Свитчер. Чёрный Барин

25 ноября 1941 года

Деревня Масловка Истринского района Московской области

Странный дом на отшибе, обнесённый глухим высоким забором.  Нехорошее место. Зловещая тайна.

Они шли пешком через деревню. Шесть человек. Зондеркоманда KS. Его Зондеркоманда Карл Шольц. По правилам вермахта (и СС) спецгруппам давали имена их командиров – в данном случае, майора вермахта Карла Шольца.

Шли к заснеженному полю, на котором их ждал транспортный Юнкерс. Трудяга Ю-88. На машине нужно было ехать в объезд, но фронт рядом. Мины, разведгруппы НКВД… Пешком надёжнее. И безопаснее.

Странный дом немедленно привлёк внимание Шольца. Вообще-то надо было торопиться – в Берлине ждать не умели и не любили… но глухой забор притягивал. Шольцу не раз и не два приходилось разгадывать тайны…, и он уже подсел. Подсел на притяжение тайны. Неведомого. Неизвестного.

А что у тайны этой был явственный зловещий привкус… так это ещё лучше. Ни Шольц, ни его люди не боялись ничего посюстороннего. Людей из спецназа «Бранденбург-800» не пугало и десятикратное численное превосходство противника. Не то, что какой-то там домишко…

Что же касается потустороннего… то Шольца это не особо беспокоило… точнее, совсем не беспокоило. Его беспокоили угрозы из плоти и крови… а с демонами всякими пусть местный священник разбирается (вроде был неподалёку). Но смелость смелостью, а лезть в неизвестность без предварительной разведки не есть гут. Особенно для майора спецназа абвера. Военной разведки.

Шольц окинул взглядом деревенские дома. В ближайшем вроде слышались какие-то проявления человеческой активности. Подошёл к двери. Постучал. Дверь открыл белый как лунь старик. Но крепкий. Очень даже крепкий. Такой ещё сто лет проживёт. Если, конечно, деревню с землёй артиллерия или авиация не сровняет. Вермахта или РККА.

«Доброе утро, отец». Русский Шольца был безупречен. Как и его манеры.

«И Вам доброго утра, господин офицер».

К оккупантам жители деревни относились вполне дружелюбно. И было за что. Колхоз закрыли, землю роздали. Церковь открыли опять же. Предпринимательство разрешили. Налоги обещали разумные…

«Скажите… как Вас по батюшке?»

«Никита Егорович» – гордо ответил старик.

«Я майор Шольц. Скажите, Никита Егорович, кто в том доме обитает?» – Шольц указал на странный дом.

«Барин» – совершенно неожиданно ответил старик. «Черный барин»

Такой ответ майор вермахта менее всего ожидал услышать. Барин, да ещё черный, в советской деревне? Это чудеса похлеще хождения по водам…

Старик между тем продолжал: «Он не из нашей деревни вообще будет. Сам по себе живёт. С большевиками дела ведёт какие-то. Вот они его и не трогают»

Это было уже ближе к здравому смыслу. Повальный контроль сверху донизу был иллюзией даже при Сталине. Поэтому где-то кое где порой возникали весьма причудливые структуры и ситуации. Вплоть до фантомных воинских частей. Военно-строительных частей.

«А мы тронем» – подумал Шольц. «И ещё как тронем» Осталось задать последний вопрос: «Он там один живёт?»

«С крепостными» – бесстрастно ответил старик.

«С кем???» – удивлению Шольца не было предела.

«С крепостными девками своими» – невозмутимо ответил крестьянин.

«И много у него девок?» – изумлённо спросил Шольц.

«Две вроде. Или три…» – неуверенно ответил старик.

«Бред какой-то» – думал Шольц, направляясь к дому во главе зондеркоманды. «Восемьдесят лет как крепостное право отменили; война, оккупация, диверсанты НКВД, наконец… А тут барин. И его крепостные девки, видите ли. Ну ладно, зато интересно. Не каждый день с таким столкнёшься…»

Высота забора была метра два. Солидный такой забор. Бревенчатый. Каждое бревно – огромный острый кол. Ничего, ещё и не такое перемахивали. Тем более, что ворота были самые обычные. Ни кольев наверху, ни колючей проволоки.

Унтер-офицер Дитмар Хален ловко подпрыгнул, ухватился за верхнюю кромку ворот, подтянулся и одним движением перемахнул через ворота. Секунд через тридцать послышался скрип засова. Затем ворота распахнулись.

Картина, представшая глазам Шольца и его бойцов, шокировала даже видавших виды диверсантов. Ровно посередине двора стоял колодец. Рядом с ним – перекладина из трёх брёвен в форме буквы «П». Хорошо хоть не крест…

К перекладине была привязана обнажённая девушка. Миниатюрная пепельная блондинка, чуть полная. Короткая стрижка (что странно для подмосковной деревни). Руки девушки были привязаны к перекладине; ноги разведены в стороны и привязаны к вертикальным брёвнам.

Шольц среагировал мгновенно: «Vorw;rts!»

Лейтенант Гюнтер Ламм сорвался с места, на ходу срывая с себя шинель. За ним последовал унтер Фриц Коссовски. Пока Ламм перерезал кожаные петли и вожжи, унтер обнял девушку и крепок прижал к себе. И чтобы не упала, и чтобы согреть.

Освобождённую девушку (она была уже в полузабытье) уложили на шинель Ламма. Влили в горло ударную порцию коньяка (Хеннеси ХО – ничего другого Шольц не признавал). Потом долго растирали водкой.

