискотекой 90-х, отыскать два гражданских противогаза, Маша задела ногой Сашины гантели и, как в замедленной съемке, медленно ударилась головой об аквариум и чуть было не упала в объятия Водяного; когда бы не гардины на окнах, за которые она вовремя ухватилась, как за спасительную соломинку, когда бы не нанесенный полгода назад на гардины, в технике «сухая кисть», гарнир (картофельное пюре, следы которого никак не хотели отстирываться с гардин), – в общем, когда бы не последнее обстоятельство, Маша так и не вспомнила бы, что на сковороде стынет яичница с колбасой, а гардины следует постирать еще раз. Увидев, как Маша ударилась головой об аквариум, Саша испугался, что неизбежные в данных обстоятельствах искры из Машиных глаз с неумолимой последовательностью пересекающихся друг с другом физических и химических явлений приведут к банальному взрыву бытового газа. Но Маша кое-как потушила каплями для носа вспыхнувшие в Очаковских ее очах, как в морском бое, сполохи огня, чем на некоторое время и отсрочила неизбежное. Саша, бросив взгляд сначала на свою зеленую шляпу с проводной гарнитурой, купленную на деньги от проданного когда-то старого мебельного гарнитура, а потом на Машу, загоревшуюся вдруг с другого края, мыслями метался как бы меж двух огней: броситься ли тушить верхний край задымившегося Машиного платья из гаруса, или кинуться в ванную комнату и выключить газ, а заодно проверить, как там на кухне обстоят дела с газовой плитой. Был еще и третий вариант – найти гражданский противогаз и надеть его. Но против этих трех вариантов неожиданно встал во весь свой человеческий рост четвертый, неотступный, как острый гастрит, и пряный, как аромат молотой гвоздики: этим вариантов была пылающая сверху до низу Маша с сияющим диско-шаром на голове, доказывающим, между прочим, что электрический ток, передающийся лампочкам посредством электрохимической завивки, имеет человеческое происхождение. Антипригарная кожа белоснежных Машиных плеч, еще вчера обильно припудренная дустом гексахлорана, покрылась мурашками, когда Маша обнаружила, что горит. То есть пламенеет. Та есть вовсю полыхает. «Маша, ты вовсе не неопалимая купина, – сказал Саша, – ты без меня беспомощна, как герань, которой требуется срочный полив. Разреши мне полить тебя с ног до головы прямо здесь, в прихожей. Полить хотя бы из чайника. А когда мы разберемся с утечкой газа, гарантируй мне, что покормишь меня как следует. Только не предлагай яичницу с колбасой. Сегодня я хочу геркулесовую кашу. Мне, как гиацинту в период бутонизации, настоятельно требуется подкормка, мне нужно больше фосфора и калия». Когда чрезвычайная ситуация, связанная с угрозой пожара и взрыва газа, пошла на спад, Маша и Саша, помыв руки и пожелав друг другу приятного гепатита, уселись за стол пофриштикать – но не геркулесовой кашей (ее, к досаде Саши, не оказалось), а как раз таки яичницей с колбасой, которая, разложенная по тарелкам, выглядела так, как пища героев, прошедшая не полный цикл пищеварения, а именно: яичница и колбаса выглядели так, как будто побывали в желудке у какого-нибудь, условно говоря, Геракла, подкрепившегося до этого плохо проваренным «Геркулесом», поварились там чуть-чуть, как в чане с помоями, и – в результате сложного рефлекторного акта, называемого рвотой, – выбросились наружу через ротовую полость, двумя равными порциями, теми, что красовались теперь на тарелке Саши и Маши. (Спасибо, что не через задний проход, добавим мы от себя.) Тем не менее, никто из них не пожаловался на выглядевший не эстетично утренний натюрморт. Они съели все, включая ту крошку под столом, что валялась со вчерашнего дня и которую под детским микроскопом было не разглядеть, а они даже умудрились разделить ее на две части и чуть не подрались, потому что Саше, на близорукий взгляд Маши, досталось больше на несколько микрон, чем ей. Имея в виду эту корпускулу ржаной корочки, Маша сделала Саше следующее официальное заявление: «Гигиена в быту прежде всего. Давай-ка ты, Сашенька, займешься сегодня уборкой. Генеральной уборкой. Причем генералом этой уборки буду я. Ты же знаешь, я люблю иногда покомандовать на поле боя нашей квартиры. Запомни, пыль – вот твой кровный враг. Грязь – это то, что с чем тебе сегодня придется бороться весь день. Один в квартире – воин! Не дрейфь, парень!» В ходе уборки Маша ходила вокруг да около Саши, руки в боки, и по-суворовски подбадривала его: «Тяжело в учении — легко в уборке!», «Пылесос — дурак, швабра — молодец!», «Воюй не числом чистящих и моющих средств, а умением!» и др. Саша был не годен к такого рода службе, но что поделаешь. Он приступил к уборке. А Маша приступила к художественной гимнастике с утюгом, соединяющей элементы танца с бубном, балета на льду и классической акробатики. Она совершала один сложный прыжок, когда Саша стал ей жаловаться на головную боль, на напряженный пульс и высокое – выше 140/90 мм ртутного столба – давление. «По всей видимости, – заключила Маша, – грязь одержала над тобой сокрушительную победу; вот этот кусочек ногтя на ковре – что это, как не противопехотная мина замедленного действия, наступив на которую, можно лишиться ноги; а вот эти на покрывале четыре шерстинки крест-накрест с разрывом посередине – разве не прицельная это сетка зорко следящего за тобой врага; а паутина, вуалью с мушками свисающая с потолка – это маскировочная сеть врага такая, что ли? А вдобавок ко всему ты, как я вижу, взят в клещи гипертонической болезнью и скоро падешь, как Брестская крепость. Поэтому приказываю тебе: запрись на время в чулане, спрячься на антресолях, уйди в партизаны. Закончишь с уборкой вечером». Маша вернулась к гимнастике с утюгом, но вместо того, чтобы гладить сорочки и утюжить брюки, уменьшая количество складок, как поступают все нормальные женщины, она делала их еще больше, распределяя эти складки по ткани таким образом, чтобы из них образовался какой-либо узор в виде спирали, змейки или «восьмерки». Чтоб достичь такого эффекта, ей приходилось, как гимнастке, делать броски утюгом, махи и бумеранги. А бывало так, что она перед гимнастикой выпивала стакана два глинтвейна, якобы для борьбы с глистами-нигилистами, мешающими ей по ночам спать, и входила с утюгом в такой раж, что могла броситься им даже в Сашу, защищавшегося в таком случае от ее нападок всем, чем под руку подвернется, – да хотя бы теми же самыми гантелями, которые чрезвычайно пугали Машу и от которых она так шарахалась, как если бы ей кто-нибудь показал стадо пасущихся на лугу гимнастических коней в яблоках. Вот и сегодня, войдя в раж и не выпив даже стакана глинтвейна, она ни с того ни с сего швырнула в него утюг – когда Саша дал ей четко понять, что отказывается уходить в партизаны, запираться в чулане или прятаться на антресолях; и в подтверждение своих слов вальяжно разлегся на диване, как Фавн в ожидании полудня. Утюг, шипя, как змея, пролетел над Сашиной головой и попал прямо в чучело глухаря, висевшего в качестве декора на стене и как бы изготовившегося уже улететь восвояси от такого бесчеловечного к себе обращения; однако не улетел, а всего лишь упал на пол, в ореоле бесславно разлетающихся по сторонам перьев, повторно тем самым манифестируя свое птичье фиаско: мол, охотник не промахнулся. В такие минуты Машиной ярости он сам приходил в еще большую ярость. Он уже начинал жалеть, что не настолько предан псевдонауке, чтобы препарировать Машу, как Луиджи Гальвани – «Лягушку». Или все-таки предан? Пожалуй, он не прочь бы рискнуть в разгар грозы, когда по небу метаются молнии, как