Глава 23

ГЛАВА 23. Чужая душа - потёмки. Экскурс в прошлое Клермона

Действительно, в углу беседки находились унитаз и душевая кабинка, скрытые от глаз густо переплетёнными виноградными плетями.
Это было радостное открытие. Природа настоятельно требовала своего, но Клермон не решался облегчиться при девушке. Так что после всех перипетий дня горячий душ показался ему настоящим благословением. Полотенца не было, зато был сильный поток горячего воздуха, который моментально высушил кожу и волосы.
После освобождения мочевого пузыря и горячего упругого душа жизнь заиграла яркими красками. К тому же сказывалась молодость, подаренная Владычицей ночи, — усталость и сонливость испарились будто по мановению волшебной палочки.
Одевшись, Клермон сел на скамью в ожидании девушки, которая, судя по ровному шуму воды, не собиралась скоро выходить.
Из любопытства он всё же подошёл к столику, который так её пугал. В верхнем правом ящичке лежали широкие кольца с пупырышками. Он знал, что это такое, и пожал плечами, не видя ничего опасного в таких сексуальных игрушках. Услышав, что шум воздушного полотенца стих, он бесшумно вернулся к скамье и снова сел.    
Девушка вышла из душа, и Клермон придирчиво оглядел её обнажённое тело. На этот раз это был взгляд не столько любовника, сколько собственника. Он отметил густые волосы, отливающие медовым блеском, и безупречно чистую гладкую кожу. После чего прошёлся взглядом по всей её стройной фигуре: лебединой шее, прямой линии плеч, рукам с изящными пальцами и длинным ногам с тонкими щиколотками и узкими ступнями. Найдя, что скульптурной лепки тело выше всяких похвал, он вернулся к более тщательному осмотру, и его взгляд задержался на упругой чашеобразной груди с небольшими сосками, затем миновал тонкую талию, чашу плоского живота и остановился на треугольнике со светлыми завитушками, угнездившемуся между округлых бёдер. Клермон вздохнул, и ему на память пришли слова няньки о том, что в жёны нужно брать барышню с широкими бёдрами, чтобы она благополучно разродилась его наследником. «Может, мы уже зачали первенца?» — подумал он и понял, что не испытывает былого раздражения по отношению к той, что навязывал ему товарищ. «Может, Кат прав, и она будет хорошей женой?» — мелькнула у него крамольная мысль, и он нахмурился, гоня её прочь.
— Ну что, покупаешь, аль нет? Бери, не сомневайся, товар отменный, — Татьяна усмехнулась, заметив, что говорит с интонациями Чары, и добавила уже своим голосом: — Господи, ты смотрел на меня так, будто я не человек, а лошадь на продажу. Ах да, я же для тебя презренная шлюха. А знаешь, что самое смешное? Порой мне кажется, что так оно и есть. Достоинство, гордость, честь? Разве они есть у той, что с униженными мольбами стояла на коленях перед насильником?
Тон был спокойный, и Клермон смерил девушку изучающим взглядом, пытаясь понять, насколько она искренна в своих словах.
— Давай поговорим, — предложил он.
— Давай, — согласилась Татьяна.
Она пошарила по скамье и, не найдя свою одежду, вопросительно посмотрела на него.
Клермон пожал плечами.
— Честное слово, я ничего не прятал от тебя.
Движение за клеткой привлекло их внимание. Там, на нижней ветке близрастущего дерева, орудовали чьи-то ловкие пальчики, поросшие тёмной шерстью. Татьяна потянулась было за припозднившимся ханьфу, но раздалось невнятное ворчание, и последняя одёжка, вильнув на прощание подолом, тут же взвилась вверх и исчезла в густой листве. «Это ещё что такое? Не припоминаю, чтобы здесь водилась вороватая живность. К тому же Даджи терпеть не может обезьян», — и у неё снова мелькнуло подозрение, что всё это происходит неспроста. Впрочем, она догадывалась, кто за всем этим стоит. «Ну погоди, гад! Я тебе ещё припомню, как ты подложил меня под своего дружка», — сердито подумала она.
