Курский адюльтер. Эпизод второй

Все имена и события в тексте являются вымышленными. Автор не несет никакой ответственности за возможные случайные совпадения имен, портретов, названий учреждений и населенных пунктов, а также какие-либо иные случаи непредсказуемого проникновения чистого вымысла в реальность.

Утро после позорного фиаско с Червиченко встретило Александра Валерьевича Факова тяжелым похмельем, звоном в ушах и навязчивым воспоминанием о том, как молодая костромичка хохотала над его «червем». Он лежал в гостиничной кровати, накрыв голову подушкой, и пытался убедить себя, что ночной инцидент был лишь тактическим отступлением, а не стратегическим поражением. Рядом на стуле сидел Афромеевич, который уже успел сходить в буфет за кефиром и теперь с наслаждением уплетал жирный пирожок с капустой, издавая звуки, похожие на урчание старого трактора.

— Александр Валерьевич, — промурлыкал обозреватель, облизывая пальцы, — вы бы хоть лицо умыли. Вам сегодня играть с молодым гроссмейстером из Казани, а вы лежите, как битый ферзь на восьмой горизонтали. Я, конечно, понимаю, что вчерашний вечер был... гм... показательным, но жизнь-то продолжается. И, кстати, я уже набросал черновик фельетона «Гамбит старого льва, или Как проиграть мат в первой же партии». Хотите послушать?

— Уйди, сатириконовский кот, — простонал Факов, не поднимая головы. — Дай мне прийти в себя. И принеси минералки. Много минералки.

Афромеевич вздохнул, покачал своей круглой головой и, взяв со стола пустую бутылку, вышел. Вернулся он через десять минут с двумя литрами «Боржоми» и новой порцией пирожков.

— Ваше здоровье, государь, — сказал он, протягивая стакан. — Но знайте: у меня есть для вас хорошая новость. Я сегодня утром прошёлся по холлу и заметил, что на вас засматривается одна особа. Молодая, худощавая, со светлой кожей, длинные волосы каштаново-рыжие, распущенные, чуть ниже плеч. Лицо овальное, черты мягкие, нос небольшой, глаза светлые, как у оленёнка. И, самое главное, она играет в женской секции и пока ни с кем не флиртует. Екатерина Гольцман из Нижнего Новгорода. Двадцать четыре года. И, по слухам, она не прочь пообщаться с мэтрами. Может, попробуете?

Факов резко сел на кровати, забыв о головной боли. Глаза его загорелись огнём новой надежды.

— Гольцман? Это та, что вчера сидела за вторым столиком? Симпатичная, правда. Но ты говоришь, она не прочь пообщаться? А не врёшь, старый котяра?

— Я обозреватель, а не сплетник, — обиженно надул губы Афромеевич. — Но должен предупредить: у неё глуповатое лицо, как у куклы, и вообще, такой пенсионный возраст повысить до семидесяти — все одобрит. Вы, Александр Валерьевич, в шестьдесят выглядите как бодрый старичок, а она смотрит на вас, как на дедушку. Но если хотите — попробуйте. Только я уже просил, чтобы вы не втягивали меня в свои любовные авантюры. Мне ваши унижения слишком дорого обходятся — я от смеха теряю аппетит.

Факов не слушал. Он уже вскочил с кровати, накинул халат и начал лихорадочно приводить себя в порядок. Через час, свежий, надушенный и при галстуке, он уже стоял в холле, высматривая Екатерину. Когда она появилась — действительно высокая, стройная, с длинными рыжеватыми волосами, свободно падающими на плечи, — его сердце ёкнуло. Она была полной противоположностью Червиченко: та была огненной и дерзкой, а эта — тихой, задумчивой, с лёгкой улыбкой и глазами, которые смотрели на мир с наивным любопытством. Факов решил, что это его шанс.

— Екатерина! — окликнул он её, выходя из-за колонны. — Доброе утро! А я вас вчера не заметил за турнирной суетой. Вы играете так вдохновенно, что я просто восхищён. Может быть, сегодня после тура мы могли бы поужинать в каком-нибудь приличном месте? Я знаю тут одно кафе, «Аквариум» называется, там подают отличный коньяк и очень тихо, можно поговорить о высоком.

Екатерина остановилась, слегка смутилась, поправила прядь волос и, запинаясь, ответила:

— Ой, Александр Валерьевич, вы меня так неожиданно... Я, конечно, не против. Но у меня сегодня после тура ещё разбор партии с тренером по интернету. Может, завтра?

— Завтра так завтра! — воскликнул Факов, чувствуя, что дело сдвинулось с мёртвой точки. — Тогда договорились: завтра в семь вечера я забираю вас, и мы идём в «Аквариум». Я приготовлю для вас сюрприз!

