39-

-39-

Весенний воздух всегда немного обманчив. В нём уже есть обещание тепла, хотя по утрам ещё холодно, снег лежит серыми островками, а ветер легко пробирается под пальто.

 Но стоит выглянуть солнцу, как всё вокруг вдруг становится тёплым и новым: блестят лужи, пахнет мокрой землёй, где-то в садах набухают почки, и кажется — ещё немного, и жизнь непременно повернётся к тебе своей светлой стороной.

В такую пору особенно легко ждать.
Неизвестно чего — встречи, письма, чьих-то шагов за дверью, простого человеческого тепла.
И от этого ожидания сердце становится тревожным и доверчивым одновременно. Ему кажется, что счастье где-то совсем рядом, за следующим поворотом, и только почему-то никак не приходит.

Светка открыла  дневник и стала писать. И в эти записи, как   весенний воздух вселялся  этот обманчивый весенний свет,в котором смешались  -  надежда, тревога, ожидание, внезапная радость и такие же внезапные слёзы.
Что-то  казалось близким и возможным, что -то ещё только начиналось, и потому любое чувство переживалось особенно остро.

Она записывала  почти на ходу, не подозревая, что спустя время эти короткие строчки сохранят для неё целую весну — с её холодным солнцем, письмами, разлуками и тем особенным чувством, когда кажется, что самое главное ещё только должно случиться.

«27 марта  был  день рождения Рустама. Ему исполнилось двадцать четыре года. Поздравляю тебя...»

В двадцать четыре года человек кажется уже почти взрослым — особенно если смотреть на него из девятнадцати, когда собственные девятнадцать почему-то ещё никак не желают признаваться взрослыми. Светка поздравляла Рустама и, вероятно, ещё не знала, что некоторые дни рождения запоминаются не самим праздником, а тем, что в этот день особенно ясно чувствуешь расстояние между собой и человеком, которого хотелось бы видеть рядом.

За одним воспоминанием в дневнике тянулись другие. Светка перебирала письма. Письма в те годы были похожи на тонкие ниточки, протянутые через расстояния. Они связывали людей, разлучённых дорогами и временем, и приносили с собой не только новости, но и дыхание той жизни, которая продолжалась где-то далеко. Светка читала их, радовалась, тревожилась, иногда грустила — а потом заносила в дневник несколько строк. И снова лист за листом проходили перед ней знакомые лица, чьи-то голоса, чьи-то судьбы, оставляя после себя тихий след этой далёкой, но всё ещё такой близкой жизни.



«Были письма от Володи Ястребова и Машкина Юры.
От Юры узнала о том, что Сашка  Шеремет  ушёл из уч-ща.Залетел в самоходе 22 марта. Эх,Хохол, "долетался"...Впрочем, его больше тянуло в медицину, чем в авиацию.
Костя Потуданский  и Серёжка Викторов живут нормально, Арсик Пашаян учится на вождение автомобиля.»

Удивительно, как столько  жизней могло умещаться на одном листочке: один ушёл из училища, другой учится водить, третий где-то живёт нормально, а четвёртый вдруг оказывается потерянным среди чужой взрослой жизни.

Тогда Светка ещё не понимала, что именно такие перечисления и становятся потом картой юности — неофициальной, никому не нужной, но такой точной, что спустя много лет достаточно одного имени, чтобы перед глазами снова возник коридор, лестница, дверь комнаты и человек, которого давно нет рядом.

«Да-а, но Хохол...Мне просто не по себе....Надо будет написать ему в Харьков.
Как же так - потерял два года!
Перед глазами  долговязый самоуверенный курсант с  огромными карими глазами. Вот  поставил ногу между дверью,не давая мне закрыть её... Вот сидит на лестнице около моей комнаты, в то время как я болтаю по телефону с Машкиным Юркой и когда я возвращаюсь в комнату, голосом столетнего друга заявляет :"Долго тебя можно ждать?!"..Вот он пьёт чай и болтает обо всем .. Вот в спортивном костюме прибегает из сан части, вешает мне на уши лапшу насчёт спорт.роты и пугает своим рассказом о том, как доноры сдают кровь... Вот после драки курсантов с местными пацанами , когда все взбудоражены и перевозбуждены,Хохол преспокойно растягивается на кровати и засыпает сном младенца...
Вот полчаса держит Волка- Андрея Голдобина на спине, а тот обрывает последний приличный куст сирени на нашем краю...
И он уже не курсант.»