— Держи, — Клермон накинул ей на плечи свою куртку, чем отвлёк её от планов мести Кату Ворону.
— Да, о чём ты хотел поговорить? — спросила она. Всё же происходящее в клетке занимало её куда больше, чем за её пределами.
— О твоём пребывании у Даджи, — Клермон развернулся таким образом, чтобы видеть лицо девушки. — Так ли уж всё было плохо, как ты рассказываешь? — спросил он с сомнением в голосе.
— Что? — возмущённо подпрыгнула Татьяна. — Выходит, ты мне не веришь?
Тут она вспомнила обуревавшие её мысли по поводу китайского красавца, особенно в последнее время, и густо покраснела, что не укрылось от глаз Клермона.   
— Почему же? Верю, — нахмурился он. — Скажи, там, где ты жила, были войны? Ну или банды, которые нападали на города и сёла?
— Конечно, были. Это ты к чему? — насторожилась Татьяна.
— Ну а сама ты хоть раз оказывалась в местах, подвергшихся нападению врага или разграблению бандитов?
— Вообще-то, нет.
Клермон кивнул.
— Я вспомнил, Кат говорил, что до того, как попасть в наши места, ты жила мирной жизнью.
— Так оно и есть, — вздохнула Татьяна. — Нет, войны были, но мы о них только слышали. Конечно, с началом СВО всё покатилось к чёрту, но до нашего заштатного городка даже беспилотники ни разу не долетали.
— Это значит, как я понимаю, ты не видела, как в захваченных поселениях мужчинам и мальчикам режут глотки, младенцам разбивают головы, а женщин насилуют, а после вспарывают животы? Но этим ещё повезло. Куда хуже приходится тем, что выжили после входа войск врага или бандитского нашествия.
Татьяна вспомнила телевизионные хроники с Ближнего Востока и содрогнулась.
— Слава богу, не довелось. К чему ты это говоришь?
Погрузившийся было в воспоминания о наёмническом прошлом, Клермон поднял на неё глаза, и его затуманенный взор прояснился.
— Хочу выяснить, знаешь ли ты, что такое настоящие страдания.
— С чего вдруг? — насупилась девушка, сообразив, к чему он ведёт.
— Как думаешь, каково это жить, когда отрезан нос или уши, а может, и то и другое разом, особенно женщинам? — спросил Клермон, будто не слыша её вопроса, и тоном размышления добавил: — Хотя гораздо хуже, когда выжигают глаза или отрубают конечности. Бандиты, приплывающие из Идиотании, любят рубить кисти рук женщинам, над которыми они надругались. Для них это трофеи, служащие подтверждением их мужской силы. Мужчинам тоже рубят конечности, но чаще это случается на поле боя. Да, ты знаешь, что все эти калеки, не важно мужчины они или женщины, предпочитают покончить с собой, даже если они выжили после увечья?
— Откуда мне знать? — раздражённо отозвалась Татьяна. — Думаю, это из-за вашей веры.
— Не только. Жрецы Господина Солнца не столь уж часто охотятся на таких бедолаг. В первую очередь они забирают тех, кто увечный от рождения или болен непонятными болезнями. Пострадавших от рук врага или на поле боя они забирают редко, но случается.   
— Видимо, для количества, когда не хватает народа, — предположила Татьяна. — Тогда почему они не хотят жить? — полюбопытствовала она.
— Потому что их выгонят из дома, и они так или иначе умрут от голода и холода. Их семьи всё же боятся привлекать внимание жрецов. Обычно, если они пришли один раз, то придут снова и снова. Помимо жрецов есть и другие причины. Выжить одному, да ещё калеке, очень сложно. Ведь люди беспощадны. Над несчастными смеются, показывают на них пальцем и выкрикивают вслед всякие мерзости. Конечно, кто-то сжалится и даст кусок хлеба, но чаще им перепадают пинки, а не еда.
— Неужели всё так плохо и есть лишь один путь, на тот свет? — поёжилась девушка.
— Нет, есть ещё притоны, где собираются увечные. В них процветают самые низкие пороки, и тот, кто рискует туда ходить, должен быть готов к тому, что его могут убить просто за косой взгляд или вовсе без причины.