Он галантно поцеловал ей руку, чем вызвал у девушки лёгкий румянец, и проводил её до турнирного зала. Афромеевич, стоявший в углу с блокнотом, демонстративно закатил глаза и записал что-то карандашом.

Следующий день Факов провёл как на иголках. Он даже проиграл свою партию в третьем туре, потому что всё время посматривал на часы и прикидывал, как пройдёт вечер. Наконец, в семь вечера, он встретил Екатерину у выхода из гостиницы и повёл её в кафе «Аквариум». Это было уютное местечко с большим стеклянным аквариумом во всю стену, где плавали яркие тропические рыбки, и с мягкими диванами. Факов заказал столик в углу, подальше от любопытных глаз, и сразу же попросил принести бутылку коньяка — для создания романтической атмосферы.

— Екатерина, — начал он, разливая золотистый напиток по рюмкам, — я так рад, что вы согласились. Я хочу показать вам, что возраст — это не помеха для настоящей страсти. Я, знаете ли, в молодости занимался танцами, и до сих пор могу удивить любую женщину.

Он выпил одну рюмку, потом вторую, третью, и почувствовал, как по телу разливается тепло и удаль. Коньяк ударил в голову, и Факов решил, что настал момент для показательного выступления. Он встал из-за стола, отодвинул стул и, широко расставив ноги, начал выбивать дробь носками ботинок, при этом размахивая руками, как мельница. Он крикнул Екатерине:

— Это грузинский танец! Лезгинка! Смотри, как я умею!

На самом деле это был нелепый степ с элементами народного пляса, больше похожий на припадок, но Факов был уверен в своей неотразимости. Он подпрыгивал, приседал, хлопал в ладоши, и его лицо раскраснелось от натуги и коньяка. Екатерина смотрела на него с откровенным изумлением, а соседние столики начали оборачиваться. В какой-то момент Факов, потеряв равновесие, пошатнулся и, пытаясь изобразить сложное па, с размаху рухнул прямо на аквариум, стоящий у стены.

Раздался оглушительный хруст стекла, вода хлынула на пол, и вместе с ней, трепеща, посыпались золотые и синие рыбки, которые бешено забились на мокром паркете. Факов оказался сидящим по пояс в осколках и луже, с прилипшими к пиджаку водорослями. Официанты сбежались на шум, поднялся крик, Екатерина вскочила с дивана, закрыв рот ладонями, а владелец кафе, здоровый мужчина с лицом бывшего десантника, уже бежал с кулаками.

— Ты что, старый дед, устроил цирк?! — заорал он, хватая Факова за шиворот. — Это аквариум за сто тысяч! Кто будет платить?!

Факов, мокрый, дрожащий и абсолютно пьяный, только мычал что-то нечленораздельное. И тут, словно ангел-хранитель, из дверей кафе вынырнул Афромеевич — он, как выяснилось, следил за своим подопечным на всякий случай. Котоподобный толстяк немедленно взял ситуацию в свои лапы. Он достал из кармана толстую пачку купюр, сунул владельцу в руку, бормоча: «Это за ремонт, за рыбок, за моральный ущерб» — и быстро выволок Факова на улицу, придерживая его за локоть. Екатерина, бледная и растерянная, стояла в стороне, но Афромеевич махнул ей рукой:

— Идите, Екатерина, в гостиницу. С ним всё будет в порядке. Это у него затянувшаяся акклиматизация.

Девушка, явно не желая продолжать этот вечер, поспешно удалилась, оставив Факова в мокрых штанах на тротуаре. Афромеевич усадил его на скамейку, вытер лицо носовым платком и сказал:

— Ну что, государь? Грузинский танец? Вы бы лучше «Барыню» сплясали, и то меньше бы рыбок перебили. Теперь она точно на вас и смотреть не захочет. Но не отчаивайтесь: завтра новый день. Может, вы её просто шоколадкой угостите?

Факов, однако, не сдавался. На следующее утро, несмотря на синяки и ссадины, он чувствовал небывалый подъём. Он решил, что прошлый вечер был лишь недоразумением, и что для завоевания Екатерины нужно более радикальное средство. Он тайком от Афромеевича, пока тот спал в номере, спустился на первый этаж гостиницы и, спросив у портье, нашёл неподалёку магазин «Интимные радости». Там он, краснея и отводя глаза, купил плетку из искусственной кожи, кляп с пряжкой и широкий кожаный ремень — якобы для «ролевых игр». С этой добычей, спрятанной в портфель, он вернулся в номер, подмигнул своему отражению в зеркале и после обеда отправился на партию четвёртого тура.