глухари на току, подвесить Машу вверх ногами на крючья, загодя приваренные к балконной железной решетке, и посмотреть, как будут дергаться ее руки и ноги (но не матка, нет!), реагируя бог знает на какие раздражители; он экспериментировал бы и с разного рода крючками, соединенными со спинным мозгом и с разными отделами головного мозга Маши. О, страшный и ужасный Саша! Найдись только подходящий мастер уровня доктора Тульпа и красильщик пряжи не хуже Рембрандта, какое бы получилось отличное анатомическое гобеленовое панно на тему Машиного препарирования! Какая это все же житница сюжетов – семейная жизнь Маши и Саши. Не находите? Никакие мифологические, исторические и религиозные темы не затмят события, разыгрывающиеся перед нашим взором на сцене домашнего театра абсурда, где круглосуточно правят бал гротеск и бессмыслица. Итак, Саша в ярости. Он смотрит на Машу, как саблезубый мясник на шмат свежей говядины, а вернее – на говяжью тушу, которую во что бы то ни стало следует разделать по всем правилам мясницкого искусства и в полном соответствии с классической схемой разруба говяжьей туши. Но вместо того, чтобы сыграть до конца навязанную ему семейными обстоятельствами роль элементарного Джека-потрошителя, лишь для вида притворяющегося Гальвани, дабы отвести от себя обвинения в маниакальных наклонностях, он внезапно преображается – он становится – как вам это? – чуть ли не Казановой, прячущим за спиной разделочный нож любви. Он решает совместить полезное с приятным: перед тем, как разделать Машу, он сначала разденет ее и разделит с нею разделочное ложе любви. И вот он приступает. Незаметно отложив нож в сторону, он приближается к ней и ласковыми движениями снимает с нее домашний маскхалатик, кладет ее на лопатки и вплотную прижимается к ее грудинке, он страстно впивается ей в шею, ласкает ее филейную часть и оковалок, трогает огузок с костью и пашину. Цвет Маши – цвет молодняка. Он лижет ее «чёлышко» и думает о том, какой бы восхитительный борщ получился из ее грудинки. «Ее прощупывающиеся сквозь кожу ребра, – думает он, – так и просятся в суповую кастрюлю». Возбужденный, он порывистыми движениями верхогляда раздвигает ей голяшки и разделывается с ней в два счета. Саша, довольный проделанной работой, покидает ложе и, не проронив ни слова, выходит на балкон перекурить. «Порубленная» и «поруганная» Маша лежит на мятых простынях, ожидая дальнейшей своей участи. Она терялась в догадках: пропустит ли он ее через метафорическую мясорубку, сделает ли из нее атлетически сложенные котлеты, по-разному пахнущие зразы, дефективные тефтели или еще что-нибудь. От таких раздумий у нее началась головная боль, а спасти от нее мог, по ее мнению, лишь один предмет в этой квартире – абажур. Она взяла и надела его поверх вуали эпохи Марии-Антуанетты – и ей сразу же полегчало. Никакой другой головной убор не облегчил бы сейчас ее страданий: ни женский берет со встроенной системой прямого впрыска болеутоляющих средств, ни меховая шапочка из меха куницы с автоматической регулировкой температуры воздуха в области волосяного покрова, ни ситцевая косынка с функцией массажа головы, ни соломенная шляпа производства Московского вентиляторного завода. Саша стоял на балконе, по своему обыкновению, свесившись через перила, легкомысленно полагая, что, может, хоть на этот раз ничего ему на голову не упадет – и тут вдруг – бам-с! – по голове бьет что-то, похожее на тушку мертвого голубя; но, проследив за дальнейшей траекторией падения «голубя», принюхавшись и попробовав на вкус ту кашицу, что растеклась от макушки его к усам и даже попала в рот, он предположил, что на голову ему упал недоеденный кем-то брюссельский или антверпенский голубец, то есть не простой голубец, а тот, в капустный лист которого, скорее всего, завернут голубиный фарш. От этого предположения он почувствовал жалость не только к голубям в томатном соусе, но и ко всем голубям вообще – в том числе и ленивым. Саша пообещал себе не сегодня-завтра заняться разведением, как минимум, белых боевых орловских турманов, чтобы использовать заложенный в них оборонительный потенциал по максимуму. Он поделился своей идеей с Машей. Он обрисовал ей картину будущего предприятия по разведению боевых турманов на базе дворовых голубятен. Он поможет отрастить им V-образное хвостовое оперение, он придаст их крылу большую стреловидность, а тушку сделает граненой, покрыв их плоскими трапециевидными и треугольных панелями из композитных материалов, как у американских самолетов-невидимок. У турманов на вооружении будет высокоточный помет большой дальности. Короче, турман в Сашиных руках должен был превратиться в мощную силу. Одно не понятно – зачем ему это надо. Маша, выслушав Сашину голубиную ахинею, развела лишь руками и напомнила Саше, что он уже как-то пробовал разводить боевую горбушу у них в ванной комнате. И чем это закончилось – он, наверное, уже забыл. Чтобы направить разговор в другое русло, она попросила его, указав на шкаф-купе, забитый до отказа всяким секонд-хендом, подать ей горжетку из горностая, ту, что когда-то принадлежала, по словам Саши, одной из его Бывших возлюбленных. «Кстати, ты когда-то обещал мне рассказать во всех подробностях о каждой из твоих по-пушкински легендарных зазноб. Сейчас самое лучшее время для этого. Рассказывай». Саша задумался на секунду, стоит ли перед Машей обнажать свое больное сердце, оголять провода своих нервов, вспоминать предыдущую жизнь, далекое питерское прошлое, царскосельское межсезонье, псковское лето, тверские морозы, нижегородскую осень, подмосковные вечера, дом Ивановых, дачу Петровых, усадьбу Сидоровых, пещеры, гроты, трактиры, пируэты во время чумы, пиры и пирушки минувших времен, дуэли, стихи, эль и стихии, – давно все это было, в девятнадцатом веке, по сути (когда и жить-то не особо торопился, и чувствовать не очень-то спешил); но противиться Машиному желанию не посмел: – «Ну, если ты настаиваешь, – по-гусарски заявил ей Саша, крутя черный ус, – пожалуйста». Саша, приняв соответствующую позу влюбленного голубка с повадками провинциального чичисбея: раздув птичий зоб, распустив и прижав к полу хвост домашнего балахона, закружился на месте и заворковал: «Я помню, как в детстве пил млеком пышущую амброзию из подростковой груди Натальи I с сосками цвета черной смородины. В пору моей юности она точила ногти своей страсти о мою подставленную под удары хлестких ее волос спину орловского жеребца. Ее волосы пахли вспыльчивыми серафимами и нежными офицерами. Я ностальгировал по этому аромату, находясь в кавказской ни к чему не обязывающей гиперссылке. Цыплячий пух лобковых волос Катерины I – были вожделенными райскими кущами для меня и для золотоносных вшей, которые выживали только на теле избранных богами любви кокоток и кафешантанок. Я щекотал раздвоенным языком моего вожделения каждый пальчик на эфирной ножке Катерины II, пружинящей при восхождении по ступеням моей самоумаляющейся гордыни. Она испражнялась драгоценными камнями, источающими аромат индийских специй и трав. Ее уборная напоминала Клондайк, мимо которого не проходил ни один любовник, лихорадящий об обладании всеми драгоценностями своей протовозлюбленной. Ради кн. Авдтотьи не грех было продаться самому грязному арабу в кварталах Танжера, стать арапчонком на побегушках у африканского торговца мертвыми душами, а то и почетным чесальщиком пяток ушедшего на покой старого евнуха-педераста. Настасья была превосходна в каждом своем флегматично-отточенном движении, что начинается от бедра и заканчивается на небесах, особенно