— Тогда кто же туда ходит?
— Всякие отбросы. Кто-то ищет острых ощущений, кто-то спускает состояние в азартных играх, кто-то готов переспать с изуродованными женщинами, ведь за вуалями и причёской не видно отрезанных носов и ушей. Правда, есть те, кого уродства возбуждают, поэтому и прятать их не обязательно. Самый дорогой товар в таких притонах — это дети. Обычно они рождены в этих же клоаках, но есть те, кого воруют или покупают на рабских рынках. Их участь незавидна. Мало того, что над ними надругаются, порой самым извращённым способом, вполне может быть, что в притон заглянет людоед и тогда они закончат свою жизнь в его желудке.
— Господи! Хватит уже! Иначе ночью мне приснятся кошмары! — запротестовала Татьяна. — Ну, в чём мораль твоей басни? Хочешь сказать, что мне ещё повезло? — с вызовом спросила она.
Клермон подобрался и на всякий случай взял девушку за руку. Наступил момент, ради которого он затеял этот разговор.
— В общем-то, да. Извини, но по тебе не скажешь, что ты так уж сильно пострадала от рук Даджи. Поэтому у меня возник вопрос, что ты понимаешь под страданиями.
— Я же сказала, что это новое тело, а не то, что было раньше!
— Я это понял. Похоже, Владычица ночи любит делать подарки, раздаёт их направо и налево, кому молодость, кому новое тело.
— А я здесь при чём? — огрызнулась Татьяна.
— Пойми, я верю, что Даджи не упустил своего и воспользовался твоим беспомощным положением. Вопрос в том, почему ты снова с ним. Тебе не кажется, что на твоём месте любая другая женщина держалась бы от него как можно дальше. Вместо этого ты вернулась к нему и живёшь здесь довольно давно. Как это понимать? Может, всё дело в том, что Даджи красив, а ты из тех, кто любит боль в постели? Скажи, ты поэтому крутишься рядом с ним? Ну, а жалуешься потому, что он любит Миреллу, а на тебя не обращает внимания? — на лице Клермона проступило жёсткое выражение. — Если это не так, тогда почему ты смутилась и покраснела, когда я упомянул его имя?
Потрясённая его умозаключениями, причём абсолютно логичными, Татьяна нервно икнула.
— С ума сойти! По-твоему, я ищу его внимания? Чёртов Шерлок Холмс! Это ж надо было до такого додуматься! Нет, надо бы отдать тебя Даджи хотя бы на недельку! А ты уж, сделай милость, поищи его внимания, пока он сдирает с тебя шкуру!
Но Клермон был твёрдо настроен выяснить истину.
— Я хочу знать, как ты к нему относишься, — он стиснул запястье девушки, упреждая её бегство. — Ну, долго мне ждать? Ты его любишь? Отвечай!
— Чёртов дурак! Я здесь учусь и ничего больше! Даджи мне даром не нужен! Понял? Отпусти, мне больно!
— Да или нет? Не увиливай от ответа и не смей мне лгать!
— Отпусти! — Татьяну передёрнуло от боли в запястье. — Нет! Сколько повторять, что он ничего не значит для меня?!
Клермон ослабил хватку.   
— Хорошо, я тебе поверю. Но учти, если выяснится, что ты меня обманула, то пощады не жди. Может, я не так изобретателен в наказаниях, как демон, но мало тебе не покажется. Это я тебе обещаю.
— Иди к чёрту! И не смей угрожать, ты мне никто!
— А вот тут ты ошибаешься, — на лице Клермона появилось насмешливое выражение. — Семьи у тебя нет, значит, будет так, как я решу. В любом случае ты будешь со мной, пока я не выясню, есть ли ребёнок в твоей утробе, — жёстко добавил он.
— Какой ещё ребёнок? — Татьяна растерянно хлопнула глазами. — Совсем сбрендил? — и она изо всех сил рванулась из его рук.
