Края Безмолвия 40 На Суше и На Море

Маутцена посадили на огромный камень, молодой человек обнажился до пояса, вызвав у ринеков протяжное потявкивание. Шаман же цыкнул зубом и сокрушённо покачал головой. Первым делом людолис извлёк из своей корзины огромный шмат белой глины, полил на неё маслом из бутылки, размял в руках.

- Не есть приятно, - пояснил он. - Есть польса.

Шаман говорил с акцентом. То ли толком не выучил аргский, то ли учил не его. Он начал отделять от комка небольшие шматки, раскатывать их в жгутики и лепить на шрамы Маутцена. Последний выпрямился, упёр руки в колени и прикрыл глаза.

- Сайма тянуть тухлое, сушое, - опять прокомментировал свои действия лекарь. Маутцен уже напоминал орка из дикого племени вольных земель. Полоски глины покрыли его всего, причудливо пересекаясь и раздваиваясь.

Шаман отступил на шаг, полюбовался на свою работу, опять цыкнул зубом. Он взял небольшую тряпочку, окунул её в горшок, пахнущий мятой и ещё чем-то. Прозрачная жидкость пропитала тряпочку насквозь. Шаман скрутил из неё тугой тампон и тщательно стёр с тела Альфреда все гнойные потёки.

- Сустфофать сипки, боль?

- Что чувствуешь, друг? - перевёл слова лекаря Томас, наблюдавший за процедурой.

- Тянет, как пиявка. И чешется, - нараспев ответил Альфред.

- Есть хут, - кивнул шаман. - Пенетрасия, тяга, осисение.

- Сайма вытянет из твоих ран гной и то инородное, что не смогли вычистить доктора, - пояснил Томас. - Придётся терпеть.

- Я... привык, - выдохнул Альфред.

Лаузен и Пауль были неподалёку. Ветеран стоял, скрестив руки на груди. На его лице выделялся рубец - он напрягся.

Шаман достал обычный бинт и натуго перевязал торс и руки Маутцена, также покрытые порезами. Поверх бинтов он полил всё какой-то остро пахнущей красновато-коричневой жидкостью.

- Осисение, - повторил старый лис.

Когда Маутцен оделся, встал и сделал несколько осторожных шагов, Томас хлопнул в ладоши:

- По машинам! У нас времени мало!

Пауль с тоской втянул в себя чистый сыроватый воздух, отдающий смолой, и полез на своё место.

И снова продолжилась бешеная гонка по пыльным шоссе. Шофёры в стае Томаса оказались лихие, на хорошей дороге держали под девяносто. Пылища стояла такая, что пришлось растянуться на полторы-две лиги, чтобы не ехать в облаке от предыдущего авто. За бортом проносились поля, перелески, деревни. Пауль отметил следы урагана - упавшие столбы телеграфа, размытую насыпь, затопленное поле, на котором несколько человек копали канаву для отвода воды. Попадались свежие размывы, густо покрывший траву ил по берегам речушек.

Томас тронул его за плечо:

- Видали?! Что-то неладно с этими бурями, помяните моё слово, херр барон! Две подряд и в эту пору? А барометр до сих пор висит низко!

Пауль обернулся:

- Полагаете, герр Садринек, следует ждать непогоды?

- Очень даже может быть! - крикнул лис.

Автомобили пересекли дощатый мост, разминулись со встречным автобусом и на развилке свернули направо, почти не сбрасывая ход.

- Игелштадт!  - крикнул стрелок на переднем сидении, указав влево.

Там поднимались над кустами шиповника башни ратуши небольшого городка.  Мелькнули аккуратные домики и всё исчезло за поворотом.

- Следующий перекрёсток прямо, потом налево и три прямо, - проинформировал шофёра стрелок, сверившись с картой в планшетке. - Проедем между Зивербергом и Кермштадтом, так быстрее.

- Нам надо будет заправиться! - Шофёр постучал ногтем по тонкой трубочке в панели.

- Заправка через двадцать одну лигу. Дотянешь?

Шофёр уверенно кивнул.

- А на чём ходит ваше авто?! - крикнул Пауль. - На газе?

- Да! - Садринек ответил раньше водителя. - Дорог он стал, хорья моча, да что поделать? Не печку же на задницу вешать!

Пауль пожал плечами. Чем плох газогенератор, на шофёрском арго - печка? У него такие стояли на "Амалии". Практически безвоздушное горение дерева, получается горючий газ, вполне успешно вращающий турбины. А эти смотри какие привереды! На чистый метан нацелились. Только где его возьмёшь? Бранцы оттяпали основные месторождения метана, Арганду остались крохи. Вот и дорог чистый газ, вот и не на всякой заправочной станции его найти можно.

- А если там не будет газа? - спросил барон.

- Придётся купить газолин, - поморщился Садринек. - Он хуже, и копоти с него, и вони - до небес, но хоть дотянем до Ольденбурга, а там-то газ точно имеется.

- "Эволье" привередливы к топливу, - заметил фон Эбсен.

- Как раз - нет! - крикнул шофёр. - Было бы чему гореть, этот зверёк поедет! Это "экрусы" беса с два двинутся, если им не то закачают! Там турбина тонкая, слабая, но оборотистая - жуть! Люцианские попрочней будут!
- Направо! - рявкнул штурман, указывая на  очередной травянистый лесной просёлок.

Неил повернул баранку и машина чуть ли не спрыгнула с насыпи, мягко приземлившись на землю. Пыли тут почти не было и их начали догонять две другие машины. Тем более, что из-за обилия корней, глубоких луж и колдобин пришлось придержать бег до трети от прежнего хода.

- Думаю, дожди ещё будут, - задумчиво произнёс Садринек и откинулся на спинку сиденья.

Пауль последовал его примеру.