если речь шла о физико-математическом вальсе цифр в голове юного вундеркинда, подбивающего к ней клинья посредством поэтической клинописи. Бальные тапочки бесплотных жестикулирующих на каждому шагу ног Аглаи растоптали не одно мужеподобное железное сердце, грезившее поселиться под оборками ее воздушного платья, чей парашют не мог не раскрыться в мокрых снах глазеющего на него откуда-то снизу гениального лицеиста. Одной стороной лица Калипсо могла изображать Красавицу, а другой – Чудовище. У нее между ног каждую зиму вырастала новогодняя елка, которую она милостиво разрешала украшать елочными экспресс-игрушками в виде зодиакальных секс-символов. Счастьем для нищих духом было завладеть хотя бы одной иголкой из этой кудрявой елки, чтобы воткнуть ее в куклу вуду, олицетворяющую собой черное солнце русской поэзии. Что сказать о Пульхерии. Пульхерия любила плевать на портреты российских царей и цариц. Это забавное действо оказывало благотворное влияние на ход истории квази-российского государства. Слюна ее обладала мощным противовоспалительным и ранозаживляющим действием, и тот из счастливчиков, кто успевал подставить свой разинутый в экстазе восхищенного обожания бокалоподобный рот под беременную всеми цветами радуги вожделенную слизь, норовящую стечь с рамы и каплеподобно сорваться на мраморный пол, мог гордиться своим обретенным сокровищем, ставшим его достоянием и несомненно способным улучшить микрофлору кишечника и общее физическое состояние влюбленного. Я помню загадочную NN. Ее татарский взор обворожительной шахидки с легковоспламеняющимся зрачками не скрывало ни одно погребальное покрывало из тех, что придуманы ревнивыми мужьями в угоду их оскопленным богам. Я лазутчиком пробирался в ее святая святых, в грот ее пригорюнившегося тела, носимого ею, словно золотая клетка, внутри которой ждет своего часа сладкоголосый соловей разврата. Я заставлял улыбаться ее половые губки, склеенные горьким клеем преждевременной юности. Амалия безотказно становилась женой всем, кто бы ее ни попросил об этом. Легкодоступная. И в то же время царственная. Амалия – Богиня разврата. Пассия, не знавшая меры в любви. Ее постель начиналась у нее дома и заканчивалась где-нибудь еще, в царских покоях или в алькове одного из царских министров. Длина и ширина ее любовного ложа равнялась длине и ширине Невского проспекта. На ней запросто разъехались бы две кареты. Ее ложе было: а) полигоном для испытания новых видов взрывных удовольствий; б) стадионом, на котором могли бы совокупляться две футбольные команды за право обладания кубком, наполненным шампанской мочой Кометы, смешанной поровну с гоголевской Шанелью N5; в) Марсовым полем, где могли бы сойтись две армии – Наполеона и Александра, – чтобы похвастаться размерами своих достоинств, сделать все необходимые замеры и внести результаты их в соответствующие анналы. На нем можно было бы изобразить все позы из Камасутры одновременно в едином порыве любовного помешательства под пристальным судейским взглядом ее госпожи Кокетства. Элиза. При звуке этого имени захлебывался слюной Бетховен и билось в падучей дремучее фортепиано, а лампочка моего разума вспыхивала разноцветными лампионами. При звуке этого имени, как по сигналу горниста, пробуждалась от зимней спячки белая гвардия любовников, пробуждалась, чтобы под покровом египетской ночи маршировать навстречу поднятым в канкане юбкам питерских модниц. Евпраксия! Я пристрастился в юности к ее туфлям-лодочкам, сидя в которых, как в катамаране, мы плыли когда-то по тифозной реке, сопровождаемые королевскими фанфарами Шостаковича. Катерина III ничего не желала слышать ни о Катерине II, ни о Катерине I. Она довольствовалась ролью Единственной в своем роде. Дворянском роде! И это действительно было так. Если другие более или менее Катерины чем-то похожи друг на друга, то Катерина III уникальна, как уникальна первая модель беспроводного тетраграммофона. Она – пластинка, которая вертелась на чреслах моих пантомим под бесперебойные песни Александра Вертинского, выдававшие себя за что-то иное, например, за скрип какофонической калитки или за стон потомственного катамита. Наш дуэт легко было разглядеть в слуховой рожок пробитого в Европу окна на первом этаже веселого дома. Мы были открыты всем и в любое время года. Нам нечего было скрывать. Мы радовались радости прохожих, жадно, с похотью всматривающихся в наши телесные упражнения, балансирующие на грани жизни и послесмертия. В закромах моей нордической арт-памяти не найти более редкого экспоната, чем Анна. Я помню, как красивые и мужественные кавалергарды рассаживались в кружочек вокруг нее, словно молодые приапы и царственные вурдалаки, готовые на все, только чтобы быть осмеянными или проклятыми ею. Обнаженные, как сатиры в период гона, они возбуждались от одной мысли, что находятся на оси ее испепеляющих знаков пренебрежения. Они подносили к своим глазам циклопических размеров монокли, чтобы разглядеть каждый сантиметр гелиоцентрического тела Анны, интерферирующего как хвост черноморской русалки на набережной Невы. Они сохли и глохли, распускали нюни и инсценировали акт коллективного оргазма. Они приносили себя в жертву ее ведьмовским постулатам, рассыпаясь в прах на глазах изумленной публики, присутствующей при сем перфомансе, как не от мира сего статисты. От них оставалась одна цитоплазма, слизываемая следующей партией зациклившихся на ней воздыхателей. Наталья – липовая брюнетка, заарканенная молодецки выглядящим гяуром. Я подцепил ее на стамбульском вокзале, как редкую болезнь, как реликвию, что бережно передается из рук в руки, чтобы она, не дай бог, не досталась какому-нибудь невежественному Командору, не знакомому с ее богатой поэтическими аллюзиями симптоматикой. Я лелеял ее образ в колбочках и мензурках своих широко прищуренных глаз, я ставил опыты над своими зрительными ощущениями, которым позавидовали бы лучшие режиссеры и кинооператоры нашего галлюцинирующего века. Я протягивал к ней руки из зрительного гиперзала, куда был вброшен ею за неповиновение: я не мог оторвать взгляд от ужимок ее похожего на тессеракт ануса, извергающего из себя невиданные доселе фигуры интуиции и итерации, пахнущие чистой воды математикой и кибернетикой. Клавдия! Я коллекционировал ее использованные прокладки, инкрустированные рубинами, сапфирами и александритами, к которым принюхивались даже маститые кабели, проложенные глубоко под землей. Когда-нибудь в будущем я продам их молодым кобелям, наследным принцам Содома и Гоморры, а на вырученные деньги построю мавзолей, куда перенесу прах ее девичества и мощи ее беспамятства. Носовые платки Софьи, аккомпанирующие краскам американских абстракционистов, будут еще долго служить образцом для всего современного псевдоискусства. Они утрут носы не одному десятку гениальных художников из плеяды астматиков и аллергиков, точно так же, как когда-то утерла мне нос горжетка красавицы Евгении, любившей нюхать курицу табака и ценившей это сучье занятие больше невинного кошачьего обнюхивания тюльпанов и ландышей. Ольга, Любовь, Александра, Вера, Варвара. Мне не забыть панталоны этих девиц, на которых я не повесился только потому, что любил их по-настоящему, как нечто живое и животрепещущее. Мы славно повеселились, потешили друг друга, поразмяли свои косточки и помяли свои бока. Пусть мой список продолжат другие, более утонченные Дон Жуаны. С меня хватит. Теперь у меня есть ты, Маша. Ты – моя догаресса и стюардесса, актриса и баронесса, клубничка и истеричка». После такого рассказа Маша почувствовала