В памяти молодости друзья редко появляются торжественно. Они не входят под музыку и не произносят особенных слов — они просто ставят ногу между дверью, сидят на лестнице, пьют чай, несут какую-нибудь ахинею и вдруг оказываются частью твоей жизни настолько прочно, что потом невозможно понять, когда именно они успели туда войти.
Светка, перечисляя эти сцены, сама того не замечала, как возвращала Хохолу его настоящее место: не в списке тех, кто ушёл из училища, а среди тех  шумных, нелепых подробностей, из которых когда-то состояла их дружба.

«Мне уже девятнадцать лет.
Взрослею.
И о замужестве пора привыкать думать как в порядке вещей...
Только не хочется, ой как не хочется!»

В девятнадцать лет слово «замужество» уже почему-то произносили серьёзным голосом, словно оно было следующим обязательным пунктом после школьных экзаменов,диплома   и паспорта.

Взрослость  начинается именно тогда, когда прежние, ещё совсем недавно ясные чувства вдруг перестают укладываться в привычные названия. Дружба оказывается любовью, любовь — благодарностью, память — тоской, а вина возникает там, где, кажется, никто никому ничего не обещал. Светка входила  в это время своей жизни почти на ощупь, ещё не умея различать эти оттенки и потому принимая собственную растерянность за слабость и непостоянство. Ей только предстояло понять, что сердце не всегда выбирает между «правильно» и «неправильно» — иногда оно просто хранит то, что было ему дорого.

 Светка смотрела на эту взрослую жизнь немного со стороны: вроде бы пора, вроде бы все вокруг так делают, а внутри всё ещё жила девчонка, которой гораздо интереснее было сбежать куда-нибудь, читать стихи, разговаривать до ночи и увлекаться   людьми, которые совершенно не укладывались в аккуратные планы на будущее.

«Как стремительно мчится время...
Я ли эта гордая самоуверенная дерзкая школьница?
Я ли работница текстильного комбината, перечитавшая всю поэзию из фабричной  библиотеки от Евтушенко до Полякова ,и  которой ничего не стоило во время работы сесть поезд и прогулять всё лето дома, а потом вернуться, скромно зайдя на ковёр к директору Хлудову, поднять на него  наивные голубые  глаза так, что после этого взгляда , он пожурив меня, почти по-отечески  обнимал и отпускал  с Богом.( в то время, когда на других набрасывались со страшной руганью, словно разъярёные тигры)»
Светка теперь могла улыбнуться этому своему прошлому: в нём была какая-то совершенно безрассудная уверенность, что мир, если посмотреть на него правильными невинным взглядом, в конце концов всё равно простит.
Она не была ни особенно послушной, ни особенно благоразумной, зато умела каким-то чудом выходить из собственных приключений так, будто сама жизнь была на её стороне.

«Я ли учительница в Казанке, которой подбрасывают лягушку, которая вместе со своим  седьмым классом через "не могу" лопает еле зрелые арбузы, потом бежит с этой оравой по степи к реке, бежит и не чувствует, что она старше этих 14 летних, а уже забежав на берег в ней просыпается ответственность за детей и она, словно наседка с цыплятами, носится вдоль берега, проклиная и умоляя вернуться неугомонного семиклассника, который неизвестно как очутился посредине реки на островке..»

Наверное, взросление и начинается не с цифры в паспорте, а с того мгновения, когда после всех своих глупостей вдруг обнаруживаешь, что за тобой идут другие и что теперь нельзя просто махнуть рукой и сказать: «А, ничего, прорвёмся».
Ещё минуту назад Светка могла бежать вместе со своими четырнадцатилетними сорванцами через степь, смеяться и есть недозрелый арбуз, а через минуту уже превращалась в наседку, которой было совершенно не до смеха, потому что один цыплёнок каким-то образом оказался посреди реки. Так жизнь и подсовывала ей взрослость — не спрашивая, готова ли она её принять.