Не давая ей уйти, Клермон повалил её на скамью и придавил сверху, но в этот раз послушания не было и в помине. Татьяна так ожесточённо дралась, что он с трудом удерживался от того, чтобы не ударить её в ответ. Ласки и поцелуи не помогали, лишь вызывали новый взрыв злости. Но, как говорится, опыт не пропьёшь, к тому же годы наёмничества наложили на него свой отпечаток. Нелёгкая жизнь заставила его отказаться не только от привычек знати, но и ряда моральных принципов. В среде дворянства и купечества не поощрялась жестокость с женщинами своего круга, тем более с будущими жёнами, вот только Клермон ещё не определился с кем имеет дело. Без раздумий он влепил Татьяне хлёсткую пощёчину и, воспользовавшись её заминкой, выдернул шнур, поддерживающий его исподнее бельё, после чего умудрился перевернуть её на живот и сел сверху. Связать ей руки было минутным делом.
«Фу! — Клермон с облегчением смахнул пот со лба. — Слава Матери-земле, наконец утихомирил эту бешеную лисицу», — он одобрительно похлопал девушку по голому заду. Одолженная им куртка давно слетела и теперь валялась на полу.
— Эй! Чего притихла?
— Слезь с меня! — процедила Татьяна.
— Ладно, — сжалился он и приподнялся, собираясь спуститься со скамьи.
Недолго думая, разъяренная девушка тут же перевернулась на спину и согнутыми ногами заехала ему в пах. Она тут же пожалела о своём подлом поступке, но было уже поздно.
Некоторое время Клермон стонал, напоминая цветом и видом обморочного сеньора Помидора, а затем направился к стойке, откуда вернулся с верёвкой и плёткой.
«Кажется, будут бить», — решила Татьяна, насторожённо наблюдающая за его передвижениями, но не верила до конца, что он способен на такое. Всё же пощёчина, прилетевшая в пылу драки, это одно, а целенаправленное битьё — это уже совсем другое.
Правда, её уверенность резко пошла на убыль, когда Клермон снова уложил её на живот и привязал к скамье. Сопротивлялась она отчаянно, но он не дал ей ни малейшего шанса. Быстрота, с которой он это проделал, вызвала у неё тревогу. Конечно, сила была не на её стороне, но здесь чувствовались сноровка и опыт. Как бы то ни было, ей оставалось только ждать.
Заслышав хлёсткий удар, Татьяна зажмурилась, но ничего не ощутила и облегчённо выдохнула, но она рано обрадовалась. Клермон посмотрел на покрасневшую ладонь и снова взмахнул плетью. Бил он далеко не так сильно, как Даджи, но ей хватило, зад у неё горел как ошпаренный. Было ещё кое-что, что она заметила. Клермон бил также размеренно и с одинаковым усилием, как это делал Даджи.
— Больно? — поинтересовался он после экзекуции.
Татьяна без промедления выпалила грязное ругательство. Умом она понимала, что заслужила порку, и всё же её распирала обида. Жалея о своей несдержанности, она сжалась в ожидании. За такие высказывания Даджи бил её до потери сознания.
Клермон поморщился — подзаборная ругань тоже пришлась ему не по вкусу — тем не менее он не стал зверствовать и склонился над девушкой, проверяя, насколько она пострадала. К его удовлетворению, на заду и спине, частично попавшей под раздачу, не было ни повреждений, ни крови. Осталась только краснота, которая, как он знал по опыту, со временем бесследно исчезнет.
«Идеально, несмотря на длительный перерыв», — подумал он, довольный результатом. У него даже не возникло мысли, что это может осложнить его отношения с Татьяной, вздумай он жениться на ней. Хотя женщин у него было немереное количество, его опыт общения с ними, как правило, ограничивался сексом и деловыми отношениями. Виной тому были привычки, приобретённые в раннем отрочестве. Даже сейчас, наказывая Татьяну, он ориентировался на свои отношения со служанками отцовского поместья. Как показывала практика тех лет, после порки девчонки были куда покладистей и не смели что-либо просить у него, тем более требовать.