себя в табели о рангах Сашиных возлюбленных в чине ниже, чем у какой-нибудь полковой девки под боком у фендрика; в чине, не дающем право не то что на дворянское достоинство, но даже и на человеческое. Она расплакалась в горжетку красавицы Евгении, любившей нюхать курицу табака так же сильно, как она – курить, и сказала Саше, чтоб он убирался на антресоли. «С глаз долой!» – прикрикнула она на него. Отправив Сашу чуть ли не к черту на кулички, Маша принялась искать любимое платье в горошек, что еще совсем недавно носило на себе орнамент инфузорий-туфелек в стиле узора пейсли, или восточного огурца. «Надену платье, – подумала Маша, – и отправлюсь на поиски “невежественного Командора”, или “редкой болезни, что бережно передается из рук в руки”, или “мужественных кавалергардов, молодых приапов и царственных вурдалаков”». Ее не смущало то, что ее платье не потому было в горошек, что это такая классическая расцветка, а потому что так получилось: она имела неосторожность опрокинуть на себя огромную тарелку салата с зелёным горошком, огурцом и яйцами. Поэтому, если присмотреться, на платье имелись также, помимо горошка, следы яиц, огурца, укропа и майонеза – и все это было посыпано солью и черным молотым перцем. Из всего перечисленного, органично на Машином платье смотрелся только горошек. Правда, у нее в шкафу висело еще платье со следами горчицы, образовавшимися после того, как Саша поставил Маше горчичники, поставил прямо на платье, что было на ней надето, хотя он изо всех сил упрашивал ее разрешить постановить горчичники на область Машиных сосков, молочных желёз, позвоночника и родимых пятен; но Маша не разрешила ему, посетовав на индивидуальную непереносимость. Да, она бы точно не вынесла подобного к себе отношения. Платье со следами горчицы она надевала лишь в крайних случаях – когда хотела, чтоб все кругом от нее шарахались, как от не умеющей обращаться с туалетной бумагой диарейной дамой или как от не следящей за гигиеной грудного младенца мамашей. Итак, она ушла. Саша остался наедине с граммофоном, извлеченным им из чулана сразу же, как только Маша хлопнула дверью и зацокала на каблучках в неизвестном направлении. Этот граммофон говорил с Сашей разными голосами и пел на разные лады. Саша частенько, стоило Маше куда-нибудь уйти, прокручивал на нем ту или иную пластинку. Он прислушивался к голосу граммофона и внимал его пенью, даже когда граммофон стоял без дела и ничего не проигрывал. Рядом с ним Саша высился, как исполин, но стоило ему завести граммофон, как Саша тут же, по мановению неизвестного Изобретателя, и сам превращался в граммофон. Ему достаточно было немного постоять рядом с ним, как его тело начинало подпрыгивать, как игла на неведомых дорожках, и претерпевать необратимые, казалось бы, метаморфозы: голова удлинялась, вытягивалась, расширяясь на макушке, пока не обретала классическую форму раструба с фестончатыми краями. Одновременно туловище Саши уплощалось по высоте и изменялось по ширине и приобретало геометрическую форму то ли приплюснутой маленькой прикроватной тумбочки, то ли миниатюрного постамента с простеньким декором. Ноги отсекались напрочь или просто не принимались в расчет. Легкие превращались в звуковоспроизводящее устройство, почки, печень, селезенка – в пружинный механизм, сердце – во вращающийся диск, а руки – в ручку для завода… Для завода чего? Смотрите внимательно, дорогой читатель! Перед вами, как вы уже догадались по первым аккордам «Соловья» композитора Алябьева на слова поэта Дельвига, ящик граммофона образца начала 20-го века, который, как голос хозяина, будут скоро слушать все окрестные меломаны, включая собак, кошек, крыс, летучих мышей и просто мышей-полевок. Слушать будут не только они. Как на концерт, под окнами дома, где живут Саша и Маша, соберутся все окрестные меломаны: дети и взрослые, бабушки и дедушки, отцы пустынники и жены непорочны. Слух о Саше, превратившемся в граммофон, прогремит, как шлягер, по всей Руси великой. А когда закончится песня, Саша примет облик собаки предыдущего хозяина граммофона, он станет радостно тявкать, как терьер, услышав голос хозяйки в прихожей, вернувшейся далеко за полночь, он подбежит к ней и станет лизать ей руки и ноги, ей, этой липовой брюнетке, заарканенной молодецки выглядящим гяуром, пахнущей уже не басмой, а вспыльчивыми серафимами и нежными офицерами, с ней, с татарским взором обворожительной шахидкой с легковоспламеняющимся зрачками он станет играть, не знающей меры в любви. Богиней разврата. Единственной в своем роде. Конечно, она вернется домой. Выполняя команды «Сидеть!», «Дай лапу!», «Голос!», «Место!», Саша будет довольно вилять перед ней хвостом. Он поцелует ее в красные, как гранат, в сочные, как мякоть грейпфрута, щеки, прижмется к ее горячему, как грелка, лону и попытается изо всех сил не задавать ей глупых вопросов, касающихся подробностей ее вечернего от него отдохновения, попробует заснуть рядом с ней, а для ускорения процесса засыпания он закроет глаза и начнет, как в детстве, перечислять по порядку названия всех съедобных грибов, начиная со слова а г р о ц и б е р а н н я я, а если на слове э н т о л о м а я р к о о к р а ш е н н а я заснуть ему все же не удастся, то примется за перечисление ядовитых грибов, а коли уж и м у х о м о р ы на него не подействуют, и маринованные л о ж н ы е о п я т а его не усыпят, то представит себе колоритные грибковые поражения кожи, ногтей и слизистых оболочек, а ежели и это не решит проблему с бессонницей, ну что тут поделаешь, тогда вообразит он себе в отчаянии своем такой гриб, что ни в «Определителе грибов» не отыскать, ни в «Справочнике болезней» не обнаружить, – вообразит он себе, в общем, ядерный гриб над полигоном близ Семипалатинска; да так вообразит, что вознесется он на непокорной «шляпке» его выше Александрийского столпа, до небес вознесется он, а там уж и успокоится как раз, уймется, расслабится, отойдет ко сну, утопая в мягкой перине радиоактивного облака. Облучению, может, и не подвергнется, а вот с гриппом наутро точно проснется. И что делать тогда Маше с ним, с болезным таким? «При гриппе первое, что нужно сделать – это изолировать больного, – сообщила ему Маша. – Изоленту, Саша, я где-то видела, так что приготовься, будут тебя обматывать изолентой. Выздоровеешь ты у меня как миленький». Грозно Саша метнул из глаз своих в сторону Маши молнию негодования, подкрепленную громом гнева своего, ой грозно: «Нет! – прогремел он. «А так как ты постоянно витаешь где-то в радиоактивных облаках, – продолжила Маша, – то неплохо бы было тебя еще и заземлить вдобавок, а то посмотришь на тебя со стороны – не мужчина, а – вылитый Зевс в облаках. Мне, дорогой мой муж, требуется хорошая грозозащита. Я сама сделаю молниеотвод. Не стану тебя просить». О грозная Маша! Найдя длинный кусок проволоки, Маша один конец проволоки присоединила к застежке-молнии первых попавшихся ей под руку Сашиных джинсов, а другой конец прикрепила с помощью скотча к обложке романа В. А. Обручева «Земля Санникова» (который, к слову сказать, никогда не читала). Она называла это «заземлить». (Саша все это время сидел в одних трусах на полу в позе «Мыслителя» Родена, на треть уже изолированный от Маши тремя мотками синей изоляционной ленты, и с интересом наблюдал за ее манипуляциями). «Саша, – когда ты соблаговолишь надеть эти джинсы, – я буду защищена от твоих молний как никогда, и ты не испепелишь меня своими зигующими зигзагами молний из глаз. Надевай их и носи дома. Ну же, смелее!» Вдруг Саша почувствовал под собой