«Я ли , смеющаяся по любому поводу заводила и дезорганизатор, которая на сельхоз.работах вечно собирала вокруг себя кучу девчонок и молола любую ерунду, лишь бы было смешно?
 Я ли , сейчас - студентка, которая без зазрения совести нахватала кучу двоек по математике?

Я ли та, что сейчас ждёт - не дождётся конца урока?

Как же мне не верится, что я уже взрослая....

Неужели та-акое происходит с каждым человеком?

Ах, несчастье, я сегодня еще и дежурная!
Не везёт так не везет....»

В этом перечне Светка словно пыталась поймать саму себя за хвост:
вот одна, вот другая, вот третья — а где среди них настоящая? И, может быть, ни одна из них не была настоящей отдельно. Все они и были ею: девчонка с фабрики, учительница с лягушкой, студентка с двойками, которая могла рассуждать о любви так, будто ей уже открылись все тайны человеческого сердца, а потом получить очередную двойку по математике и совершенно искренне удивиться, почему взрослая жизнь никак не хочет складываться по законам поэзии.

И тут взрослая жизнь окончательно давала сбой: можно было сколько угодно размышлять о времени, любви, замужестве и собственной судьбе, но если ты сегодня дежурная, никакая философия тебя не спасёт.

Светка ещё только начинала понимать, что взрослость вовсе не отменяет желания поскорее дождаться конца пары и что человек может в один и тот же день задумываться о смысле жизни и досадовать из-за дежурства.

( 11 апреля)

Светка  сидела на "паре" по  психологии,смотрела в окно ,записывала свои мысли ,одновременно слушая преподавателя..

«Я вчера так плакала.... Вдруг поняла, какая я низкая, слабая, пустая.. Я поняла, что никому такая кукла не нужна.
Даже Коля не знает, сколько во мне  плохого.Я сама себе не нравлюсь. Потому что как мне ни было плохо полчаса назад, сейчас я выйду на улицу, пойду на практику и буду , буду улыбаться, как ни в чем не бывало.
Актриса....
Это слово давно вертится у меня в мыслях.Да, я актриса. Только и знаю, что играю, играю, играю... Сама себя играю! Искренней я бываю только когда плачу.
Сегодня была, когда одна и  плакала ,когда  получила письмо от Коли ,когда уехал Рустам  тоже  плакала ...
А все остальное - я словно с маской на лице.Это же  лицемерие?»

Характер человека иногда особенно ясно виден не тогда, когда он рассказывает о себе, а когда начинает ругать себя последними словами. Светка в тот день была к себе беспощадна: «низкая», «слабая», «пустая», «актриса» — будто для того, чтобы разобраться в себе, обязательно нужно сначала вынести себе приговор. Но за этой жестокостью к себе уже угадывалось другое: ей было важно быть настоящей, настолько важно, что собственная улыбка после слёз казалась ей предательством.
Она ещё не понимала, что человек может плакать утром, смеяться днём, работать вечером и при этом не быть лицемером; жизнь вообще редко оставляет нам роскошь всё время ходить с одним выражением лица.

«Как же мне изменить свою жизнь? Хочу уехать.. Но это невозможно, через два месяца гос.экзамены. Потом уеду. Мне надо заехать в такое место, где можно вылечить душу ...»

В этой фразе было больше усталости, чем Светка сама тогда могла определить. Ей хотелось не столько другого города, сколько другого состояния — места, где не нужно будет каждый день объяснять самой себе, кто она, кого любит, кого потеряла и почему всё это никак не укладывается в одну понятную историю. Но впереди стояли экзамены, и даже душа, как выяснилось, должна была немного подождать своей очереди.

( 12 апреля )

«По дороге домой вдруг подумала о Фролове .Так вдруг захотела его увидеть!Такая тоска нашла...
Пришла и сразу написала ему письмо.
Странно, я очень скучаю по Коле сегодня. Неужели, наконец, я поняла кто он для меня?
Сейчас я очень люблю Кольку. И хочу, чтобы это было долго.
Иду спать.Приснись мне,Фролов....»

Иногда понимание приходит не после долгих размышлений, а просто по дороге домой. Человек идёт, думает о своём, и вдруг одно имя возникает так ясно, что остальные мысли на некоторое время отступают.