Когда тур закончился, Факов выследил Екатерину в коридоре, ведущем к женскому туалету. Он подошёл к ней сзади, прижал к стене, одной рукой сжимая её плечо, а другой вытащил из портфеля плетку, кляп и ремень, помахав ими перед её лицом.

— Екатерина, — прошептал он хриплым, заговорщицким голосом, — не бойся, я принёс тебе кое-что для нашего свидания. Ты хотела острых ощущений? Получишь. Но чтобы не было недоразумений, скажи мне, какое будет наше с тобой стоп-слово? Когда я зайду слишком далеко, ты просто скажешь это слово, и я остановлюсь. Ну, придумай что-нибудь.

И он, для убедительности, начал мять её грудь через платье, как будто оценивая товар. Екатерина, которая до этого была в ступоре, вдруг побледнела, вытаращила глаза и пронзительно закричала:

— МАМА!

Факов опешил и ослабил хватку. Он ещё не понял, что это как раз стоп-слово, как из-за угла, как буря, вылетела ширококостная плечистая женщина с лицом, закалённым годами тренерской работы. Это была Светлана Валаамская, мама Екатерины, которая приехала с дочерью на турнир и теперь с ужасом увидела, как постаревший экс-чемпион мира прижимает её дитя к стене, помахивая садомазохистским инвентарём.

— Ах ты, старый козёл! — заорала Светлана, выхватывая из рук Факова его же ремень. — Молоденького тела захотелось? Мою дочку? Да я тебя сейчас так отшлёпаю, что ты свои пешки с ферзями забудешь!

Факов попытался увернуться, но не успел. Ремень со свистом обрушился на его плечи, спину, бёдра. Плетка и кляп выпали из его дрожащих рук, и он бросился наутёк, прикрывая голову портфелем. Светлана Валаамская бежала за ним по коридору, размахивая ремнём и крича:

— Вон отсюда, извращенец! Позор шахматной федерации! Я напишу жалобу Ткаченко в Москву!

Факов вбежал в свой номер, захлопнул дверь и забился в угол, тяжело дыша. За спиной у него горели красные полосы, а в ушах ещё звучал победный крик Светланы. Ремень, кстати, так и остался у неё — как трофей.

Через десять минут в номере появился Афромеевич, который шёл по коридору и всё слышал. Он увидел своего подопечного, скорчившегося на кровати в позе эмбриона, и понял, что очередная попытка завоевать женское сердце закончилась полным фиаско.

— Александр Валерьевич, — тихо сказал котоподобный обозреватель, садясь рядом, — я вас предупреждал. У неё глуповатое лицо, но мамаша — это вам не шахматный этюд. Теперь вы, наверное, поняли, что надо все делать постепенно, как я говорил? Иначе не будет никакого результата.

Факов медленно поднял голову, с воспаленными глазами, и простонал:

— Афромеевич... может, у тебя есть ещё какой-нибудь план? Может, мне стоит попробовать с керченской селедкой Маргаритой? Говорят, там женщины горячие, как крымское солнце.

— Ну-ну, — усмехнулся толстяк, почесывая брюшко. — Керченская Потапенко прямо вас ждёт. Но предупрежу сразу: там у неё тренерша — Оксана Грицацуева, сто кило желеобразной массы. Если вы с ней свяжетесь, вам точно потребуется не стоп-слово, а стоп-инсульт. Ладно, давайте я вам спину мазью натру, и завтра будет новый день. А пока — вот, держите пирожок. С картошкой. И не переживайте, я напишу в «Сатириконе», что вы «готовились нанести решающий тактический удар, но вам помешали внезапно появившиеся зрители». Как вам формулировка?

Факов взял пирожок, откусил и, прожевав, сказал:

— Ты, старый кот, хоть и издеваешься, но иногда бываешь полезен. Ладно, будем считать, что это была тренировка.

Афромеевич весело прищурился и похлопал Факова по плечу:

— Я всегда смеюсь, Александр Валерьевич. Это моя профессия. Но вы — мой лучший материал. И, знаете, я вас не оставлю. Пока вы не женитесь или не упадёте в очередной аквариум, я буду рядом. Так что готовьте следующий план, а я уже открываю новую главу в своём блокноте.

Факов застонал, закрыл лицо руками и понял, что впереди ещё пол-турнира, а значит, приключений хватит на целый объемный репортаж. И, что самое обидное, его главный противник — не молодые гроссмейстеры, а собственное упрямство и хроническое невезение в любовных делах. Но он не сдавался. Он, Александр Валерьевич Факов, дуайен российского гроссмейстерского корпуса, был твёрд как старое дерево, и никакая мамаша с ремнём не могла его сломать.