На борту Бегущей. 9. Летучий голландец

Я люблю смотреть на море. Водная даль волнует и притягивает взгляд, и кажется, что где-то там, за горизонтом воды, прячется твоё счастливое завтра. Однако так бывает только в хорошую погоду, до того момента, пока ветер не начнёт срывать с гребешков волн летучую пену. В шторм же, напротив, все необозримые поля воды, сжимаются до масштабов самого корабля, и морская стихия не обещает тебе не только беззаботного завтра, но даже спокойного и надёжного сегодня.
Но как бы там ни было, ни с какой иной природной силой не связано столько легенд, мифов и необъяснимых преданий, как с просторами моря. О море уместно говорить исключительно высоким штилем, оно не приемлет скучной монотонной прозы и лапидарных форм.
Я старался не пропускать момента, когда солнце начинало опускаться за морской окоём. А в тот день, когда на нашем пути оказался «летучий голландец», я целый день простоял на палубе под серой завесой облаков, сквозь которую солнце проглядывало едва заметным, тусклым и размытым пятном. Но я, как и прежде, ждал, когда этот палевый неопределённый круг коснётся края морской пучины, и на нас, с востока, будет медленно и неотступно надвигаться всеохватный мрак ночи.
Море тем временем кипело чёрной беспокойной волной, но совсем не стремилось показать свой вздорный своевольный нрав, властно раскачивая корабль и заставляя капитана складывать паруса.
«Летучий голландец» появился так внезапно, словно был мгновенно соткан из воздуха и солёных морских брызг. Он коснулся нашего борта настолько легко и уверенно, будто бы эта швартовка была запланирована в его судовом журнале. И капитану «Бегущей» не оставалось ничего другого, как дать распоряжение команде закрепить тросы на кливерах и установить кранцы на бортах судна.
Моё природное любопытство смешивалось со страхом неизвестности, который распалял воображение, но был неспособен заставить меня отказаться от посещения кают и трюмов таинственного скитальца. Я перебрался на его палубу, ощущая над собой величественную громаду тяжёлых намокших парусов, хитросплетений канатов, топангов и вант, и, конечно, мощных колонн высоченных мачт, нагруженных увесистым такелажем.
Нигде на судне не было заметно мерзости запустения, словно невидимая команда продолжала ежедневно драить палубы, конопатить люки и порты, следить за исправностью парусов и оплёток тросов. Впереди, над кормой, даже горели корабельные фонари, разве что каким-то тревожным, зеленоватым светом, словно ламповое стекло для них было изготовлено в лаборатории алхимиков, стремящихся к тому, чтобы через это стекло можно было увидеть потусторонний мир.
Я спустился по трапу с верхней палубы и обнаружил, что таких межпалубных переходов здесь неисчислимое множество: они уходили вниз по гигантской спирали внутрь корабля, и понять, где там могло находиться дно, по крайней мере, с моей позиции было невозможно.
Я решил просто спускаться вниз по трапам, не имея определённого плана своих дальнейших действий.
Пройдя несколько притемнённых ярусов, на одном из них меня привлёк длиннющий сумрачный коридор, в конце которого мерцали мгновенными искрами разноцветные огоньки. Я направился туда и вскоре наткнулся на зеркальный вращающийся шар, подсвеченный лучами самопальной цветомузыки, расположенной на шаткой ненадёжной подставке. Такой, шар, помнится, был установлен в сельском кафе, на свадьбе моего институтского товарища, куда я был приглашён в почётном звании шафера жениха. Только здесь никакого кафе не было, музыка играла очень негромко, поэтому её звуки были различимы только отсюда. Само помещение больше напоминало складское: то тут, то там валялись поломанные столы и стулья, и освещала весь этот хлам одинокая подслеповатая лампа, подвешенная на хлипком крючке под потолком.
Однако, по всей видимости, это была проходная зала, поскольку по стенам её располагалось множество дверей, причём все двери были разные, и ни одна – ни по форме, ни по размеру не повторяла другую. Роскошную золочёную дверь я прошёл не задумываясь, шпонированную евроклассику не приветил так же, а остановился около пластиковой поворотной двери с привычной нажимной алюминиевой ручкой.
За дверью мне открылась целая анфилада огромных комнат, красивых и светлых. Создавалось впечатление, что здесь дело не обошлось без вмешательства дворцовых архитекторов девятнадцатого века, правда, нигде – ни на стенах, ни на потолках, не наблюдалось никаких декоративных излишеств, если, конечно, не принимать во внимание множество зеркал, вмонтированных повсюду. Мне было непонятно, откуда исходил свет, казалось, что он струился отовсюду, как на полотнах Сандро Боттичелли.
