Груша

---

«Вестник в тазике»



---

Его принесли в рукаве телогрейки, когда базар уже сворачивался, а чайки дрались за огрызки в мусорных баках. Стоял сырой ноябрь 1993 года, и всё вокруг пахло дешёвой китайской синтетикой, гнилой капустой и надеждой, которая вот-вот должна была сдохнуть.

Челноки из сарая — женщины с уставшими глазами и мужчины с мозолистыми руками — торговали чем попало: болгарскими колготками, турецкими куртками, китайскими кроссовками «Адидас» с тремя полосками. В том сарае, где хранили рулоны ткани и коробки с дешёвой парфюмерией, прямо на мешке с турецким рисом и родился этот кот.

Мать его, худая полосатая дворняга кошачьего происхождения, почти сразу ушла — то ли её задавила машина, то ли просто бросила выводок, не выдержав голода. Котят в том помёте было пятеро. Трое не пережили первую неделю. Двое остались.

Одного, пепельного, забрал продавец джинсов в ларёк «ловить мышей». А этого — чёрно-белого, с каким-то странным комком на голове вместо ушей — сунули в рукав тёте Полине, которая снимала угол в том же сарае и мыкалась с тремя детьми.

— Держи, Полин. За копейку отдам. Жалко, пропадёт. Уши-то у него... ну, как будто кто-то закрутил их назад и забыл выпрямить.

Тётя Полина хмыкнула, вытащила котёнка за шкирку. Тот даже не пискнул. Только приоткрыл мутные голубые глаза и смотрел на неё с такой абсолютной покорностью, что у женщины сжалось сердце. Она сунула продавцу две копейки — мелочь, которую не жалко, и понесла его домой.

Дом — это была комнатушка в коммуналке на окраине. Там же жил и её брат, Сергей, человек холостой, работящий, часто пропадавший в командировках. Тётя Полина возилась с детьми и хозяйством, а Сергей, когда бывал дома, любил возиться с этим тихим комочком.

Котёнок не мяукал. Вообще. Он ел молоко из блюдца, ходил в угол на газетку, спал на старом половике. Но голоса у него не было — только тихое, едва слышимое сипение, когда он пытался позвать. Будто знал, что его и так не услышат.

Через неделю тётя Полина решила отвезти его в ветеринарку — бесплатный пункт при мясокомбинате. Молодой парень в засаленном халате осмотрел уши, покрутил их пальцами, потом посмотрел пол и сказал:

— Кошка. Прививку делать? Нет, месяцев ещё не шесть. Уши, ну, может, отросли бы неправильно, так что уже не исправишь. Что за порода? Двор, ясное дело.

Так и записали в карточку: «Груша». Потому что имя у кошек должно быть, а это первое, что пришло в голову. Никто не знал, что Груша — это ещё и фамилия того врача, просто он забыл представиться.

Когда Сергей вернулся из командировки и услышал, что кот — «кошка» по имени Груша, он смеялся до слёз.

— Это ж надо, — вытирал он глаза. — Ты кот, а ты Груша. И уши у тебя как пельмени загнутые.

Котёнок сидел на подоконнике и смотрел на него с удивительным терпением. Он не обижался. Он, казалось, принимал любую шутку, любое неловкое движение, любой громкий звук с благодарностью, что он вообще здесь есть.

---

Но Сергей уезжал часто. И надолго. Месяц, два, три. Тётя Полина мыкалась с детьми, и коту часто доставалось то, что оставалось от ужина: макароны без масла, корка хлеба, размокшая в молоке.

Их было двое в той комнате — Груша и тётин старший сын, Колька, который учился в вечерней школе и тоже часто пропадал где-то с друзьями. Груша сидел у двери и ждал. Он принюхивался к запахам — к парам от куртки, к гуталину на ботинках, к табаку. Он ждал, когда вернутся люди.

Его кормили. Ему меняли воду. Но с ним не сидели.

Он начинал плакать. Впервые. Этот тихий, безголосый комок вдруг начинал издавать протяжный, тонкий, почти человеческий стон. «М-м-м-у-у-у-у...» — он стоял посреди комнаты, задрав голову, и звук выходил из его груди такой надрывный, что даже соседи стучали в стену.

Он плакал часами, пока не уставал. Потом шёл под ванную, забирался в старый эмалированный тазик, который стоял там между труб, сворачивался калачиком — и затихал.

Тазик. Вот его дом. Там не пахло чужими людьми, там не было громких голосов, там пахло ржавчиной, пылью и сыростью. В этом тазике он чувствовал себя в безопасности.