легкие вибрации, когда, игнорируя Машины призывы надеть заземленные джинсы, встал с холодного пола и сел на то, что много лет предыдущим жильцам их квартиры служило не чем иным, как абонентским громкоговорителем в бакелитовом корпусе, производства Московского завода слуховых аппаратов, а теперь – словно в наказание за годы вещания гипнотизирующих новостей, убаюкивающих концертов, монотонных сигналов и укачивающих помех – служит отличной подставкой для ног, а в некоторых случаях удобен и для сидения. Вибрации были такого рода, будто кто-то внутри прокашливается, какой-нибудь краснобай, болтун, вития или судебный оратор. Причем громкость этого покашливания постепенно нарастала, как если бы чья-то невидимая рука включала громкость на максимум; четкость же звука была такой, словно источник его находился совсем рядом, а лучше сказать – он находился повсюду. Этот кто-то прокашливался, прокашливался, и тут на тебе, громкоговоритель заговорил голосом Юрия Левитана; он заговорил, несмотря даже на то, что не был подключен ни к радиосети, ни к энергосети, ни к глобальной сети, ни к рыболовной сетке, ни к чему-то хоть немного сетчатому. Вот что сказал громкоговоритель: «Внимание! Говорит Москва. Она говорит на всех известных человечеству языках и праязыках, она говорит при помощи музыкальных инструментов язычкового ряда и без помощи оных. Говорит скороговоркой и в унисон уличному движению, торжественно начатому в точке А и расходящемуся пучками букв в разные точки пространства нашей необозримой Родины. Она говорит неторопливо и по складам, как средней школы имени Кирилла и Мефодия новомученики, когда последние тренируют свой артикуляционный аппарат под неусыпным контролем учителя физкультуры или представителя любой другой профессии, отвечающего за их языковое здоровье и превосходство в семье всех прочих языков. Она говорит прибаутками и поговорками. В ее арсенале все самые известные разговорники мира; основная жизнеутверждающая роль этих разговорников в нашей жизни, проникнутой языческими традициями и языковедческими теориями, это налаживание обмена мыслеобразами и образцами новейших технических новинок, облегчающих общение между людьми и таким образом упрощающих наше и без того беспросветное существование. И Москва говорит: В начале была Москва, и Слово было у Москвы, и Слово было Москва. Дорогие слушатели! Можете ли вы себе представить, что в Москве когда-то чего-то не было? Разве не было в ней когда-нибудь колбасы варено-копченой “Московская”, или Московского метрополитена, или всего того архитектурного разнообразия, которое составляет неподдельный и легко узнаваемый облик ее. Лично я, Москва, не представляю себе Москву без московитов (не путать с москитами). Как трудно себе представить муравейник без муравьев, так Москва без московитов видится мне пустошью, или безвидной бездной, над которой носится тьма, пожирающая остатки светотени, если свет в данном случае рассматривать как нечто относящееся к классу живых организмов, типа светлячков, а тень принимать во внимание только как тень, то есть нечто эфемерное и не существующее само по себе в отрыве от света. Москва, – говорит Москва, – это большая механическая мастерская по производству Истории государства Российского (берите выше – Мировой Истории). Именно здесь находятся все те цеха, которые поддерживают в рабочем состоянии неповоротливый механизм Империи, в наше время скромно называемой просто Россия. Взять, например, цеха, находящиеся в здании Министерства интригующих дел. В этом Министерстве, как следует из вышеприведенного названия, плетут высочайшего уровня интриги, сопутствующие любому государственному перевороту, как делу чрезвычайной важности, без которого история государства Российского не мыслится абсолютно. А на ниве Министерства сельского разгильдяйства (которое не имеет никаких цехов и выросло само по себе из худого семени одного известного семеновода прошлого века) произрастают семена холопства и идолопоклонства перед Востоком, столь необходимые для процветания российского народонаселения. Ну и так далее в том же духе. Москва – это большая говорильня. Она не может себе позволить ни минуты молчания. Она, как тот всемирно прославленный русский мужик из дворянского сословия, могла бы о себе тоже сказать: не могу молчать. Когда Москва говорит, все другие города и веси должны умолкнуть. Вы слышите меня, товарищи, граждане Советского Союза, рабочие и работницы, колхозники и колхозницы, физики-ядерщики и летчики-испытатели, шахтеры и сталевары, братья и сестры? Слушайте же. Я надеюсь, не потеряло еще свою аксиоматическую силу и неизменно гипнотическое воздействие на слушателей старое евангельское изречение: имеющий уши – да услышит. А если быть более точным: имеющий ухо (наружное, среднее и внутреннее), а в ухе слуховой проход, барабанную перепонку, евстахиеву трубу, молоточек, наковальню, полукружные каналы, стремечко, улитку, слуховой и вестибулярный нерв, или имеющий хотя бы слуховой аппарат – да услышит! Так слушайте, слушайте и запоминайте, учите наизусть и повторяйте про себя утром и вечером, как “Отче наш”, каждое слово Москвы». Голос из громкоговорителя умолк. Его сменила реклама сгущенного молока, часов «Победа», фотоаппарата «Зенит» и холодильника «Саратов», а после рекламы и воспоследовавшего за ней короткого прогноза погоды на следующую пятилетку зазвучала Шестая симфония П. И. Чайковского («Патетическая»). Но Шестая симфония на третьей минуты патетически оборвалась – и наступило долгожданное молчание. Саша был так потрясен голосом Москвы, что грипп его резко прошел. Он перестал метать молнии в сторону Маши, а Маша в благодарность за молниеносное Сашино выздоровление оставила в покое бегунок застежки-молнии на ширинке его джинсов. На радостях Саша подкрепился свиной копченой грудинкой, выпил чаю с баранками и решил выпустить пар, отвлечься, так сказать, дать выход накопившемуся в нем негативизму, протестантизму и шовинизму. Этот пар он выпускал с помощью подвешенной в центре комнаты боксерской груши, один вид которой вызывал в Маше вечное недовольство и напоминал ей о том, что от сильной половины человечества добра не жди. С этой грушей Саша никогда не расставался. Она еще задолго до его знакомства с Машей сопровождала его в скитаниях по Кавказу и Закавказью, по Средней Азии и Поволжью, по Сибири и Дальнему Востоку, по Киммерии и Киевской Руси, по Золотой Орде и Тмутаракани. Как с любимой женщиной не расстаются, так и он не расставался с нею. Полненькую в области бедер и тоненькую в районе шеи, всю в синяках от ударов ногами и руками, бедовую и разбитную, он подобрал ее буквально на обочине большака и, как Грушеньку Светлову из «Братьев Карамазовых», отнес на своих плечах домой. А когда познакомился с Машей и стал с ней жить, познакомил ее и со своей тайно зазнобой – боксерской грушей. Маша сначала ревновала его к груше, даром что он никогда с ней особо не нежничал. Но потом смирилась. Хоть не ее бьет, думала она, и на том спасибо. Действительно, Саша бил грушу. Более того – бил ее в подвешенном состоянии. Но он ведь не был идиотом, чтобы считать ее чем-то по-настоящему одушевленным. Да и бил он ее так себе, не серьезно, считай, что ладошкой по лицу гладил, по спинке похлопывал, под мышками щекотал. И все-таки он по-своему любил ее, любил как живую – и чем сильнее избивал, чем сильнее любил. А чтобы не думать о ней, как о женщине, он во время отработки ударов давал боксерской груше мужские имена. Делал он это также и для того, чтобы снять с себя обвинения в домашнем