***
Мастером по части порки Клермон стал благодаря отцу. Спустя два месяца после нянькиных поучений, на тот момент ему исполнилось тринадцать, князь Ратмир озаботился тем, что сын всё свободное время проводит в компании друзей, где ум и смелость обеспечили ему место вожака. Это было радостное известие, а вот то, что он старательно избегает женщин, его сильно огорчило. К облегчению князя, его опасения не оправдались. Оказалось, что его отпрыск чурается женщин по причине чрезмерной стеснительности.
Чтобы перебить робость сына, которая была защитной реакцией на приставания и смелые шуточки девушек, не дающих ему прохода, князь Ратмир привлек его к наказанию провинившихся слуг. Правда, в комнате для порки оказались только две служанки, обе симпатичные и юные, примерно его ровесницы. И обе полностью обнажённые. Одна из девчонок стояла с поднятыми руками, привязанными к перекладине под потолком, другая ничком лежала на скамье.
Клермон посмотрел на плачущих девчонок и нервно сглотнул. По сельским меркам это были уже невесты, о чём говорили небольшие грудки и опушённый тёмный треугольник между ног у той, что была привязана к перекладине. Что там между широко разведённых ног девчонки, лежащей на скамье, он всячески избегал смотреть.
Сквозь звон в ушах он услышал, как отец говорит ему, что каждой из служанок назначено по пятьдесят ударов. На подгибающихся ногах он подошёл к стене и снял с крюка верёвочную плеть, но ему было приказано взять кожаную.
Отец подошёл к нему и, забрав плеть, велел вытянуть руку. Сначала его ладонь ожёг один удар, потом три подряд, и он кивнул, соглашаясь, что понял, с какой силой и как часто нужно бить, чтобы не повредить кожу. Это была ложь, но он ни за что не сознался бы в этом.
Под неотступным взглядом отца он направился к скамье и взмахнул плетью. Девчонка завизжала как резаная, и он вздрогнул, не решаясь ударить её снова. «Бей!» — приказал отец, и он не посмел ослушаться. «Не так сильно и часто», — снова донёсся до него отцовский голос, и он снова кивнул, но, вопреки отцовскому приказу, бил всё также, желая как можно быстрей избавиться от тягостной повинности. В результате отцовской снисходительности, в свой первый раз он выпорол девчонок совершенно безобразно, не только до крови, но ещё содрал кожу.
Отсчитав полусотню ударов для второй служанки, Клермон, красный как рак, швырнул на пол плеть и выскочил за дверь. Донельзя обескураженный, он прислонился к стене и закрыл глаза, но это не помогло. Перед его глазами по-прежнему маячили обнажённые тела девчонок, извивающихся под его ударами. Мучительное напряжение в паху наконец-то закончилось выплеском семени, и он, подгоняемый смехом отца и серьёзным голосом наставника, который молча присутствовал при экзекуции, бросился бежать. Выскочив из ворот поместья, он, не слушая зовущих его голосов, бросился к реке и с разбегу с головой ушёл под воду. Широкими гребками он поплыл к острову на реке, его личному владению, куда никто не смел совать нос без его разрешения.
Вот только князь Ратмир был не из тех, кто останавливается на полпути. Решительно настроенный продлить свой род, он приказал подготовить для сына служанку, которую наказывали стоя. По его наблюдениям, именно она приглянулась ему. Так что перед приходом Клермона девчонку тщательно проверили на предмет болезней и невинности, после чего до блеска отмыли и привели в порядок. Обряженную в тонкую батистовую рубашку, её притащили в спальню княжича и привязали к кровати. До пояса разорвав на ней рубашку, нянька натёрла грудки девчонки травяным афродизиаком.
Ловушка с приманкой была полностью заряжена, и юный волчара не заставил себя ждать. Подойдя к постели, Клермон нерешительно коснулся груди девчонки, и она испуганно пискнула, глядя на него широко раскрытыми тёмными глазами. Как ни странно, это успокоило его. Он разделся и лёг сверху, а затем разорвал мешающий ему подол и положил ладонь на лобок. Припомнив наглядные наставления няньки, он запустил пальцы внутрь узкого девчоночьего лона. От вспыхнувшего желания член мгновенно налился кровью, и он без промедления проник туда, куда его звала природа. Девчонка пронзительно закричала, и он, чтобы она замолчала, зажал ей рот ладонью. Перед тем как кончить, он вышел, и семя излилось на бедро девчонки.
