Парсинг

Стоя в очереди за посылкой, Степан уставился на малыша в коляске. Тот тоже сердито воззрился на него. Через минуту карапуз заёрзал и натужно издал квакающий звук. Воздух вокруг омрачился зловонием.
— Семушка, ну как же так? — забеспокоилась мамаша, запуская руку под стёганое голубое одеяльце. — Нам же ещё стоять и стоять!
Семушка расплылся в довольной улыбке и высунул наружу кончик языка. На его беззубый рот, из которого ещё к тому же побежало что то белое, было неприятно смотреть, и Степан отвернулся, а потом и вовсе вышел из почтового отделения. Тошнотворные позывы не отпускали до самого дома.
Блямкнул телефон и застыл засветившимся экраном. Степан этого не заметил. Его опять скрючило, и он, сжавшись в комок, пытался переждать очередной приступ боли. Пошла седьмая неделя с того момента, как это началось. Сначала на животе, аккурат вокруг пупа, появилось едва заметное светло жёлтое пятно, которое к вечеру увеличилось и превратилось в коричневое. К концу третьего дня оно стало почти иссиня чёрным и стало болеть. К постоянной ноющей тупой боли через неделю он привык, но вот сводящие с ума рези, возникающие редко и внезапно, он не переносил. Всякий раз, когда они отступали, он заливался слезами и просил Боженьку ему помочь. Но Бог безмолвствовал: пятно не пропадало, а приступы иногда валили его с ног и заставляли терять сознание. Идти в больницу он боялся и искал помощи на стороне, пытаясь найти подобные симптомы в интернете и созваниваясь со множеством колдунов и целителей. На работе пришлось взять сначала отпуск, а потом, объяснившись с начальником, его отпустили без содержания.
Прошёл, наверно, час, и боли стихли, словно их и не было, оставив после себя только задеревеневшие мышцы. В дверь позвонили. Степану показалось, что звонок раздался в его голове, а не где то снаружи. Собравшись, он доковылял до двери и открыл её. На пороге стояла белокурая пожилая женщина в синем платочке с меленькими красными цветочками непонятного вида.
— Здравствуйте, я Марина Петровна, вам должны были сообщить о моём приходе.
— Здравствуйте…
— Я войду.
Степан посторонился, пропуская Марину Петровну.
— А вы мне точно поможете? Что со мной?
— Я только помощница господина Комодриэля…
Его глаза вновь увлажнились, и он рухнул на диван. В лучах заходящего солнца вверх взметнулся вихрь пыли. Вокруг стало очень тихо.
— Степан, вы кем работаете?
— Я журналист… в газете «Уральские просторы»… У меня своя колонка…
— Степан, чтобы понять, что с вами, вам нужно обратиться к своему роду…
— К родственникам?
— Если вам так угодно, то да. Дело в том, что существуют так называемые лингвистические болезни… Как бы вам это проще сформулировать? Дайте подумать. — Она на минуту замолчала, а потом продолжила: — Психическое тело человека формируется на треть словесными отношениями. Да, не удивляйтесь: именно это выражение здесь будет более уместным. Вторая треть, что его создает— это визуальное восприятие окружающего, ну и последняя часть — это все то внутреннее, что отзывается на происходящее. Наверно, не нужно пояснять, что деление на три ровные части — это чистая условность? — Степан мотнул головой. — Так вот, второе и третье пояснять не буду, так как они в контексте определённой местности и одного хронологического промежутка более менее у всех подобны, а вот словесные отношения — это территория очень индивидуальна! Во первых, в рамках рода складываются определённые предпочтения на употребление тех или иных слов в тех или иных ситуациях, но самое тонкое в этом то, что их семантика разная. Да, общий смысл у всех примерно одинаков, но вот дополнительные отзвуки значений слов, как обертоны у музыкальных инструментов, очень специфичны. Одна семья, говоря слово «окно», подразумевает не только общепринятый элемент здания, но, допустим, ещё и аллюзии на прозрачность в разных аспектах или обзор некой перспективы. У другой семьи дополнительные значения будут иными. Это, так сказать, лингвистический отпечаток рода, который имеет корни такие далёкие, что и говорить об этом нечего. Второе — это то, как происходит так называемое воспитание. Я имею в виду воспитание словом, вернее, фразами, если только слово не выступает в каком либо случае в виде фразы. Опять таки с древнейших времён этого рода идёт некий уникальный отпечаток, который постоянно корректируется последующими его представителями, но основной паттерн остаётся всегда неизменным. Кто прописал эти изначальные паттерны, мы не знаем, есть догадки, но, право, сейчас не об этом речь. — Тут она замолчала и опустила голову.