насилии, срывавшиеся в первое время с Машиных уст. Да, бывало, он ходил вокруг да около груши, исподтишка наносил ей удары, опускал от стыда глаза, не смотрел на нее, но в то же время, работая кулаками, говорил ей, будто обращаясь к сопернику: «Сейчас ты получишь по роже, Вильямс, кретин ты этакий!», «Я предупреждал тебя, Оливье де Серр? Правда ведь? Вот тебе фонарь под глаз?», «А это тебе за мою любимицу, за мою фаворитку, Клапп!» Груше ничего не оставалось делать, как безропотно принимать на себя все удары судьбы, терпеть эти чуть ли не каждодневные побои, неприкрытую мужскую грубость, жестокость, напор. Ведь какими именами не называй ее, она все равно останется Грушенькой, которую обманули и бросили, румяной сироточкой, Талгарской красавицей с русскими корнями. Не такого она хотела к себе обращения. Она бы хотела, чтобы к ней обращались так: «Как вам спалось, Аграфена Александровна?», «Сударыня, что-то вы сегодня опять не в духах?», «Кушать подано, барыня», «Ваше Императорское величество, Государь Император ожидают вас в карете». А Саша все бьет и бьет Грушеньку. Не видит размазанную по всему ее лицу губную помаду, не видит от слез потекшую тушь, синяков под глазами не замечает. Маша тоже давно закрыла на это глаза. Ей уже почти не жалко душеньку-Грушеньку. Она свой выпускает на кухне пар. Она готовит гуляш на второе, а на третье, четвертое и пятое будет жареный гусь-хрустальный. Она начинит граненую тушку гуся-хрустального антоновскими яблоками. А чтобы стекло не хрустело на Cашиных пломбах, одолжит ему Машенька на денек бабушкины безразмерные вставные электрочелюсти, разработанные еще в 60-х советскими умельцами на Таганрогском заводе «Прибой» и доставшиеся ей по наследству: бабушка ими и пуповину перегрызала (была повитухой), и чечетку отбивала, и орехи раскусывала, и использовала их как плоскогубцы и гвоздодер, как молоток и зубило, и пережевывала ими за десятерых беззубых, и ела ими за семерых… «К столу! – зовет она Сашу. – Обед готов».
ДОБРО
Саша и Маша мечтали о даче. Они воображали себе летнюю дачу с такой планировкой, при которой спальня, например, располагалась бы далеко на востоке, в китайской городе Циндао, в провинции Шаньдун, и чтобы окна спальни выходили на побережье Желтого моря – желательно на полукруглую бухту с мягким золотистым песком, с душевыми и раздевалками, с ежегодными пивными фестивалями, с китайскими фонарями, пляжным волейболом и дискотеками под открытым небом. Это что касается спальни. А вот столовая, по их мнению, непременно должна располагаться либо на самой южной точке крымского полуострова, либо где-нибудь на западе Франции, Италии, Испании или Португалии. Почему бы и нет? – задавались они вопросом. Ну а непосредственно кухне можно было бы отвести место на севере, но не на Крайнем, разумеется, Севере, а чуть севернее мыса Сарыч, – да хотя бы в той же самой Евпатории, то есть, опять же, в Крыму. Да, они предъявляли высокие требования к комфорту, и ни за что не согласились бы на вариант зимней или полузимней дачи в Архангельске или Норильске. Не согласились бы и на облегченный вариант дачи, когда дача представляет из себя максимально упрощенную конструкцию по образцу купе железнодорожного вагона или автозака, переоборудованного под садовый домик на колесах. И пусть где-то под Москвой нашли применение в дачном и индивидуальном жилищном строительстве дома-дачи заводского изготовления по типовым проектам, им все-таки больше импонировали дачи не совсем типичные, те, которые в обиходе, говоря между нами, дачниками, принято называть госдачами. Им хотелось бы, как наследникам традиций членов Политбюро, жить на даче в Мисхоре, иметь дачку на Форосе, или, как скромным писателям, – отдыхать где-нибудь в Коктебеле. Они не хотели себе дачу с клеефанерными щитовыми панелями, не хотели кукольных размеров домики, – они смотрели на мир шире, листая подшивку журналов «Дом и сад», и приискивали местечко попросторнее: им, как князьям Кочубеям, подавай особняк из массивного известняка, с толщиной стен более 1,3 метра, да чтоб полы были выложены натуральным паркетом, а подоконники выполнены из каррарского мрамора. Да чтобы было три этажа, а на каждом этаже по 5-6 комнат. А общая площадь такой дачи должна составлять не менее 800 квадратных метров, а участок должен занимать никак не меньше 30 соток. А главное – чтобы со всех сторон дом этот, стоящий наособицу, омывался волнами сразу шести морей, отличающих друг от друга в плане солености, глубины и разнообразия животного и растительного мира: с востока пусть будет, как сказано выше, плескаться Желтое море, с юга – шуметь волнами Черное, Средиземное и Мраморное, с западной стороны – брызгаться Адриатическое, а с Севера – пусть, что ли, будут перечить друг другу волны Балтийского моря вперемешку с эстонскими, литовскими или латвийскими наречиями. Вот на такой даче еще можно жить, – мечтали Саша и Маша, не имея за душой, в сущности, ни копейки, не говоря уже о дачном участке в пять соток. Так они и сидели в креслах своих, не имея возможности ни выйти на веранду, отложив в сторону лопату, секатор или рыхлитель, ни постоять на мансарде, уставившись на тележку с перекосившимся колесом, ни подняться без всякой на то нужды в мезонин. Не для их удобства создана такая дачная мебель, как кресла-качалки, плетеные стулья, складные столы и стулья. Не для них. Тем более между ними и внешним миром утвердилась весьма основательная с виду преграда в образе двери с семью замками, а если быть точным – с двадцатью семью. Если бы была возможность совсем не выходить из дома, они бы, конечно, не выходили. Но пока что эту роскошь – не выходить из дома – мог позволить себе один лишь Саша, да и то потому, что находился под домашним арестом. А вот Маше чтобы выйти из дома, всегда требовалось открыть сначала все замки, а потом опять закрыть их, причем то были замки разных видов, типов и конструкций – от классических замков с выдвигающимися ригелями и навесными дужками до абсурдного кафкианского замка (у которого даже ударение на первый слог, не говоря уж о сложном квантовом механизме отпирания и запирания). Последний замок открыть было труднее всего, так как ключ к нему каждый день то терялся, то находился, то одновременно терялся и находился, а то ни с того ни с сего видоизменялся, менялся на ходу, как пароль к кодовому замку. А кто менял его – неизвестно. Поэтому «замком Кафки» они не часто пользовались. А лучше сказать – не пользовались никогда. И на этом о замках больше ни слова. Несмотря на регулярно поддерживаемую в доме чистоту, Саше периодически приходилось выполнять роль домашнего дезинсектора, в чьи обязанности входила борьба с монголо-татарскими полчищами тараканов, бесконечными ордами вшей и блох, легионами комаров и мух, что, вопреки всем предпринимаемым мерам, все равно проникали к ним в помещение по разным тайным каналам связи, посредством проводов, через туннелирование и шифрование, ни в чем не уступая в хитрости и изворотливости главному паразиту и хищнику на планете Земля – человеку. Саша боролся с ними отважно, пуская в ход все известные ему средства массового истребления насекомых: он поливал их кипятком, «вымораживал», открывая зимой настежь все окна, ставил ловушки и «растяжки» для насекомых, использовал мухоловки, сжигал их в духовке; активно применялся им и клоповар, представляющий из себя гибрид самовара и кальяна, распыляющий по всему периметру квартиры боевые отравляющие вещества домашнего приготовления. Когда насекомые отказывались умирать даже от растворенных в