Шахтёрское детство

Банщик Петрович пускал нас, шахтёрских ребятишек, в баню между сменами. Но его сменщица, банщица Васильевна, не любила нас и ворчала: «Только грязь после вас лишний раз убирать». Она выгоняла нас: «Катитесь с глаз долой, орава крикунов, купайтесь в тазиках».
Упоминание о тазиках нас задело. И мы же не считали себя аленькими, а Васильевна принижала нас до каких-то тазиков. Хотя, у многих уже провели водопровод, и были новые большие корыта и даже ванны. Но разве корытом заменишь баню?
В бане густой пар, сквозь него мелькают весёлые мальчишеские рожицы, там мочалкой так натрёшь тело, что оно горит. И пока в баню не повалила шахтёрская смена, чувствуешь себя вольготно.
Баня хороша, особенно если на улице зима. Петрович тогда не торопился нас выпроваживать из бани, приговаривая: «Поостыньте немного. Нельзя так сразу на улицу. Простынете».
Бывало, угощал нас горячим чайком. Он бывший шахтёр, побывавший в завале, и часто сетовал: «Списанный подчистую на поверхность. Я ещё мог бы поработать, не хуже молодых».
О шахтёрском труде Петрович говорил только с восхищением и всегда завершал свои мысли словами: «Без угля не будет ни света, ни тепла».
Нашу ребячью троицу он хорошо знал и помнил наших отцов-шахтёров, рассказывая, как они, желторотые пришли на шахту. А теперь оперились, а некоторые стали заслуженными шахтёрами, их фотографии висят на доске почёта.
Он мог много рассказать о горняцком труде и жизни в целом. И, бывало, задушевно рассказывал нам, пока шахтёры не шли с подземной смены помыться.
Петрович садился, правой рукой прижимал Кольку, а левой – младшего из нас, Я, постарше, садился напротив. Слушать его было интересно.
В войну он потерял трёх сыновей, и его бабка не пережила такого горя. Жил он теперь одиноко. Но от него веяло каким-то домашним теплом. Видимо, он чувствовал тепло и от нас, то, что ему не хватало, что война у него отобрала, забрав сыновей.
Его рассказ начинался с одного и того же. Он привычно рассказывал о давней зимней рыбалке с сыновьями, бывшими такими же по возрасту, как мы. Мы понимали – его память о них грела. И как у них на рыбалке беда случилась, он провалился под лёд, а дети вытаскивали его, лёжа на льду и протягивая жердину. Иногда он горько вздыхал: «Лучше бы я тогда погиб, а они потом остались живы».
Слушая его, в который раз, я невольно начал представлять, будто это мы с отцом отправились на зимнюю рыбалку. И всё прорисовывалось в ярких деталях.
Мы шли по прибережному лесочку, и сорока летела за нами, оглашая окрестности:
– Посторонние, посторонние в лесу. Ату, ату!
Зато синички, напротив, обрадовались нам и весело тенькали.
Нашли подходящее место, насобирали хворост, установили треногу. Развели костерок, а котелок с водичкой поставили в сторонке. Приготовили – наловим рыбки и сварганим ушицу.
Вышли на лёд. Отец вырубил лунку подальше от берега, я – чуть поближе. А Колька с Мишкой – ещё ближе, чтобы следить за костром. Они будто мне братья. И они первыми поймали рыбёшку, подняв крик на всю реку. От их воплей, наверное, рыба попряталась.
Спугнули так и нашу рыбу, и после их криков у нас с отцом ничего не клевало.
Отец покряхтел и перешёл ещё дальше от берега и вырубил новую лунку. Мне показалось, что лёд затрещал. Но, наверное, показалось, и я успокоился.
И вскоре, у отца начался клёв, и не мелкой рыбы: сазан, лещ.
Я обрадовался: будет знатная уха.
И у меня пошла рыбёшка, правда, не такая крупная.
А морозец усиливался. Отец начал вставать и притопывать ногами. Но раз притопнул, два – и провалился. Мы так и ахнули. Отец пытался выбраться, да лёд под руками крошился.
До этого солнце сияло, лёд блестел, а тут всё в глазах потемнело. Что же делать? Братья вокруг меня сгрудились, смотрят на меня с надеждой, как на старшего. И мне тут дошло, и я мигом в лес, палку подлиннее выбрать.
Нашли подходящую, а отец всё ещё пытался выбраться, да лёд всё так же продолжал ломаться. Мы подползли к нему, протянули жердину, вцепились в неё намертво и тянем, что есть силы.
Наконец вытащили отца и бегом к костру. Рады радёшеньки.
И тут я услышал голос Петровича:
– Так же я радовался, когда меня из завала вытащили.
Мы навострили уши, этого он нам ещё не рассказывал.
Мишка рот открыл:
– Живым вытащили?
Мы с Колькой на него шикнули:
– Ты чего говоришь? Не видишь, что ли, Петровича?
А Мишка хлопнул себя по рту и вскрикнул:
–Ой! 
Петрович улыбнулся:
– Ничего, бывает.
Мы начали просить рассказать про завал в шахте.