— Простите, как вас там? Марина Петровна! Вы не закончили…
— Меня всегда вводит в долгие раздумья эта тема, простите, Степан. Всё дело в смыслообразовании. Если это происходит сознательно, то, как правило, вероятность болезни ничтожна. А вот когда имеет место попустительство, то возникают, как бы их назвать… Лингвистические вирусы, если хотите. Они со временем, от одного поколения к другому, копятся и в конечном итоге превращаются в серьёзные соматические патологии или внезапные непонятные болезни, как в вашем случае.
— Вы считаете, что это так происходит?
— Это всё открыл господин Комодриэль, вижу вас удивляет его имя, он подданный королевства Восорово.
— Не слышал о таком.
— Неудивительно, это закрытые для вас земли. Так вот, господин Комодриэль решил вам помочь. Но для этого вам придётся сильно поднапрячься. Вы хорошо учились?
— Я не то чтобы очень… Но закончил институт неплохо. А разве это важно? Это же просто внешняя оценочная система, которая не точно отражает объём знаний и способностей человека.
— Здесь вы правы, но вот в чём дело! То, как сторонне был оценён человек, в дальнейшем производит сильную внутреннюю интеллектуальную его корректировку.
— В самом деле? Это тоже открытие Комодриэля?
— Так давайте к делу. Я вам сейчас дам один серьёзный посыл, над которым нужно будет тщательно поработать. Итак, существует определённое количество звуков, которые может произнести наш речевой аппарат, если, конечно, не брать в расчёт интонационную составляющую. Хотя и в этом случае количество будет ограниченным, просто оно значительно увеличится, ведь диапазон того, что мы слышим, имеет определённые рамки. Соответственно, из всех этих звуков можно сложить какое то количество слов — да, весьма и весьма большое. Здесь критерий будет только один — благозвучие. Понимаю, что понятие благозвучности очень расплывчатое и оно сравнимо с понятием вкуса, но всё же, скорее всего, количество слов тоже будет какое то конечное и будет включать в себя все имеющиеся слова на всех имеющихся и всех мёртвых языках этой Земли. Понимаете? Но если вычесть из всех слов слова уже существующие, то останется та незадействованная разница, которую можно использовать…
— Использовать для чего?
— Простите, но я не могу вести с вами больше общение, если вы не понимаете этого…
— Вы мне отказываете в помощи?
— Нет… Но, видимо, в вашем случае придётся действовать по другому. Сегодня… Так, сколько сейчас?
— Полдевятого.
— Так, да. Скорее всего, сегодня или, в крайнем случае, завтра поутру вам придёт сообщение. Всё то, что там будет написано, необходимо будет в точности исполнить. Вам понятно? Ну, если, конечно, хотите облегчить свою участь.
— Я… Да, я всё выполню.
Марина Петровна быстро поклонилась и ушла, негромко хлопнув дверью, а спустя два часа на телефон пришло следующее сообщение: «Здравствуйте, Степан! Завтра ровно в пять часов вам нужно будет выйти из дома и спустившись в метро, сесть в первый прибывший поезд и доехать до станции „Ботаническая“, а после проследовать до сада УрО РАН. С собой нужно будет взять следующее: триста граммов морской соли, семь плодоножек томатов, тыкву сорта „Баттернат“ с предварительно проделанными в ней отверстиями (схема прилагается ниже), трёх пауков, пять миллилитров слёз, ноготь с большого пальца левой ноги, ушную серу — три грамма, красную свечу и три куска белого мела. Возле фонарного столба, на котором будет написано „тридцать восемь“ готическим шрифтом, к вам подойдёт Геннадий Борисович. Он будет облачён в серый плащ и фиолетовый шарф; в руках у него будет белый гиацинт. Он вас проводит в оранжерею и решит все проблемы. Всего наилучшего. Ваш К.»