Скрипнула входная дверь дома. На крыльце материализовался барин. Высокий, тучный… прямо как из фильма о временах крепостного права. Шольц и сам не понял, как очутился прямо перед барином.

«Твоя работа?» – еле сдерживая гнев, осведомился майор вермахта.

«Моя» – растерянно промямлил барин. «А что?»

Это он добавил зря. Совсем зря. Потому что в следующее мгновение кованый сапог майора Шольца на мелкие кусочки раздробил ему коленную чашечку. Барин рухнул как подкошенный.

«ААааа… ОО… АА…» = казалось, на его крики сбежится вся деревня. И пяток окрестных сел впридачу.

Первым желанием, возникшим у Шольца, было отплатить барину той же монетой. Причем десятикратно. Зайти в дом, найти гвозди и кувалду. Раздеть мучителя догола и прибить гвоздями к воротам. Затем окатить холодной водой и оставить умирать. Без охраны. Вряд ли кто из односельчан кинулся бы его спасать. Да и его бойцы вряд ли стали бы протестовать.

Потом, несколько остыв, он решил было его повесить. На деревенской площади. Публично. Под – он в этом не сомневался – полнейший одобрямс односельчан. Но, во-первых, майор Шольц испытывал глубочайшее отвращение к публичным казням (да и саму смертную казнь особо не жаловал), а во-вторых, на это элементарно не было времени. Берлин ждать не умел и не любил.

Поэтому он просто вынул из кобуры свой Browning Hi-Power. Передёрнул затвор, досылая патрон в патронник. Услышав звук, барин мгновенно перестал орать. Охватил ноги майора, заплакал…

«Господин офицер… пожалуйста… не надо… я всё что скажете сделаю…»

«Раньше надо было думать» – мстительно подумал Шольц. «Ну почему все эти подонки так уверены в своей безнаказанности…». И выстрелил барину в голову.

Девушка постепенно приходила в себя. Фельдфебель Мартин Бек обнаружил натопленную баню. Девушку перенесли туда – отогреваться. Ламм и обер-лейтенант Адлер отправились допрашивать вторую девушку, пугливо созерцавшую происходящее из окошка бани.

Шольц остался на крыльце. Ощущение было… странное. Ощущение присутствия. Какой-то внешней, нечеловеческой и бесконечно злой силы, висевшей над перекладиной. И вообще над двором.

Он подозвал к себе Бека: «Сбегай в храм. Найди священника. Пусть похоронит этого… как полагается. И место освятит. Святой водой… ну, ты понял».

Сначала он хоте просто сжечь дом. И баню. И даже забор. Нот потом передумал. Ещё пригодится коллегам. Пехотинцам там или танкистам.

«Jawohl, Herr Major» – козырнул фельдфебель. И отправился выполнять приказание. Шольц же пытался понять, что же тут всё-таки происходило.

Подробности сообщила насмерть перепуганная Василиса. Вторая девушка, то есть. Барин содержал… этакий деревенский публичный дом. Сдавал девушек в аренду партийным, колхозным и советским руководителям.

Вот они его и не трогали. И позволяли развлекаться со своими личными крепостными. Василисой и Татьяной. А местная милиция следила, чтобы девушки не разбежались и не разболтали.

Из руководителей и милиции кто удрал, кого расстреляли оккупанты… а крепостные остались. Причем им так вывернули мозги, что убегать они и не думали. Наоборот, только и думали о том, как бы угодить извращённым желаниям барина.

А желания были те ещё. Девушек он держал привязанными на морозе часами, купал в ледяной проруби, порол плетьми по всему телу на ледяной скамье… Постоянно насиловал… В общем, получил по заслугам.

И вдруг Шольца осенило. Конечно же… Это было жертвоприношение. Добровольное жертвоприношение своей боли, страданий и служения. Как у ацтеков. Причём даже не барину, а той бесконечно злой Силе, которая за ним стояла. И которой барин – пусть и неосознанно – верно служил.

Он сунул руку в карман шинели. Нашел молитвенные четки Святого Розария. И начал читать молитвы. По-латыни, как учили ещё родители.

Отче наш, сущий на небесах!

Да святится имя Твоё!

Да придёт царствие Твоё!

Да будет воля Твоя

И на земле, как на небе!

Хлеб наш насущный дай нам на сей день,

и прости нам прегрешения наши,

Как и мы прощаем тех, кто согрешил против нас.

И не подвергни нас испытанию,

Но избавь нас ото всякого Зла.

Потом другую молитву:

Радуйся, Мария, благодати полная!

Господь с Тобою;

благословенна Ты между женами,

и благословен плод чрева Твоего Иисус.

Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных,

ныне и в час смерти нашей. Аминь

И так весь Святой Розарий. Полегчало.

Вернувшись в Берлин, он, как положено, составил подробное донесение и направил его куратору – второму человеку в абвере, полковнику (без пяти минут генерал-майору) Хансу Остеру. И благополучно забыл об этой истории – благо уже через пару дней его снова отправили на задание – уже за линию фронта.

Поэтому он так никогда и не узнал, что на следующий день после того, как полковник Остер прочитал его донесение, пикировщики люфтваффе превратили усадьбу Чёрного Барина в дымящуюся воронку. А потом сбросили на оную подвесной бак с водой, освящённой самым настоящим католическим святым.

И уж тем более он никогда не узнал, что в тот день, несмотря на аховую ситуацию на этом участке фронта, ВВС РККА было запрещено подниматься в воздух – а зениткам открывать огонь.

Запрещено прямым приказом Верховного главнокомандующего Вооружёнными силами СССР Иосифа Сталина.