Чужая правда

Посвящается памяти Александра Николаевича Боратынского
***
Тем вечером, 18 сентября 1918 года, Казань засыпала в тревожной тишине. Начало осени оказалось щедрым на тепло, и даже вечерний ветер не приносил озноба. На улице слышались лишь редкие шаги патрулей, да где-то в переулках лаяли собаки. Огромная и яркая луна заливала город мягким серебристым светом.
В тёмном подвале ЧК, в бывшем доме Набокова было душно. Сырость поднималась от кирпичной кладки, смешиваясь с запахом пота, и почти явственно ощущался исходящий от людей страх. Александр Николаевич сидел, привалившись спиной к холодной стене, и старался не шевелиться. Ноги затекли, спина болела, но ему ли жаловаться? Рядом, на единственной деревянной скамье, лежала селянка, закутанная в татарский платок. Вот ей-то совсем плохо. Время от времени женщина бредила, а затем снова погружалась в тихое беспамятство. Он уступил ей своё место, когда её привели, и она, словно куль, рухнула на лавку. Тогда она ещё была в сознании.
— Не беспокойтесь, — сказал Александр Николаевич конвоиру, попытавшемуся её столкнуть. — Пусть лежит.
Молодой солдат поправил белый чуб, махнул рукой и ушёл. А Александр Николаевич присел на корточки возле стены, прижимая к груди Евангелие.
В углу тихо плакал подросток. Где-то в глубине подвала кто-то шёпотом читал молитву. Он слышал всё, но молчал. Лишь иногда, когда слышался особенно громкий всхлип, он поворачивал голову и говорил негромко, но твёрдо:
— Держитесь, друзья мои. Ныне Господь с нами.
Его голос звучал ровно, без эмоций. И странное дело: стоило ему заговорить, страх в подвале будто рассеивался. Он никому не обещал спасения, он просто находился здесь, рядом. Однако, людям хватало и этого.
Женщина на лавке забормотала:
— Салех… Не троньте… Нет!
Он поправил на ней сбившийся платок, слегка погладил по волосам, и она вновь затихла. Из угла раздался судорожный вздох.
В какой-то момент Александр Николаевич всё же смог задремать. Наверное оттого, отбивающий очередной проведённый в заключении час бой колоколов заставил его вздрогнуть. Богоявленский собор ударил первым — тяжело, густо, будто вздохнул. Ему вторила Спасская башня — звонче, суше, словно удар металла о металл. Где-то вдалеке, уже почти неразличимо, звонил Петропавловский. Возникло чувство, словно город переговаривался сам с собой. А потом наступила тишина. В груди заныло, душу затопило предчувствие беды.
Дверь распахнулась резко, без скрипа. Конвоир с красной повязкой на рукаве начал зачитывать список фамилий. Среди прочих назвали и его. Он поднялся медленно, с трудом разгибая колени, и перекрестил лежащую на лавке женщину.
— Господь да сохранит вас, — сказал он ей.
Она открыла мутные, полные слёз глаза и прошептала:
— Спасибо, батюшка.
Он улыбнулся ей краешком губ и пошёл к двери. В спину ему смотрели десятки глаз. Они не знали, куда его повели, но отчего-то думалось, что тех, кого забрали, ничего хорошего не ожидает.
У подъезда урчал мотором чёрный автомобиль. Это был старый, видавший виды высокий грузовой фургон с брезентовым верхом, натянутым на металлический каркас. Краска на его бортах облупилась, кое-где виднелась ржавчина, а на месте заднего стекла зияла затянутая мешковиной дыра. Машина казалась тёмным и безликим живым существом, готовым проглотить тех, кто войдёт в её чрево. Из выхлопной трубы валил густой дым, и вся она дрожала, как в лихорадке.
Рядом с машиной уже столпились остальные — их было много, человек двадцать, не меньше. Кузов набили до отказа. Александр Николаевич оказался в самом углу, прижатый плечами к железному борту. Сквозь щель в брезентовом тенте пробивался лунный свет, заливающий пустые улицы Казани.