керосине и скипидаре буры, пиретрума и флицида, он ловил этих тварей вручную, истреблял поодиночке, доводя их до ручки своим насекомоненавистничеством. В ходе периодически проводимой им дезинфекции, Саша, как понтийский царь Митридат VI Евпатор, выработал в себе устойчивость ко многим ядам и перестал наконец бояться, что Маша однажды отравит его – намеренно или случайно – одним из тех средств, что обычно хранились у них среди пищевых продуктов и предназначались для особей покрупней, нежели тараканы и мухи. У самой Маши тоже развился иммунитет ко всякого рода ядам и химическим атакам против насекомых. Со временем она перестала паниковать, даже если в квартире чувствовался иногда запах природного газа. Предложи она ему в качестве гарнира к мясу щепотку чистого мышьяка – он бы посчитал его деликатесом и проглотил не задумываясь, – чтобы через минуту театрально схватиться за живот и улечься на полу в позе эмбриона, притворно корчась в муках предстоящей «диареи»; и лишь когда Маша сообщила бы ему, что это был не мышьяк, а просто мышиные какашки, заботливо собранные ею под ванной, вот тогда бы он умер наверняка, умер от отвращения к себе и ко всему миру, живущему в вечной антисанитарии, умер бы от стыда. Но истинным десертом для него был бы не мышьяк, а меловой карандаш от насекомых, который Маша использовала в качестве карандаша для глаз, а Саша – в качестве вкусного лакомства, дополнительного источника витаминов и минеральных веществ. Ну что тут скажешь, странные они, эти Маша и Саша. Странные настолько, что однажды, посмотрев по телевизору фильм «Дорогая, я уменьшил детей», Саша тут же, в порыве научного энтузиазма изобрел оптико-механическую машину, увеличившую (правда, на время) раз в десять площадь квартиры и все находящееся внутри квартиры, за исключением Маши и Саши; но сами они стали относительно окружающих их предметов такими маленькими, что им впору пришлось заботливо собранное Машей на случай рождения ребенка детское белье, все эти распашонки, чепчики, ползунки, пеленки, рубашечки, кофточки и конверты, тоже увеличенные в размерах под действием Сашиного изобретения. Нисколько не удивившись произошедшей вокруг них перемены, приняв эти перемены за один из вывертов современной эпохи, богатой на всякого рода фэнтези и спецэффекты, они принялись играть в детские игры, определив, что коль уж головой до стола еще не достают, то вполне могут считать себя детьми ясельного примерно возраста. Так как единственная у них в малометражной квартире жилая комната по параметрам и метражу стала походить на тронный зал, а специального места в ней для игр не было, они обустроили себе прямо под журнальным столиком по-ленински уютный детский уголок, справедливо полагая, что таким образом оградят себя от опасностей взрослого мира, таящихся не только в острых углах домашней обстановки, но и в неустойчиво стоящей на полке хрустальной вазе, в грозящих упасть со стеллажей книг, в то и дело норовящих защемить детский пальчик дверях, в стелющихся под ногами в виде шипящих змей сквозняков. Казалось бы, сбылась их мечта – увеличилась жилплощадь, теперь есть где развернуться. Ан нет. Столько сразу проблем добавилось. Где, например, добыть им детское питание, чтоб было чем подкрепиться? Кто будет получать детское пособие на них? Думая о еде, они вспомнили, что где-то на антресолях хранится банка прошлогоднего джема. Но как достать эту банку? И где взять сил, чтобы открыть эту банку размером с бочку? И не разовьется ли у них сахарный диабет, если от стресса они съедят вдруг весь джем? Не лучше ли сразу перейти на диетические продукты: поджаренных тараканов, вяленых мух, высушенных комаров? А кто им поможет, если у них начнется дизентерия или дифтерия. В таком положении, когда ни руки толком не помыть, ни в туалет не сходить, на них запросто станут охотиться, как на дичь, всевозможные инфекции, бактерии и вирусы. «Ах, – вздыхает Машенька, – полюбуйся-ка, какой стала огромной ковровая дорожка в прихожей! Это же настоящая Пикадилли! А шкаф с раздвижными дверями – не иначе как дополнительная жилая площадь! Газовая колонка в ванной – размером с газовую турбину или газгольдер. Холодильник – как кусок отколовшегося айсберга. Ванна – как купальня. Доска для глажения – как морской причал. А драцена, что я вчера принесла из цветочного магазина и поставила рядом с бегонией, – даже не знаю с каким тропическим деревом ее теперь сравнить. Сашенька, дорогой, придумай скорее какие-нибудь быстродействующие дрожжи, чтобы мы поднялись на них, как на ходулях, до нужного уровня, либо как-то уменьши, что ли, окружающее нас предметы, переведи на экране своей оптико-механической машины ползунок в меню масштаба из положения 1000% в положение 100%. Или сам думай, как выключить плиту, на которой уже два часа варятся макароны, как их посолить по вкусу, как слить воду, откинув макароны на дуршлаг, как превратить их во что-то съедобное. В общем, думай». Саша думал, думал и ничего толкового не придумал. «Маша, – сказал Саша, – ведь это так экономно – быть такими маленькими. Давай оставим все, как есть. Ну что ты в самом деле. Плиту, допустим, я выключу, найду способ, масштабирую макароны под наши нужды. А все прочие неудобства, вставшие перед нами во весь свой нечеловеческий рост, ну, к ним можно со временем привыкнуть, мы даже научимся извлекать из них определенную для себя экономическую выгоду, вот увидишь. Взять, например, твои духи. Ну на много ли тебе хватает одного флакончика «Красная Москва»? Ведь ненадолго же, правда? А в ситуации, когда у тебя пропорции как у трехгодовалого ребенка, тебе хватит их на долгие годы. То же самое и с едой. Купишь немного того и этого, сложишь все в продовольственную корзину, принесешь домой – и считай на год едой запаслась». Тут Маша перебила Сашу: «Саша, ты что-то путаешь. Мы не уменьшились ни на йоту; мы какими были рослыми гоминидами, такими и остались; напротив, это вещи вокруг нас изменились, выросли как грибы после дрожжевого дождя. Сделай что-нибудь с этим, или я разобью твою чертову машину, инженер-изобретатель ты хренов!» Саша послушался Машу и вернул квартире и всему, что находилось в ней, их истинные масштабы, сделав по просьбе Маши исключение лишь для небольшого телевизора, стандартного флакончика духов и средних размеров дыни сорта «гуляби», купленной ею сегодня утром на стихийном рынке недалеко дома: все они остались в своих увеличенных масштабах, чтобы служить Саше и Маше наглядным примером того, что, собственно, не в размере-то дело.
ЕСТЬ
Однажды Саше приснился куст ежевики, украшенный ёлочными украшениями. В этом сне они с Машей отмечали Новый год, причем отмечали его почему-то в июле – в пору созревания ежевики. Они сидели за праздничным столом. А изюминкой стола был бутерброд в виде продолговатой булочки, в разрезе которой томилась горячая сосиска. Все бы ничего, но сосиска в булочке оказалась покрыта густым натуральным мехом уссурийского енота, то есть енотовидной собаки, и выглядела не очень, скажем так, аппетитно. Поэтому большую часть времени, проведенного за столом, Маша и Саша пытались занять себя тем, что невесело смотрели на «новогодний» кустарник, увешанный самодельными ягодами в виде гирлянд, шаров и хлопушек, имеющих сложную костянку, состоящую из отдельных семян, окруженных сочной картонной мякотью. Они бы с удовольствием слопали шишку или желудь, фигурку Деда Мороза из ваты или Снегурочку из фетра; но «горячую» дальневосточную собаку, из которой впору шить женские воротники да горжеты, они отказывались съесть даже во сне.
