Соль Атлантики

 Художественный рассказ о Касабланке.

В Касабланку я прилетел в апреле с потёртым чемоданом, старой открыткой и тем особенным безрассудством, которое окружающие обычно принимают за дурной характер.

На открытке был изображён белый город у океана. Чернила почти выцвели, но на обороте ещё можно было разобрать фразу:

«Если однажды перестанешь понимать, куда идти, приезжай туда, где минарет стоит над водой. Атлантика всё объяснит».

Эти слова написал мой отец тридцать лет назад. Он никогда не рассказывал, кому предназначалась открытка и почему она осталась неотправленной. После его смерти я нашёл её между страницами французского разговорника.

Так началось моё марокканское приключение.

Из аэропорта имени Мухаммеда V поезд понёс меня к городу через плоские поля и окраины, над которыми дрожал горячий воздух. За окном мелькали пальмы, белые дома, рекламные щиты, мастерские и кофейни. Мне казалось, что Касабланка сначала показывает гостю свою будничную сторону, проверяя, действительно ли тот заслуживает встречи с её красотой.

На вокзале Casa Port я вышел в шумный город. Такси сигналили, торговцы перекликались, ветер доносил солёный запах океана. В кармане лежали первые марокканские дирхамы, в руке была открытка, а в голове не имелось даже самого жалкого подобия плана.

Именно тогда я встретил Самиру.

Она сидела за соседним столиком в кафе у Центрального рынка и рисовала в альбоме старую дверь. На двери был изображён странный знак, похожий на трезубец или раскрытый рот с высунутым языком.

Я смотрел на рисунок дольше, чем позволяла вежливость.

— Это оберег, — сказала она по-французски, не поднимая глаз. — Но от любопытных путешественников он, как видите, не помогает.

Я извинился. Потом зачем-то показал ей открытку.

Самира долго рассматривала фотографию.

— Здесь мечеть Хасана II, но открытка сделана раньше, чем её построили.

— Значит, отец ошибся?

— Или фотографию напечатали позднее. В Касабланке время не всегда движется по прямой.

Она улыбнулась, и в эту минуту мой разум, до сих пор пытавшийся изображать осторожность, окончательно сложил оружие.

Самира была реставратором. Она изучала старые здания Касабланки и собирала городские символы: орнаменты, дверные ручки, узоры решёток и надписи, оставленные мастерами. Она согласилась помочь мне найти место, откуда была сделана фотография.

Но прежде велела пообедать.

На Центральном рынке мы выбрали рыбу, ещё пахнущую Атлантикой. Её тут же поджарили и подали с чечевицей в томатном соусе, белой фасолью, лимоном, оливковым маслом и горячим хлебом. Еда была простой, щедрой и такой вкусной, будто море лично отвечало за каждую тарелку.

— Здесь нельзя искать тайны натощак, — объявила Самира. — Они обидятся и спрячутся.

Мы отправились в Хабус.

Квартал встретил нас узкими улицами, лавками, мечетями и запахами кожи, дерева, специй и сладкого теста. Медные светильники качались под потолками мастерских, отражая солнечные блики. Продавцы приглашали нас выпить чаю и уверяли, что именно у них продаются лучшие тажины, самые мягкие бабуши и единственные во всём Марокко ковры, способные приносить счастье.

— Здесь нужно торговаться, — объяснила Самира. — Не ради выгоды. Торг — это разговор. Если сразу согласишься с ценой, лишишь продавца удовольствия познакомиться с тобой.

Через несколько минут я уже ожесточённо спорил с хозяином лавки из-за маленького флакона с ароматом амбры. Мы разыграли целую драму: он хватался за сердце, я изображал разорение, Самира смеялась. В конце концов продавец снизил цену, угостил нас мятным чаем и подарил деревянную бусину.

На одной из дверей мы увидели тот самый оберег, который Самира рисовала в кафе. Рядом была едва заметная табличка с именем старого фотографа.

Мастерская давно закрылась, но пожилой переплётчик по соседству вспомнил её владельца. Тот фотографировал город, а потом продавал снимки издателям открыток. Архив после его смерти будто бы передали в небольшую художественную коллекцию.

Так мы оказались у Виллы искусств.

Белоснежный особняк в стиле ар-де

ко стоял среди зелени и казался кораблём, который по ошибке бросил якорь в саду. Внутри были картины, скульптуры, гобелены и фотографии Касабланки разных лет.