---

История с балконом случилась в лето 1994-го.

Тётя Полина уехала к родне в деревню на две недели, а Колька, оставленный присматривать за котом, ушёл в гости и оставил окно на кухне открытым. На подоконнике — занавеска, на занавеске — муха. Груша прыгнул, зацепился лапой за тюль, потерял опору — и кувыркнулся вниз.

Четвёртый этаж.

Он упал на козырёк подвала, ударился, перевернулся, скатился в куст сирени и остался лежать, не дыша. Через час, когда Колька вернулся, он не нашёл кота ни на кухне, ни под кроватью. Выглянул в окно — и увидел чёрно-белый комок в пыли под балконом.

Выскочил, подбежал. Груша лежал с открытыми глазами, но не шевелился. Колька поднял его — и кот дрогнул. Тихо, почти беззвучно вздохнул и посмотрел на него. Ни сломанных лап, ни крови, только лёгкая хромота на левую заднюю.

Колька отнёс его домой, положил в тазик, дал молока. Груша пил, мелко дрожал и не отрывал взгляда от мальчика. Он не убежал. Он не спрятался. Он смотрел на того, кто его бросил, с такой доверчивой тоской, что у Кольки задрожали руки.

— Дурак ты, — сказал Колька. — Никуда не выходи.

Но Груша, зализав ушибы, через два дня опять сидел на подоконнике.

И опять упал.

Второй раз, третий. Каждый раз — под балкон, в тот же куст, и каждый раз его находили там, свернувшегося на тёплой земле рядом с подвальным окном. Он не уходил. Он сидел там и ждал, когда его заметят, поднимут, понесут домой.

Потому что, если он уйдёт сам — он потеряет дом. А если будет сидеть и ждать — его обязательно найдут. Он верил в это.

---

Тётя Полина уехала насовсем в 1996-м — с детьми, с хозяйством, с мечтами о лучшей жизни. Кота она не взяла — сказала, что «он не впишется» в новую квартиру. Колька, уже почти взрослый, оставался с отцом в той же коммуналке, но отец пил, и Колька часто ночевал у друзей.

Груша остался.

Он старел. Уши его так и остались загнутыми назад, и он всегда выглядел слегка удивлённым или испуганным. Он стал совсем тихим, только иногда ночью, когда в коридоре гас свет и хлопала дверь подъезда, он садился у входа и издавал тот свой долгий, протяжный «м-м-у-у-у», от которого сжималось всё внутри у тех, кто слышал.

Когда Колька ушёл в армию, Грушу взяла соседка — старуха Зина. Она кормила его тем, что оставалось от её обеда, вычёсывала колтуны, разговаривала с ним. Он спал в её тазике, уже новом, пластмассовом, и она иногда плакала, глядя на него.

— Груша, — говорила она, — ну кто же тебя так? Кто тебя так?

Он только моргал.

---

Колька вернулся в 1999-м. Возмужавший, с нашивками, с замкнутыми глазами. Зашёл к старухе Зине. Груша сидел на её коленях, уже седой, почти слепой, и тихо урчал. Когда Колька вошёл — кот поднял голову, принюхался и, шаркая лапами, сполз с колен и подошёл к нему.

Он упёрся лбом в ботинок Кольки и замер.

— Здравствуй, — сказал Колька. — Прости меня, дурака.

Груша не мог ответить. Только ткнулся носом в шнурки.

Он умер в том же году — во сне, в своём тазике у батареи. Соседка Зина нашла его утром, свёрнутого калачиком, таким же, как и в первый день. Только теперь он не дышал.

---

Прошло много лет. Двадцать пять, тридцать. Колька стал отцом, потом дедом. Он купил квартиру, завёл собак и кошек. Но каждую ночь, засыпая, он иногда слышал тот звук — тихий, надрывный стон из глубины памяти.

И тогда он открывал глаза и смотрел в темноту.

Он думал о том, как этот чёрно-белый, с загнутыми ушами, безголосый кот — единственный в его жизни, кто никогда не потребовал ничего, кроме того, чтобы его просто не забывали и приходили к нему.

Он вспоминал утро на рынке, две копейки, рукав телогрейки, мутные голубые глаза, тазик под ванной и балкон, с которого тот падал, но возвращался.

И в груди у него вставал комок, такой тугой и горький, что он не мог вздохнуть.

— Груша, — шептал Колька. — Прости меня.

Но ответа не было.

Потому что Груша уже давно не плакал.

Он просто ждал. Там, за подвальным окном, где тихо и тепло и где никто не уходит.