 Светка, наверное, ещё не доверяла этому открытию — слишком долго она жила в своих «кто мне дороже?» и «кто для меня Фролов?», — поэтому даже любовь у неё звучала осторожно, с маленьким «сейчас», словно она проверяла слово на прочность и боялась, что утром оно может исчезнуть.

(1 3 апреля )

«Утро.Проснулась, а вся земля покрыта снегом.Весна, надо же!.
Решила,я  буду ждать Колю.Ждать нашу встречу. Хорошо, что есть Фролов...Хороший и такой сильный Фролов... Я не могу отделаться от этой привычки называть его по фамилии.Он всегда сердился.»

Снег в середине весны особенно хорошо умеет спорить с человеческими планами.  Светка  утром увидела за окном белую землю, словно сама природа решила напомнить: не всё в жизни происходит тогда, когда человек этого хочет. Но, может быть, именно в такие утра и становится понятнее собственное желание — среди всего невозможного, холодного и несвоевременного она всё равно знала, кого хочет ждать.

(27 апреля)

«На неделе от Фролова было письмо.Опять  плакала . Колька написал, что Рустам не ответил ни на одно его письмо...Мне не по себе стало... Ведь Рустам так любил и уважал Колю!
Считал его самым лучшим другом! И он не пишет ему из-за меня....
"Самое суровое испытание для друзей тогда, когда им обоим нравится одна девчонка или наоборот.И мы с Рустамом выдержали его, это испытание...." — так написал Колька.
Он спросил:" А ты никак не забудешь Рустама?" - я не скрыла правды.Коля всё поймёт,он такой хороший....
Обидно, что из-за меня расстались два хороших друга .
Рустам сделал всё, чтобы со мной не произошло ничего нехорошего....
.И , всё-таки, я не смогу себе простить этого никогда....
Но ведь я любила Рустама, очень любила!
И теперь справедливо ли казнить за эти,  сворованные у судьбы  минуты счастья, которые я провела с ним?
Есть ли измена и предательство с моей стороны в том, что всё так вышло? Ведь ничего,ничего у нас с Колей не было, ничего нас не связывало...Ну приходил он, нравился мне, я - ему.Но ведь никогда об этом и речи не было! Это то, что в действительности.А со стороны - совсем по-другому все все видели. Никто меня не осудил за любовь к Рустаму ,даже Колька. Жаль, до боли жаль, что так все получилось.. Рустам - настоящий друг.Но не стою я, совсем не стою того, чтобы из-за меня рушилась такая дружба.
У Коли много хороших друзей Да и Рустам один не останется Только... ещё одна рана ему, ещё лишний повод расстроиться... Ведь он такой сильный, наш Рустам, и такой слабый. А вдруг они скрывают свою связь? Это,конечно,лучше,чем ничего.»

В этих строках Светка впервые почти физически почувствовала цену собственной юности. Пока человек молод, ему кажется, что любовь — это прежде всего то, что происходит внутри него: кого любишь, кого ждёшь, о ком думаешь. Но однажды выясняется, что у каждого чувства есть ещё и последствия, которые расходятся от него кругами, как вода от брошенного камня. И Светке было мучительно оттого, что два человека, которых она по-разному любила и которым по-разному была дорога, оказались связаны теперь не только дружбой, но и её собственной историей.

«Милый Колька, я боюсь что потеряю его, но ещё больше боюсь обмануть. Пишу ему всю правду Понимаю, ему больно знать эту правду, но пишу.
Он хочет, чтобы я стала его женой.
Да что он смог найти во мне?! Ведь кроме обид и боли я ему ничего не смогла принести.
Как сложно всё, как запутанно.»

Наверное, в этом и была одна из самых трудных сторон Колькиной любви: он знал о Светке больше, чем знал бы человек, которому показывают только красивую сторону себя, и всё равно продолжал хотеть её рядом. А Светке от этого было почти страшнее, чем от его молчания. Когда тебя любят, несмотря на то, что ты сама в себе находишь множество недостатков, приходится выбирать между двумя неприятными возможностями: поверить человеку или продолжать считать, что он просто ещё не разобрался, с кем связался.

( 28 апреля )

«Сегодня было 5 писем.
Два из них от Кольки.Как хорошо, что есть на свете Фролов Колька!»