Ничто не нарушало тишины комнат и какой-то неестественной, иррациональной пустоты. Из-за зеркал пространство помещения представлялось бесконечным, оно фрактально множилось и повторялось, отчего можно было засомневаться в его материальной основе, – и оно, скорее, больше походило на объективированную поэтическую метафору духовного бытия.
Когда мои глаза немного привыкли к необычному освещению, я пошёл вглубь анфилады и начал пристально осматриваться по сторонам. Не сразу, и непонятно как, возможно, периферийным зрением, я уловил, что по комнатам бродит неприметная пугливая тень. Однако совсем скоро я уже вполне отчётливо стал замечать её в зеркалах, а после тень обрела вполне понятную форму. На некотором отдалении от меня, в пролёте очередного портала, из сгустка мрака передо мной сформировалась женская фигура, которая, правда, выглядела слишком общо, неопределённо, если, конечно, иметь в виду черты лица и фасон одежды. Она протянула ко мне руку и будто бы своего давнего приятеля, призывно поманила меня пальцем. Надеясь, что видение исчезнет, я энергично протёр глаза. Видение действительно исчезло, но затем появилось вновь. Девушка, обретшая стать и плоть, быстро развернулась и пошла куда-то в сторону от центральной анфилады, при этом опять дала мне знак, чтобы я шёл за ней.
При всей жути происходящего я отчего-то не чувствовал страха. Наверное, такое случалось из-за того, что, несмотря на всю фантастмагоричность обстановки, я ощущал в неожиданно появившейся спутнице что-то очень близкое, знакомое, только не осознавал – что именно.
Мы пошли по длинному коридору, где справа и слева открывались сквозные пролёты, перекрытые полукруглыми арками. За каждой из них располагались просторные залы, что никак не вязалось с логикой организации пространства, поскольку объёмы отдельных помещений обязательно должны были между собой пересекаться, но этого так и не происходило, и всякая зала существовала независимо от соседней, живя своею собственной, отдельной жизнью. В каком-то из помещений было безлюдно и тихо, а где-то заседала шумная компания, совершенно не желающая себя ни в чём ограничивать.
Наконец девушка остановилась возле проёма в стене, за которым играли весёлую свадьбу. Теперь я хорошо мог её разглядеть и признать в ней дружку невесты, с которой я, в качестве шафера, помогал организовывать торжество. Ту свадьбу я хорошо запомнил, она проходила на окраине маленького провинциального городка с соблюдением всех традиций, какие издревле были присущи этому событию: вытиём, караваем, венчанием, древними свадебными распевками и многим другим, о чём прежде я не имел ни малейшего представления. Я был единственным неженатым молодым человеком на этой свадьбе, и поэтому ко мне было повышенное внимание и понятный интерес у многочисленных незамужних подружек невесты.
Мы с дружкой остановились по разные стороны от проёма и, кажется, были невидимы тем, кто сидел за столом и произносил заздравные тосты. Такое представлялось возможным, наверное, от того, что мы находились там, внутри залы вместе с женихом и невестой, и не могли видеть самих себя, пребывающих в ином измерении. Другие гости тоже не могли замечать нас, ибо были всецело вовлечены в событие, которое совершалось при их непосредственном участии, а всё остальное, что выходило за рамки праздника, никакого значения для них не имело.
В провинциальном городке, куда я приехал на свадьбу, было не принято откладывать такие дела «на потом». В этом отношении бракосочетание моего институтского друга было редким исключением, и только лишь потому, что после школы он уехал в питерский вуз и задержался там вплоть до окончания аспирантуры. Невеста же была недавняя выпускница местной десятилетки. Было очень сложно понять, отчего именно мне было предложено такое столь неподходящее для меня амплуа. Вокруг виновника торжества было немало тех, кто справился бы с такой задачей более непринуждённо, не говоря уже о том, что роль шафера на свадьбе пришлась бы им исключительно по душе. А мне здесь претила даже роль обычного гостя, поскольку с самого детства я сторонился противоположного пола, как впрочем, и любого коллектива, не видя там для себя никакого жизненного продолжения. Мне с трудом удавалось не замечать многообещающих  взглядов подружек невесты, так как никому из этих юных девчонок не мог дать ни малейшей надежды, ибо видел своё будущее совсем не таким, о котором они мечтали. Понятно, что неумолимый рок часто сам решает, как и куда развернуть человеческие судьбы, но мне очень хотелось избежать его деятельного вмешательства в обстоятельства моей жизни, и как-нибудь определиться самому, без всякого участия высших сил.