Довольный, что исполнил предупреждение няньки, он, от нечего делать, приступил к изучению своей приманки. К тому же его задевало, что после потери невинности девчонка молчала как рыба, а от приятелей он слышал, что женщины должны кричать, когда им нравится. Разойдясь, он наставил ей кучу засосов и намял грудь так, что на ней не осталось живого места. Когда в качестве эксперимента он попытался засунуть внутрь лона девчонки свечку, которая по толщине не уступала члену взрослого мужчины, она не выдержала и тоненько завыла. Это усовестило Клермона. Месть местью — уж очень его достали насмешки служанок — тем не менее он не был лишён сострадания. Поспешно схватив кинжал, он разрезал путы девчонки и буквально взашей вытолкал её за дверь.
Как звали служанку и что с ней стало дальше, Клермон не знал. Когда он вспомнил о своей первой женщине, нянька сказала, что девчонка была новенькой и нелюдимой: как её зовут, никому неведомо, поскольку её уже нет в поместье. Оказалось, что из-за рубцов после его экзекуции её отправили даже не домой, а куда-то в глухую сельскую местность, где не хватало рук для работы на полях и где до неё не доберутся жрецы, если у них будет нехватка жертвенных овец. Провинность, за которую пострадала служанка, было воровство сладостей из кухонного буфета.
С той поры Клермон гораздо ответственнее относился к порке нежных девчоночьих задов и спин. Впрочем, в этом больше не было особой нужды. У него было всё хорошо с женщинами и без этого. Разве что иногда его охватывало искушение, и он, придя в комнату для порки, оглядывал провинившихся служанок. Если кто-то ему нравился, он лично брался за плеть. Ближе к ночи эта служанка неизменно оказывалась в его постели — именно в той же позе и рубашке, что и самая первая из них. Свечка тоже присутствовала, но теперь Клермон был куда искусней в использовании средневекового вибратора. К свечке быстро добавились другие сексуальные игрушки — друзья завалили его такими подарками, как только выяснили, что их предводитель больше не девственник. Заодно его снабдили кучей советов по обращению с женщинами, на что Клермон лишь посмеивался, стараясь не показать своей заинтересованности и особенно смущения.
После той первой ночи рубашки его постельных служанок оставляли в целости и сохранности: так распорядилась нянька. Она сказала, что княжич — большой книгочей, значит, любит загадки и тайны, а раз так, то пусть в девчонках тоже будет хоть какая-то тайна. Нянька была мудрой женщиной, но неграмотной, поэтому не знала, что её воспитанник, помимо обязательных наук, читает исключительно труды знаменитых полководцев и путешественников. Клермону было всё равно, в каком виде рубашки служанок, единственно он распорядился, чтобы в его спальне всегда стояла ваза со сладостями, которые его вольные и невольные любовницы уплетали за обе щёки, что, надо сказать, радовало его не меньше, чем их оргазмы.
 
Через три месяца после знаменательного события князь Ратмир, страшно довольный успехом своей миссии, приказал управляющему имением набрать новых служанок для поместья, обязательно молодых и красивых, а тех, что уже побывали в постели у сына, отослать обратно в родительские дома, выдав им щедрое вознаграждение, что и было исполнено.
Несмотря на предосторожности Клермона, несколько служанок всё же забеременели, но нянька строго следила за тем, чтобы семя её любимца не дало ненужного потомства. Бастарды, да ещё наполовину простолюдины, редко признавались знатными отцами, даже если не было сомнений в их происхождении. Аборты не всегда были удачными, поэтому несколько служанок умерло от кровотечения. Естественно, Клермону никто не докладывал о таких делах, и он, пребывая в счастливом неведении, менял служанок гораздо чаще, чем перчатки, которые обычно использовал для верховой езды и тренировок с оружием.