Письма  вообще обладали странной властью: один конверт мог изменить настроение на весь день, а два письма от одного человека — заставить забыть и про учёбу, и про собственные сомнения, и даже на некоторое время перестать разбирать себя на составные части.



(30 апреля)

«Знал бы Коля какая я дура, он давно бы бросил меня... А может нет? Ведь он написал в последнем письме, что будет мне всё прощать
В конце концов, я не знаю с кем он сам проводит дома время!
Дура ты, Светка, большая дура Когда только станешь серьёзным человеком, уже 19 ть, а ума... Просто не чувствую возраста. Всё кажется, что 16 ть ... и всё впереди...
Спокойной ночи, Фролов! Всё равно ты меня разлюбишь. Это в разлуке ты согласен всё прощать Но ведь терпение твоё может лопнуть. Одна из многих нехороших черт моего скверного характера относится к такому примерно типу:" Чем больше есть, тем больше хочется.." Так что,не напрощаешься! И, всё-таки, наверное,я тебя люблю.»

В этой записи Светка была особенно узнаваема: она могла одновременно получить признание в любви, обрадоваться ему, тут же усомниться в его искренности, приревновать  назвать себя дурой, вспомнить, что ей уже девятнадцать, и закончить всё словами «наверное, я тебя люблю». В этом не было стройной логики — зато была сама жизнь, пока ещё не отредактированная задним числом.
Молодость вообще редко пишет чистовики; она оставляет на полях восклицательные знаки, сомнения, сердитые замечания самой себе и вдруг среди всего этого — самое настоящее.

( 7 мая)

«Вдруг вспомнила Рустама.
Подумала( в который раз!) о том, что он хороший, лучше всех.»

Имя Рустама возвращалось без разрешения и без предупреждения, словно память имела собственный календарь и совершенно не интересовалась тем, что Светка решила начать новую страницу. Можно было написать Кольке о любви, ждать его письма, радоваться его словам — и вдруг посреди обычного дня вспоминать Рустама. Не потому, что она хотела разрушить что-нибудь новое, а потому, что старое чувство ещё не стало прошлым в полном смысле этого слова.

Светка ещё не умела тогда назвать то, что происходило в ней. Ей казалось, что любовь должна быть чем-то однозначным: если любишь одного, значит, другой должен исчезнуть из сердца, уступив место новому чувству. Но сердце, как выяснялось, никаких таких правил не знало.

Рустам и Коля были для неё совсем разными. С одним было связано то далёкое, почти беспечное счастье, в котором были смех, дружба, тревога, ожидание, первые сильные чувства и ощущение, что рядом находится человек, который может защитить тебя от всего на свете.
 Другой пришёл в её жизнь иначе — через письма, через разлуку, через желание быть понятой и принятой такой, какая она есть, со всеми своими противоречиями, страхами и дурными чертами, которые она сама в себе так беспощадно выискивала.

И, может быть, именно это и смущало её больше всего: она не хотела обесценивать ни одного из них.
 Она испытывала  благодарность за то, что каждый из этих людей оставил в ней что-то своё.

 Одному она была благодарна за счастье, которое когда-то казалось украденным у судьбы, другому — за любовь, в которой ей впервые хотелось остаться надолго.

Она ещё не знала, что человеческое сердце способно хранить несколько совершенно разных видов любви, не превращая одну в ложь из-за существования другой. Можно любить человека и всё равно помнить другого. Можно быть счастливой рядом с одним и испытывать благодарность к тому, кто когда-то сделал тебя счастливой иначе. Можно сожалеть о прошлом, не желая в него вернуться, и бояться будущего, хотя очень хочется в него войти.

Наверное, поэтому Светка так мучительно пыталась разобраться в себе. Ей хотелось вынести окончательный приговор собственному сердцу, определить, где любовь, где привязанность, где благодарность, где вина, а где просто память.
Но чувства не раскладывались по полочкам. Они жили рядом, иногда сталкиваясь, иногда отступая друг перед другом, и только одно Светка уже начинала понимать совершенно ясно: ей дороги были оба — каждый по-своему, каждый за своё, и она не хотела, чтобы счастье, которое подарил ей один, становилось предательством по отношению к другому.



-40-