Автомобиль тронулся. Ехал он быстро, почти бесшумно, без фар, ныряя в тёмные переулки. Непривычный для этого времени года тёплый, сухой ветер свистел в щелях. Кто-то рядом тяжело дышал, кто-то всхлипывал. Александр Николаевич сидел, зажмурившись, и в голове его проносились картины прожитой жизни.
Казань, его дом — «Боратынка». Здесь на кухне всегда пахло пирогами и ванилью, а по вечерам частенько собирались гости. Привечали всех – учителей, земцев. Частенько за советом приходили крестьяне. Он никому не отказывал. Почему-то перед глазами очень ярко возник образ пришедшей однажды зимой старухи, муж которой умер от тифа. Она плакала, что не на что хоронить. Он дал ей денег тогда. А через месяц та принесла мешок картошки со словами: «Это вам, барин, за доброту». Он принял — не оттого, что нуждался, а потому, что не хотел обидеть.
Вспомнил свои гимназии и его детище, которым он особо гордился – учительскую семинарию. Он открывал школы для крестьянских детей, платил учителям из собственного кармана, приглашал лучших преподавателей. Он верил, что Россия спасётся не революциями – родине нужно просвещение. Он говорил: «Просвещённый человек не возьмёт в руки топор, чтобы разрушить то, что строили веками». И люди шли к нему, потому что он умел их слышать.
Вспомнились и последние дни, когда белые ушли из Казани, а он остался. Сёстры уговаривали его бежать. «Моя семинария, — сказал он им тогда. — Мои гимназии, все эти люди, что приходили ко мне за советом, — и я вдруг убегу? Нет. Если мне суждено погибнуть, пусть моя смерть укрепит то, чему я служил». Ксения плакала, но так и не смогла его переубедить.
Автомобиль остановился, прерывая воспоминания. За бортом было тихо и светло от полной луны, что заливала всё вокруг ровным, холодным сиянием. Ветви старых берёз в её свете белёсо серебрились, под ногами шуршала сухая трава. Где-то вдалеке подвывала собака.
Александр Николаевич выбрался из кузова и огляделся. Их привезли на окраину города, к оврагу что в народе назывался «Ямки». Земля была мягкой и тёмной. Отчего-то именно сейчас, в эту тёплую ночь он очень ярко ощутил запах осени. Тихо было, тепло. Такая чудно-прекрасная ночь.
Их поставили в шеренгу спиной к оврагу. Александр Николаевич оказался примерно в середине. Евангелие вырвали у него из рук, закинув книгу в кузов. Рядом с ним втолкнули совсем молодого парня, лет семнадцати. Мальчик трясся крупной дрожью, зубы стучали, и он никак не мог поднять головы.
— Сынок, не бойся. Страшное лишь мгновенье, но за ним – вечность, — попытался потихоньку ободрить его Александр Николаевич.
Парень поднял мокрые от слёз глаза и шёпотом спросил:
— А Бог простит, батюшка?
— Он уже простил, — ответил Александр Николаевич и улыбнулся.
Сунув руку в карман сюртука, он нащупал там фотографию. Ту самую, что всегда была с ним, с Надеждой и маленьким Алексом. Он вынул её, поднёс к губам, поцеловал стекло. Надежда, его ненаглядная Наденька. Он помнил её лицо в день их свадьбы, в церкви села Даниловка, как она улыбалась сквозь слёзы. Он помнил её смерть – тихую, почти незаметную. Она угасла быстро, словно свеча. И теперь он шёл к ней.
Солдаты подняли винтовки. Раздалась команда. Но он не обратил внимания. Он смотрел на фотографию, на освещённое лунным светом лицо жены. И медленно, очень медленно поднял правую руку, сложив пальцы в троеперстие, как сам когда-то учил крестьянских детишек в воскресной школе. Левой рукой он прижал к сердцу изображение жены с сыном, поднёс правую ко лбу, коснулся переносицы кончиками пальцев.
И в это мгновение грянул залп.
***
Александр Николаевич Боратынский был расстрелян 18 сентября 1918 года в овраге «Ямки» у озера Кабан. Той ночью луна светила так ярко, что можно было читать. Он мог убежать, мог спастись — но остался. Со своей семинарией, своими гимназиями, своей правдой, которая стала чужой для нового мира.
Но та правда, с которой он ушёл, так и осталась для него единственной.