Возможно, избалованный княжеский отпрыск остался бы хладнокровным негодяем, для которого, в общем-то, жизнь слуг ничего не значила, но бегство из дома и последующие невзгоды заставили его по-иному взглянуть на простой народ. Он научился ценить его верность и преданность благодаря тем парням, что поверили ему и вступили в его птичий отряд, и во время ожесточённых сражений, не колеблясь, отдавали свою жизнь, чтобы защитить его в опасных ситуациях. Поначалу он не понимал, в чём причина такой жертвенности, пока оруженосец, бывший у него до Кулика, не сказал, что дома его не ждёт ничего, кроме беспросветной нужды, а так есть хоть какая-то надежда на лучшую долю. Да и он сам, потеряв всё, понял, что такое быть бедным и бесправным.
И всё же это была не вся правда. Во все времена народ отличает вера в избранность своих вожаков, им приписываются все мыслимые и немыслимые достоинства. Слово вожака — закон, что накладывает непомерный долг на его плечи. Поэтому Клермон так стремился отомстить за погибших товарищей. И он не собирался ограничиваться одним Годаром Калурой. Это было только начало его беспощадной войны со степными волками, чья подлость заставила его потерять лицо перед своими людьми, из-за чего он прожил двадцать лет под гнётом непомерной вины. К тому же он не прощал предательства — никогда и никому.
***
Воспоминания отрочества вызвали у Клермона ностальгию по дому и новый всплеск возбуждения. Он посмотрел на распростёртую девушку и, расстегнув ремень, спустил брюки; исподнее бельё, лишённое шнура, упало само.
Всё ещё пылая отмщением, он протянул было руку к столику, собираясь взять запримеченное кольцо, но, на счастье Татьяны, передумал, припомнив, что она только что лишилась девственности. Кольцо было с секретом, соприкоснувшись со стенками влагалища, оно выпускало короткие, но довольно острые шипы.
— На мой взгляд, позиция сзади подходит лишь шлюхам. Если дашь слово вести себя хорошо, я тебя развяжу, — сказал он Татьяне, предварительно проведя цепочку поцелуев по её спине и шее и в завершение прикусил ей мочку уха. — Извини, я имел в виду не шлюх, а простолюдинок, — поправился он и улыбнулся, заметив, что девушка чаще задышала.
«Нет, каков гад! Сначала трахнул сзади, а теперь выдаёт такое», — Татьяна замерла, раздумывая, а затем согласно кивнула.
— Хорошо, я не буду драться. Даю слово.
Когда Клермон исполнил обещанное, она первым делом влепила ему пощёчину, а затем порывисто обняла, прижавшись к его груди.
— Ненавижу тебя! — всхлипнула девушка и глянула вниз. — Ну, чего ты ждёшь? Давай насилуй дальше, я же вижу, ты этого хочешь.
Клермон засмеялся, чувствуя, как улетучиваются все те тёмные чувства, что она вызывала у него.
— Ты имеешь в виду соитие? Ладно, только помни, ты сама напросилась.
Уложив девушку на скамью, он, прежде чем приступить к её своеобразной просьбе, наградил её долгим нежным поцелуем.               
Наконец он перестал упрямиться и признал, что был неправ, ища изъяны обычных женщин в той, что даже близко не походила на них. Впрочем, его мнение об избраннице осталось неизменно. Клермон по-прежнему считал, что своевольная капризная девчонка, за которой нужен глаз да глаз, в будущем доставит ему множество проблем, но ради того, что он прочёл на её лице, он был готов их преодолеть — чего бы это ни стоило им обоим. С его стороны это была ещё не любовь, а лишь её обещание, но начало было положено.
Татьяна, счастливая тем, что тот, кто поселился в её сердце, перестал её отталкивать, пока не понимала, что играет с огнём, причём куда более опасным, чем Даджи, которому она лишь попалась под горячую руку, а в остальном он был абсолютно равнодушен к ней.
***
 Лишь сука-любовь способна толкнуть нас на столь чудовищные поступки, что перед ними бледнеют издевательства записных садистов. Впрочем, верно и обратное: лишь та же сука-любовь способна вознести нас к такой палитре чувств, какая доступна лишь небожителям. Какая именно любовь — выбор за нами. Впрочем, лучше придерживаться золотой середины — то есть люби, но голову не теряй.