Хвостики

Я вышел из дома и ступил босыми ногами в траву.

Роса — холодная, острая, как будто тысячи маленьких игл касаются ног, но не ранят, а будят.

Остановился.
Вдохнул.

И вдруг понял, что этот вдох — первый за много лет.

Не помню, приснилось ли мне это, или это было в моей реальности, но всю ночь я был подключён к аппарату.
Он дышал за меня.
А настройка сбита. Детский режим. Он давал ровно столько воздуха, чтобы мне не умереть, но не позволял вздохнуть полной грудью.

Я лежал и слушал, как он шипит, как клапаны открываются и закрываются, как моя собственная грудь пытается поймать его ритм, но аппарат был сильнее.
Он был моей пуповиной. Моей зависимостью. Моим «так надо».


И вот под утро, когда силы собрались в кулак, когда напряжение внутри стало больше, чем страх снаружи, я поднял руку. Медленно, будто сквозь воду поднял...
И резко вырвал трубку.

Чик!

Горло обожгло.
Воздух ворвался колючий, холодный, настоящий.

Я закашлялся, захлебнулся им, а потом — засмеялся.
Потому, что без шлангов с кислородом, которые давая жизнь, привязывали меня к постели, представил себя ящерицей, которая наконец-то отстегнула свой прижатый хвост и сбежала на свободу.
А хвост, прижатый обстоятельствами, остался лежать, слегка вздрагивая без хозяина.
Этот смех был первым настоящим звуком, который я издал без посредников.


И вот я стою в мокрой траве и вспоминаю.

Вспоминаю… Вспоминаю…

А ведь это уже не первый раз.
Я уже проходил это самое «чик».

Каждый раз, когда я рождался заново, я оставлял позади какой-то хвостик. И каждый раз было боязно, как я без него... не умру ли...
 
Но отмирало как раз то, что мешало жить.


Первое «До».
Это не про нотную грамоту.
Оно было «До» меня самого.
До нот, до аккордов, до всей этой музыки, под названием "жизнь".

Это «До» было стремительным и неугомонным. Оно имело длинный мощный хвост, который обеспечивал продвижение к свету. И когда оно достигло грани перехода, хвост отвалился сам. Без драмы. Просто перестал быть нужным.
И началось то, что потом назовут «жизнью».

Началось деление.
Первое — шоковое: напряжение на мембране росло... шар уже готов был лопнуть... и вдруг — бац. Не взрыв, другое. Я разделился, но это было не менее шокирующе.

В первый миг растерялся: меня два? Кто этот второй? И почему я теперь — и первый, и второй одновременно, и как мне с этим жить? Но тут уже деление пошло целой лавиной, рефлексировать стало некогда. Все мы, клетки, были единым целым — плодом, которому было тесно, но хорошо. Всё необходимое для роста прихоило из пуповины, не было никаких поводов для беспокойства.
Пока снова не появилось и выросло напряжение.

Напряжение разрослось до родовых схваток.
Боль, которую нельзя объяснить тому, кто не рожал.

Катарсис.
И чуть позже... вот оно... это самое короткое «чик».
Пуповина отрезана.

Я закричал.
Наверное это был не крик боли — это был первый вдох, оформленный в звук.
Я наполнил лёгкие воздухом, которого раньше не знал. Он обжег. Но очень скоро я перестал его замечать, как рыба не замечает воду.

Просто жил.
Просто рос.
Просто обрастал новыми хвостиками.

Люди. Связи. Улыбки. Обещания. Чужие ожидания.

Я обматывал себя ими, как пуповиной, и думал, что это и есть жизнь. Что тепло — это когда кто-то рядом. Что опора — это когда кто-то говорит, что он друг. А потом однажды, не вдруг, а постепенно, рассеивалась пелена и становилось отчетливо видно. Видно, кто вливает в меня живую воду, а кто просто присосался к моей энергии и даёт взамен суррогат — фантики, болтовню, жупелы. И чем яснее я видел, тем тише было внутри. Потому что страх непознанного начал уступать место тихому знанию.

И вот я стою в мокрой траве.
Утро.
Роса.

Я сжигаю старые фотографии в закопчённом мангале.

Не в отчаянии, не в психозе — а чисто технически.
Как чистят память гаджета, чтобы освободить место для нового.

Я не плачу над ними.
Я не проклинаю людей на них. Напротив, я им благодарен за опыт.
Я просто перестаю носить этот рюкзак.
Оказывается он мешал дышать.

Этот арбуз созрел.
Хвостик высох и отвалился.
Это не значит, что он забыл, где рос.
Он помнит плеть, помнит солнце, помнит, как его поливали.
Но он больше не ждёт, что плеть даст ему сок.
Весь сок — внутри.
И когда его берут в руки, он просто отдаёт свою сладость без условий.
Или остаётся лежать на бахче, лопаясь от собственной спелости, разбрасывая семена в землю.

Я вдыхаю колючий воздух.
Горло больше не болит.
Тишина внутри — живая.

Я не ищу свидетелей своей перемены.
Я не хочу никому ничего доказывать.
Я просто стою босыми ногами в росе и чувствую, как земля дышит подо мной.

Стою.
Дышу.
Воздух входит сам. Не спрашивая разрешения. Без усилия. Просто входит — и выходит. Как волна, которой не нужно объяснять, зачем она накатывает.
Трава под ногами влажная. Я чувствую, как холод поднимается от земли вверх по лодыжкам, по икрам, до колен. И вдруг ловлю себя на том, что это чувство — не тело. Оно шире. Как будто трава помнит меня раньше, чем я появился. Как будто земля — это тоже я, только более старая версия.

И в этой тишине, которая больше не требует имен, приходит что-то новое. Не мысль. Не ощущение. Скорее — предчувствие. Лёгкое, как сквозняк.

Следующий хвостик.

Тот, который я ещё не пробовал отрезать.
Тот, который до сих пор считал незыблемой основой.

Физическая оболочка.

Тело, которое дышит, ходит, стареет, чувствует боль и прохладу росы.
Я чувствую, что и этот хвостик — тоже когда-то отсохнет.
Как у арбуза.
Как пуповина.
Как номер телефона, который я вчера внёс в чёрный список.

Тело — просто очередная плеть, которая держала меня здесь. И она нужна.
Пока нужна.
Пока не созрел окончательно.


Солнце поднимается.
Тени укорачиваются.
День продолжается