Юные и наивные искательницы своей второй половинки никак не могли взять в толк, что поэты, романтики и мечтатели – самый неподходящий для них выбор, так как последних ни за что не заставить смотреть с хранительницами очага в одну сторону. Более того, взгляды на окружающие предметы такой пары даже не пересекутся, сколько бы ни было сказано пылкими романтиками слов о любви, которую они тоже воспринимают иначе. Тут уместно вспомнить древних греков, полагающих, что состояние очарования вовсе не связано с женской прелестью, а порождено лишь настроем возвышенной души, свойственным мужской природе.
Дружка невесты, тоже увлечённо следила за тем, что происходило на свадьбе, но по ней было заметно, что она не только помнит всё, что происходило тогда, но и посвящена в продолжение этой истории. Приложив палец к губам, очевидно, чтобы не спугнуть хрономираж, она взяла меня за руку и повлекла дальше по коридору, минуя светлые арки, за которыми тоже разворачивалось какое-то действие, и как мне показалось, всё происходящее там так или иначе было связано именно со мной.
Наконец она свернула, шагнув в проём, откуда струился мягкий розовый свет. Я увидел малиновый закат на фоне бескрайних полей с высокими травами и луговыми цветами. Где-то совсем далеко виднелась узкая полоска леса, или быть может даже плотная городская застройка из высотных домов, но отсюда она практически не читалась, и было совершенно неважно – что именно вклинилось в пылающий горизонт земли. А прямо над нами нависло высокое небо, почти чёрное со стороны востока, на котором уже проступили мерцающие капельки новорождённых звёзд.
Всё это необъятное небесное пространство было похоже на огромные песочные часы, разве что вместо песка за линию горизонта ниспадал розовеющими лучами летний погожий день. Каждое мгновение являло собой законченную картину мироздания, но эти прекрасные виды быстро сменяли друг друга, словно не представляли никакой ценности, хотя не было никаких сомнений в том, что все они значимы и неповторимы.
Вскоре по небу побежали быстрые метеоры. Казалось, они летят прямо на нас, немного не долетая до земли, и их было так много, что я не успевал даже загадывать желания. Только если быть честным, то я и не знал, какие блага нужно просить у неба. Вопрос не праздный, только разве кто подскажет, что надобно человеку для счастья? Вот и мой любимый поэт, наблюдая падающие звёзды, тоже оказывался в нерешительности перед сонмом своих желаний. Думаю, что он так же стоял в растерянности перед разверстым мирозданием и наблюдал за стремительными метеорами, таящими в себе надежду: «Предрассветное. Синее. Раннее. И летающих звёзд благодать. Загадать бы какое желание, да не знаю, чего пожелать. Что желать под житейскою ношею, проклиная удел свой и дом?» Не знала ответа на этот вопрос даже мать Ахилла, нимфа Фетида, воплощавшая необузданную, первозданную стихию моря. Она спрашивала об этом у мудрейшего кентавра Хирона, однако и у него не было для людей подходящего ответа.
Я посмотрел на дружку и увидел, как она подставляет ладони в надежде поймать падающую звезду, словно наверняка знала неизъяснимый рецепт счастья.
– Неужели ты знаешь, что попросить у неба? – удивился я, заметив, как она беззвучно нашёптывает какие-то слова.
Она так же недоумённо взглянула на меня.
– А ты не знаешь, потому что стремишься писать свою жизнь набело, стараешься выверять каждую фразу и боишься там допустить ошибку. Оттого в твоей книге жизни так мало текста, ибо каждое слово тебе даётся с трудом.
– Но разве можно поступать по-другому?
– Наверно ты не заметил, как всё созданное природой живёт в режиме черновика. Да и сама она, как мы видим, не слишком дорожит созданным. Природа неустанно меняет свои картины и постоянно испытывает свои воплощения, без сожаления заменяя одних другими, непохожими на прежних. И зная об этом, странно как-то человеку поступать иначе.
Разумеется, я знал об этом, причисляя такую природную особенность к ошибкам Творения, исправлять которые назначено человеку. Так, во всяком случае, было записано в древнейших трактатах «Авода Зара», «Дерех Ашем» и «Книге Зоар». Именно в этом я находил своё достоинство и ощущал преимущество перед необузданным нравом природы с её слепыми стихиями, наделёнными чутким слухом, холодным разумом и неудержимым стремлением к действию, однако начисто лишённым человеческой способности видеть и различать.