В архивной папке нашёлся снимок с моей открытки. На его обороте стояла дата и подпись фотографа. Никакой семейной тайны она не раскрывала. Зато рядом обнаружился другой кадр: молодой мужчина, удивительно похожий на моего отца, стоял на набережной рядом с девушкой в светлом платье.

Я почувствовал, как всё вокруг стало тише.

— Ты её знаешь? — спросила Самира.

— Нет.

На фотографии отец смотрел не в объектив, а на девушку. Так смотрят только на человека, рядом с которым внезапно перестаёшь бояться будущего.

Сотрудница музея помогла разобрать надпись на обороте:

«Мы не обещали вернуться. Мы обещали помнить».

Имени девушки не было.

Выйдя из виллы, мы долго молчали. Я приехал за ответом, но получил новую загадку. И всё же разочарования не чувствовал. Иногда тайна ценна именно тем, что не позволяет прошлому превратиться в сухую справку.

Через парк Лиги арабских государств мы шли под высокими пальмами. Дети играли у водоёмов, из кафе доносилась музыка, цветники пахли нагретой землёй. Самира купила два багрира — мягких кружевных блина с маслом и мёдом — и вручила один мне.

— Твой отец был здесь счастлив, — сказала она. — Разве этого недостаточно?

Я посмотрел на фотографию.

— Наверное, я хотел узнать, почему он уехал.

— Люди не всегда уезжают потому, что разлюбили место. Иногда они уезжают, потому что иначе не смогут сохранить его внутри.

К вечеру мы приехали на Корниш. Солнце медленно опускалось к океану, окрашивая воду медью. Касабланка менялась на глазах: открывались рестораны, зажигались террасы, музыка смешивалась с рокотом волн. Ветер трепал одежду и словно выдувал из головы всё лишнее.

Впереди над Атлантикой возвышалась мечеть Хасана II. Её минарет уходил в небо, а каменное основание встречалось с океаном так естественно, будто храм вырос из воды.

Мы сняли обувь и подошли ближе.

Мозаики мерцали в последних лучах солнца. Ветер приносил солёные брызги. Огромное здание не подавляло человека, а, наоборот, заставляло вспомнить, что даже в самом маленьком сердце достаточно места для веры, любви и дороги.

Когда стемнело, луч с минарета протянулся в сторону Мекки.

Я достал открытку.

— Теперь понимаешь, что хотел сказать твой отец? — спросила Самира.

— Атлантика пока думает.

— Она любит длинные ответы.

Начался дождь — внезапный, плотный, весенний. Люди бросились под навесы, а мы остались у воды. Через минуту вымокли до нитки и почему-то смеялись, как дети, сбежавшие с уроков.

— Бежим! — крикнула Самира.

— Куда?

— Если заранее знать куда, это уже не приключение!

Мы помчались по набережной. Ветер швырял нам в лица дождь, океан гремел справа, город сиял слева. Мы укрылись в маленьком ресторане, где пахло шафраном, кумином и жареными овощами.

Нам принесли тажин под высокой конической крышкой. Когда официант поднял её, наружу вырвалось облако ароматного пара. Потом появилась харира, хлеб и чай с мятой, который лили с такой высоты, будто это был не напиток, а серебряный водопад.

Самира сидела напротив, положив мокрые волосы на плечо. За окном бушевала Атлантика.

— Завтра покажу тебе Айн-Диаб, — сказала она. — А потом можем поехать в Бузнику. Там ветер подходит для тех, кто любит волны.

— А если я не умею держаться на доске?

— Научишься падать красиво.

— А после?

Она задумалась.

— После вернёмся в Хабус. Ты ужасно торговался. Нельзя оставлять такое позорное впечатление о путешественниках.

Я рассмеялся и понял, что обратного билета в моих мыслях больше не существует.

Разумеется, через несколько дней я всё-таки улетел. Перед отъездом мы снова пришли к океану. Я положил старую открытку во французский разговорник, а рядом спрятал новую фотографию.

На ней мы с Самирой стояли у воды. Ветер пытался унести её шарф, я щурился от солнца, и оба мы смотрели не в объектив, а друг на друга.

На обороте я написал:

«Касабланка ничего не объяснила. Она сделала лучше — подарила нову

ю загадку».

С тех пор, когда жизнь становится слишком правильной, я открываю тот разговорник. Из его страниц всё ещё едва уловимо пахнет амброй, мятой и океанской солью.

И каждый раз мне кажется, что где-то далеко трамвай уже звенит на остановке, в Хабусе зажигаются медные фонари, на Центральном рынке жарят свежую рыбу, а над Атлантикой вспыхивает зелёный луч.

Касабланка зовёт.

И однажды я снова отвечу...