ЖИВЕТЕ
По утрам Маша имела привычку умываться жавелевой водой, чтобы придать своему лицу больше белоснежности и новизны. Для ее приготовления в домашних условиях она не жалела ни хлорной извести, ни раствора соды. Саша любил смотреть на ее лицо в первых залетных лучах солнца, просеянных тканым ситом гардин. Но после того, как Маша испортила оконную занавеску (она имела неосторожность дернуть за торчащую в занавеске нитку, вследствие чего ткань распустилась и превратилась в спутанную груду нитей), у них на окнах появились жалюзи. Саша сделал их из старых грампластинок, соединив их между собой длинным шнуром и повесив их вместо гардин на манер «поющего ветра», «поющих гитар» и «женщины, которая поет». Однако жалюзи эти плохо пропускали солнечный свет, и Саша теперь не мог в полной мере насладиться утренней белизной Машиного лица, покрывающегося (к великой досаде Саши) ближе к полудню некрасивыми жирными пятнами. Эти пятна появлялись у нее на лице по причине того, что Маша имела привычку регулярно наносить на лицо растворенный в теплой воде желатин. Если у кого-то, после всего прочитанного о Саше и Маше, возникнет вопрос, дескать, зачем Маша наносит на лицо какой-то там желатин, я отвечу: мне жаль вас, читатель! Вы так ничего и не поняли, ибо не хотите зрить в корень. А ведь еще больше вопросов возникло бы у вас, когда вы увидели бы воочию, какими косметическими холодцами и студнями, какими фруктовыми желе покрывает она все свое тело и носит на себе наподобие омолаживающих вериг. Никакое жидкое мыло не способно было смыть с нее все те жиры, что впитывала ее кожа, впитывала с единственной целью – чтобы за счет дополнительной жировой прослойки защитить женский, фрустрированный разными веяниями моды организм от механического воздействия времени, обратить ход этого времени вспять или хотя бы максимальный замедлить его. Маше ненавистен был звук тикающих в ней, как бомба замедленного действия, биологических часов. Это тиканье напоминало ей о жуках-точильщиках, погубивших недавно мебельный гарнитур ее родителей, оно подспудно подтачивало ее здоровье отчетливым запахом нафталина и скипидара.
ЗЕЛО
Саша убеждал ее, что нет ничего лучше для женского здоровья и женской красоты, чем электрохимическая завивка волос, которую Саша сделал Маше лишь однажды, но тешил себя надеждой повторить опыт с завивкой еще раз. Ведь получилось же как-то ему убедить ее перестать есть на завтрак вазелин. Ради нее он готов был все лето сидеть в чулане под прямыми лучами кварцевой лампы, чтобы от приобретенного под лампой загара, как от солнечной батареи, питались все бытовые электроприборы в квартире. Он бы согласился носить дома заземленные джинсы, лишь бы это послужило целям закаливания организма, в первую очередь – ее организма. Он бы все-таки съел в качестве закуски «горячую» енотовидную собаку, давясь сосиской, покрытой густым мехом землисто-бурого цвета. Он бы сделал это и то и много чего еще, если бы она согласилась съездить с ним на недельку на отдых в Судак, на Черное море. Но даже если бы она и поехала туда с ним, то лишь для того, чтобы сделать заливное из Судака. Рецепт крымского заливного прост: нужно очистить побережье Судака от отдыхающих, вымыть добела гору Крепостную и мыс Алчак, отделить от Судака голову и хвост, залить холодной водой буковые и дубовые леса и варить их, варить до готовности на медленном огне 2000 солнечных часов подряд. Добавить нарезанные порционно лучшие куски крымской земли и снова варить. Сваренные куски разложить на блюде в виде Генуэзской крепости. Отвар процедить, добавить в него размоченный в морской воде желатин, вскипятить на солнце и еще разок процедить. Украсить Судак плющом, виноградом, гибискусом, олеандром, фикусом и, конечно же, ломтиками лимона. Добавить отвар. Поставить в холодное место и следить за тем, чтобы на заливное из Судака не совершили набег голодные малоазийские сельджуки. Тем не менее Александр Петрович Волков надеялся, что когда-нибудь они с Марией Анатольевной Волковой все же оставят все домашние дела и, взявшись за руки, выйдут вместе из дома и отправятся на поиски кого-то или чего-то третьего, например, Третьего закона Ньютона. И кто из жителей родного их Асбеста (а пусть даже не менее родных Ковентри или Солсбери) упрекнет Машу в том, что она будет одета в чертеж выкройки женской блузки с нагрудной вытачкой, вся в намеченных точках и линиях, буквах и символах, а Сашу – что на нем будет винтажное габардиновом пальто в рубчик и зеленая велюровая шляпа с меховыми проводными наушниками. И не беда, если Энциклопедия сия прервется на слове ЗАМША. Автор пока не придумал, что рассказать о замше, применительно к Саше и Маше, но обязательно расскажет, как только они вернуться к своим домашним делам, к зеленому горошку, зеленому чаю, зефиру, зимнему пальто, зразам, иглам швейным, иглам штопальным, игральным картам, игристым винами, изжоге, изразцам, икоте, имбирю, инжиру, инсульту, инфаркту миокарда, йоду, кабачкам, кагору, кактусам, калориям, камбале, камину, канализации, канапе, канделябрам, капрону, капусте, карнавальному костюму, карнизу, карпу, картофелю, каустику, кашемиру, каше, квасцам, квашению капусты, керогазу, кефали, кефиру, киловаттам, кильке, киселю, клею, клецкам, клубнике, клюкве, коврам, коклюшу, колиту, коктейлям, колбасам, коленкору, комоду, компасу, компоту, консервам, корице, корюшке, косметике, котлетам, кофе, кухонному комбайну, кушетке, лавровому листу, лавсану, ленивым вареникам, лещу, ликеру, лимону, линолеуму, лишаю, лосьону, луку, люмбаго, магнитофону, мадаполаму, мадере, майонезу, макрели, малине, малярии, манжетам, маникюру, маргарину, маринаду, марле, массажу, матрацу, меду, меню, мигрени, миндалю, моли, морщинам, моющим средствам, муслину, мусоропроводу, мылу, мышам, мясным блюдам, набору столовой посуду, накипи, наливке, налиму, насморку, насосу, нерпе, несессеру, ножницам, носкам, ночнику, облысению, обмороку, обоям, обуви, овощам, одежде, одеколону, одышке, ожогам, окрошке, оладьям, омлету, орехам, осётрам, отёкам, отоплению, оттоманке, очкам, палтусу, пальто, пароварке, пародонтозу, парче, пассифлоре, паштету, паяльнику, педикюру, пергидролю, перекиси водорода, персикам, перхоти, перчаткам, пиву, пижаме, пикше, пирогам, пирожкам, плафонам, плову, плюшу, пожару, поплину, потайному шву, потертости, почкам, пролежням, простокваше, прострелам, противню, пряностям, пудингу, пылесосу, пятнам, рагу, радоновым ваннам, разводу, рассольнику, редису, редьке, репе, ржаному хлебу, рису, родам, рукавицам, румянам, рыбным котлетам, рябине, ряженке, рябчикам и т.д.
***
***
Энциклопедия домашних дел
© Copyright: Евгений Лукашенков, 2026
Свидетельство о публикации №226082901271
Свидетельство о публикации №226082901271
Рецензии