Но всё равно, чего-то главного, образующего, составляющего саму центральную суть я так и не умел или не смог понять, – это неосознаваемое и непознанное вечно от меня ускользало в любом прожитом сюжете и любом происходящем событии. Форма никак не могла органично слиться с содержанием в некоем совершенном и законченном единении, непротиворечивом и ясном.
Вот и сейчас перед моим мысленным взором пробегали яркие картины минувшего: я видел себя посреди шумной набережной, осыпаемой солнцем и продуваемой солёным бризом, где я стоял обращённый к слепящей голубизне моря, не замечая ни суеты у причалов, ни праздных отдыхающих, прогуливающихся по эспланаде. Весь этот блистающий и торжественный мир целиком умещался в моей душе, наполняя её чувственным трепетом и завораживающей красотой, но всё равно, где-то рядом, возможно на самом краю душевного периферийного зрения, присутствовала какая-то неявная тревожная тень, ощущаемая как нечто непознанное, мятежное, смутное.
Не могу понять почему, но в памяти чувств осталась и заснеженная улочка заполярного города, по которой я долго шёл при свете ночных фонарей, с интересом разглядывая дома и любуясь искрящимся ниспадавшим снегом. Проходя мимо окон кафе, я заметил в одном из них одиноко сидящую девушку, которая смотрела прямо на меня, и было в ней что-то удивительно знакомое, только совсем не то, что привычно впечатляет и помнится, а то, что было известно мне априори, сам не могу понять почему. Она махнула мне рукой, приглашая зайти внутрь и сесть с ней рядом, однако я не решился и так и остался стоять, осыпаемый снегом и колючим ночным электрическим светом. Я отчего-то был уверен, что наши взгляды пересеклись здесь не просто так, и может статься, что тот путь, составлявший тогда несколько шагов, может затянуться теперь на долгие-долгие годы.
А когда же я покидал шумные города и мог безраздельно погружаться в безмятежность лесов и полей, наряду с ощущением долгожданной свободы во мне просыпалось беспокойное чувство оставленности, будто бы там, в городских кварталах, мной было забыто что-то очень важное, которое необходимо мне и тут, в привольных просторах первозданной природы. Я совершенно не знал, как правильно его называть, но мог определённо сказать, что оно представлялось неизменным и абсолютным, заведомо предназначенным мне самой судьбой.
Всё это разрушало представление о моей самодостаточности и суверенитете воли, какое-то стороннее течение старалось сбить меня с сознательно выбранного пути и вовлечь в общее налаженное движение, которое почти невозможно было преодолеть.
Я посмотрел на дружку. Похоже, дружка поймала свою звезду, так как её пальцы были крепко сжаты, словно она опасалась выпустить только что обретённое.
– Наверное, это была самая медленная звезда, раз ты успела загадать желание, пока она летела к тебе по небу!
– А это необязательно. Нужно только подумать о том, что желаешь. А сбудется оно или нет, зависит от того, что этому противостоит.
– Вот как? Интересно почему?
– Ты никогда не задумывался, почему «от любви до ненависти один шаг»?
– Надеюсь, невесте ты ничего такого не говорила, – пытался я пошутить, чтобы уйти от неудобного вопроса.
– Такой шаг – это движение между двумя полярными чувствами. А движение происходит, когда сталкиваются две противоположности. Когда их нет – ничего не происходит, всё останавливается, и ты не ощущаешь ни жизни, ни времени. Чтобы состоялся день, у него должны быть утро и вечер, чтобы форма предмета стала заметной, на нём обязаны сойтись свет и тень, и, вообще, любое событие может случиться только тогда, когда оказывается между твоим желанием и тем, что ему мешает.
– Если то, что ты говоришь – правда, тогда в мире нет ничего идеального, раз всё создаётся в борьбе противоположностей и никогда с ними не совпадает.
– Нет идеального? И не надо… Идеал – это камертон души, с ним должно только сверяться, и чувствовать его звучание. Он обязан вести тебя по жизни, отмечая, что для тебя значимо, а что – нет. Иногда он неслышим, но он обязательно даст тебе знать, если ты потеряешь что-либо важное для себя. Или напротив – укажет тебе, что мир твой неполон…
– Откуда ему знать об этом, если он – лишь малая часть меня?