Петрович, вздохнул и начал рассказ:
– Ну раз интересно, то расскажу. Не один я попал в завал. Вдруг что-то грохнуло сзади, и на нас посыпались сверху. куски породы Меня контузило, но я быстро пришёл в себя. Вокруг пыль и гробовая тишина. В голову втемяшилась фраза, которую где-то прочитал: «Благая тьма небытия». И с чего она ко мне привязалась. Может, после того как кинуло меня да чем-то шандарахнуло, мозги перевернулись. Лучше бы благой свет пролился. А вокруг всё ещё глухая тишина. Потом я начал голоса слышать и даже чей-то стон. Пыль начала оседать, смотрю, все четверо из бригады целы. Только Фёдорович сидел, привалившись к стене, и держался за ногу.
– Мать честная, это же мой сосед, – пропищал Мишка.
– Дай дослушать, – прикрикнул на него Колька.
Я весь внимание, ведь мой отец тоже побывал в завале.
Петрович продолжил:
– Ощупали мы его ногу. Перелом. Вынули черенок из лопаты и привязали к ноге.
Попросили Фёдоровича:
– Ты уж потерпи, старина.
Он был самым старшим из нас, через месяц на пенсию.
– Потерплю, – сказал он как-то безнадёжно, –  но не знаю, ребята, выберемся ли отсюда. До пенсии, видать, не доживу. В прошлый раз мой ровесник Иван Степаныч так и остался навеки под землёй.
Тут самый молодой Вовка высказался:
– Папаша, брось эти нюни. Выберемся. Сейчас начнём рыть ход.
Семён, лет тридцати мужик, оборвал его:
– Думаешь, что метра два прорыть и всё? Тут может быть полштрека завалено.
Петрович примолк, будто о чём-то вспоминая, и снова продолжил:
– И я подал голос, что без горноспасателей нам не выбраться. Нужно проверить, сколько у нас осталось еды и воды. Рассчитать на несколько дней.
Иван, богатырского сложения парень, твёрдо заявил:
– Раненому Фёдоровичу нужно больше воды. Когда ранен, пить хочется больше, и вода придаёт силы. Мне отец так говорил.
Так и порешили. Когда посмотрели тормозки, поняли, что еды не так уж много, да и воды небогато.
Распределили на четыре дня, а на больше и не получилось бы.
А молодой горячий Вовка схватил кирку и пошёл бить ход, но продвинулся немного, напустил пыли и начал глотать свой запас воды.
Семён выхватил флягу из его рук.
– А что будешь делать без воды? Зачем горячишься? Попридержи нервы.
Вовка хвастнул:
– Да я без воды читал, месяц можно продержаться. А я, может, и больше продержусь.
На четвёртый день он бледный уже не хорохорился. Воду свою вылакал и поглядывал на остальных.
Вот тебе и видимая героичность. Безрассудство это.
И сорвался он, попытался выпить последнюю воду из фляги раненого Фёдоровича.
Навалившись на него, еле отобрали флягу, а он закатил истерику:
– Погибну в молодые годы ни за понюх табака. Знал бы, никогда не пошёл в шахтёры.
Его тряхнули, но Вовка не унимался:
– Фёдорович совсем плох. Он не жилец. Вода ему уже не поможет. – И куда-то всё рвался.
Вот как этот стервец рассуждал.
Тут Иван приложил его своим кулачищем:
– Ты что, нервы нам треплешь? У всех они на пределе. Соберись, парень. Мы все здесь в одинаковом положении.  Вместе жить и вместе помирать. Держи, себя.
 Успокоился Вовка и что-то задумался.
А силы, чувствуем, уходят. И так хотелось пить, что привиделся родник, и я к нему прильнул и не могу от воды оторваться. Тут опять явилась эта мысль: «Благая тьма небытия». Ох, достала она меня. Получается, голова моя уже не туда поехала. Конец, что ли, приближается?
А тут слышим какой-то шум, а нам всем уже кажется, что это галлюцинации. Разум затуманился.
Но звук становится всё громче, всё ближе. О, как мы обрадовались – идут на помощь.
Вытащили нас на поверхность, а дают воду миллилитрами.
– Почему так мало? –удивлённо спросил Колька.
– Сердце может не выдержать, сказали врачи. Сосуды полопаются. Так что во всём нужно знать меру. А трудные обстоятельства, как видите, сразу человека высвечивают, каков он. А мне помогла выучка отца: относиться к жизни с терпением и никогда не отчаиваться. Меня тогда и дети спасли, благодаря этим качествам. После завала я полюбил чаёк. Будто мне не хватает воды. Как только появляется свободная минута, пью его и не могу напиться, и разные думы одолевают.
– А как с этим парнем Вовкой? Выгнали из бригады?
– Оставили. Он потом сам себя стыдился.
И Петрович неожиданно притих. Сидел и молчал, а мы уж потихоньку собрались уходить.
Но тут он как очнулся:
– А чаёк?
Мы извинились:
– В другой раз. Уже скоро шахтёры пойдут мыться после смены.
У дверей бани Мишка преданно глянул в глаза Петровича и спросил:
– А в следующий раз пустите? Я хочу ещё послушать рассказ со счастливым концом. Чтобы все были живы.
Петрович отчего-то задумался, но потом улыбнулся:
– Будет, ребятки, и рассказ, и счастливый конец. Приходите – пущу. Куда я от вас денусь? – и тихо закрыл за нами дверь, чтоб не выпускать банный пар.