– Всё, что ты видишь и осознаёшь как данность – это тоже часть тебя. Всё, с чем ты соприкасаешься – становится твоим, так или иначе. Разве что не всегда можешь понять, что для тебя имеет значение и почему. Но потеряв, ты всегда ощущаешь ценность и важность утраченного.
– В диалектике Гегеля тоже всё происходит от столкновения противоречий, только в результате их взаимодействия они преодолеваются, и перестают быть таковыми. Что неудивительно, ибо он относил противоречия к самой реальности, а ты возводишь их в ранг абсолюта.
¬– Гегель видел в синтезе тезиса и антитезиса усложнение форм бытия. Но это теория, а жизнь как была, так и остаётся прежней. Допустимо ли камертону души менять свою частоту? Я думаю, что это попросту невозможно, чем бы нас ни пыталась удивить реальность.
Я мог и знал, как возразить дружке, но мне почему-то стало неважно, что она ответит. Меня занимало другое, ведь я даже не удосужился узнать её имя. И это, пожалуй, было гораздо важнее, чем хорошее знание «Трёх источников…», где досконально разбирается философия Гегеля. На память вновь пришла девушка из заполярного кафе, но отчего-то лица её я больше не мог вспомнить. Наверное, это произошло потому, что они с дружкой были очень похожи, впечатления сошлись, и одно заместило другое, о чём тоже некогда писал немецкий философ.
Стало совсем темно, розовая полоска заката совсем погасла, а горизонт земли поглотил полуночный мрак. Свет струился только из арочного проёма длинного коридора, бесцеремонно вклинившегося в чуждое ему пространство полей, тоже явившихся сюда ниоткуда. Я прислушался к себе и внутренним слухом уловил тревожную ноту своего камертона, при этом ощутив беспокойное чувство оставленности, словно было потеряно что-то очень важное, которое необходимо мне было здесь и сейчас, в привольных полях под ночным небом. Я оглянулся и понял, что дружка исчезла. Решив, что она вернулась назад, в хитросплетение коридоров и зеркальных комнат, я тоже поспешил туда, но коридор, по которому мы пришли, оказался пуст. Не зная, куда идти, я пошёл назад, туда, где мы вместе следили за свадьбой моего друга. Прежде в проёмах удивительного коридора кипела жизнь, но теперь во всех комнатах зияла пугающая пустота, и не горел свет. В помещении, где совсем недавно играли свадьбу, больше не было ни обставленного стола, ни весёлых гостей, только под потолком, рядом с трёхрожковой люстрой висел вращающийся зеркальный шар, который и приманил меня побродить в таинственном чреве химерического «голландца». Я потянул за ручку одну из дверей, и оказался перед лифтом своей парадной. Рука невольно потянулась к кнопке вызова, однако двери лифта тотчас раскрылись, и оттуда вышел капитан «Бегущей».
– Вот видите, Гарвей, не только сказки заканчиваются свадьбой, но и путешествия.
– Позвольте, но вы-то каким образом оказались здесь?
– Ровно таким же, каким вы в своё время оказались на моём корабле.
– Если я вас правильно понял, то вы хотите сказать, что не было нашего совместного путешествия?
– Как говорил Парменид, а за ним все элеаты: «Бытие есть, а небытия нет». Прощайте, Гарвей!
Я проводил капитана взглядом, и только тогда, когда уже он скрылся за дверью парадной, поднял руку с пожеланием доброго пути. «Но как же такое возможно?» – возмутилось во мне вечно сомневающееся разумное начало. Я сорвался с места и бросился вслед за капитаном. Выбежав на улицу, стал настороженно озираться по сторонам. Но никого – ни поблизости, ни в достаточном отдалении мне не удалось заметить, капитана нигде не было, а скрыться он за такое непродолжительное время никак не мог.
Но как же так! Ведь не бывает небытия, как авторитетно заявлял Парменид, а значит всё нужно принимать как должное: и капитана, и путешествие, и ускользнувшую дружку.
Я ещё раз огляделся окрест, и только сейчас почувствовал, как на меня грузно наваливается прежняя реальность с моим тесным двориком, небольшим сквером, с работой через три троллейбусных остановки и коротким переменчивым питерским летом. Но разве не я бродил по неведомым странам беззаботным Гарвеем, разве не чувствовал под ногами неверную палубу и не высматривал в голубых морских далях встречные корабли? К тому же не мог ведь ошибиться древнегреческий философ, поскольку, действительно – «бытие есть, а небытия нет».