Три автомобиля упорно шли на юго-запад через леса Зивертланда.







  Между тем разведывательная рота 112-го полка достигла второго перевала. Они взобрались на вершину горы и остановились. Перед ними дорога уходила вниз, в небольшой распадок, а затем снова взлетала вверх, но на меньшую высоту. Над вторым подъёмом у дороги торчала скала. Раньше торчала, а теперь еле возвышалась. Непогода и заряд взрывчатки разрушили её вершину и засыпали спуск с Вдовьего Перевала теми самыми глыбами, что видел Груне.

В рассветных лучах завал увидел и обер-лейтенант Шмидт, ехавший в кабине головного грузовика. Бронеавтомобиль уступил ему место ещё у речки, поскольку обзор у его механика куда хуже.

- Halt! - бросил шофёру Шмидт.

Машина затормозила. Обер-лейтенант вылез на подножку, осмотрелся. Дорога идёт в выемке, склоны невысоки. Со Вдовьего начинается долина, собственно. Что же, авто, фуры и пушки тут не протащить, но люди пройдут где слева, где справа. Обер-лейтенант спрыгнул на землю, обошёл грузовик и откинул брезент. Люди дремали, измотанные тряской дорогой. Лишь у заднего борта бодрствовал унтер Риббе, командир взвода.

- С машины! - велел ему Шмидт и двинулся вдоль колонны будить остальных. Бронеавтомобилю с маленькой, двадцатитрёхлинейной, пушечкой, он велел выдвинуться на прежнее место и встать слева от грузовика.

Черепашка ударила клубом дыма, запыхтела, осторожно объехала грузовик и заняла указанную позицию.

Рота разделилась: взвод Риббе поднялся справа от дороги, а взвод сержанта  Веллера - слева. Держа карабины наперевес, они двинулись вперёд. Третий взвод остался прикрывать тылы. Шмидт не питал иллюзий: где-то повстанцы должны выставить заслон. Узкая долина - удобное место. Он велел Веллеру держаться ближе к склону и двигаться осторожно. Справа же начинался крутой обрыв над побережьем.

Ещё один бронеавтомобиль - лёгкий, пулемётный - выехал вперёд. Он выглядел  как собрат первого, но был чуть более новой модели, с бронёй на декалинию толще. Конечно, в захолустный 112-й новых машин не дали, но хоть такие. Их оберст вообще  технику не любил, привык к лошадкам.

Было тихое милое утро, солнце только показалось над горизонтом за спинами пехотинцев, окрасило верхушки гор в розоватый оттенок.  Солдаты зевали, ещё окончательно не проснувшись. А потому и не заметили, как с левой гряды - это была тропа, уходившая к Одноногому перевалу, на взвод Риббе нацелились стволы ружей, винтовок и пистолетов.

Риббе с своими людьми как раз спускался в распадок, а потому оказался у гвардейцев Омри, как на ладони. Залп вышел нестройным, но трое упали сразу, а ещё один с воплем покатился на дно оврага. В шинели зияла дыра. Как раз на уровне бедра. Разведчики бросились вниз, чтобы прижаться к противоположному склону, а пулемётный броневик крутанул башенкой и дал короткую очередь. Увы! Гряда была слишком высока для него. Шофёр первого грузовика попытался подать назад, но выстрел оборвал его жизнь, и машина, не тормозя, врезалась во второй грузовик. От сотрясения котёл лопнул с оглушительным грохотом, место аварии заволокло паром, вниз потёк ручей кипятка.

Солдаты взвода Белгаузена, третьего, кинулись к разбитым машинам. Часть попыталась обстрелять гряду, но у них тоже не получилось - слишком высоко там было. Мятежники не были идиотами, чтобы сидеть на краю. Выстрелил и отбежал вглубь. Рискуя жизнью, два солдата распахнули дверцу грузовика и увидели изуродованного мёртвого водителя. Он сварился заживо прямо в кабине. Труп лежал боком на сиденье, с лица уже отслаивалась алая кожа.

Пушечный бронеавтомобиль подал чуть назад, отчего ствол задрался выше, и пальнул разрывным по одинокому дереву над грядой. Сверху послышались вопли. а затем ругань.

Шмидт лежал за камнем и лихорадочно соображал что делать. На дороге их перестреляют. До гряды не достать. На втором выстреле дерево переломилось и рухнуло. Обер-лейтенант свистком дал общую команду отступать, а взмахами руки показал куда. Над ухом взвизгнула пуля, но Шмидт даже глазом не моргнул.

- Вдоль обрыва!  - крикнул он. - Машинам уходить! Живо. ребята!

Люди Риббе по оврагу добрались под спасительный склон. Четверо тащили раненного камрада. В овраге остались семь убитых из двадцати девяти их первоначального состава. Взвод Веллера пропустил взвод Риббе, начал отступать, косясь на обрыв над головой. И тут из-за гребня по обе стороны дороги выбежала целая толпа народу с дикими воплями.

Адриши отличаются горячностью, безрассудством и гордостью. В кавалерии им не было равных. Лет двадцать назад. Пулемёты и скорострельные орудия резко изменили расклад на поле боя. Тела конников быстро устлали поля Арганда, лихие атаки ушли в прошлое под визг шрапнели.  Омри Кеш не воевал, он считался нужнее на верфи. Логичнее было бы поставить командиром Вакушку, но Комитет ему не очень доверял по первости. Всё-таки Вакушка был мобишем. Вот и вышло, что "гвардейцами свободы" командовал преданный делу, но необстрелянный кузнец.

Когда заслон заставил солдат броситься наутёк, Омри с двумя сотнями бойцов кинулся добивать серых крыс, жавшихся к скале. У них была заранее заряженная старая пушка без лафета. Её попросту приклепали к двухколёсной тележке, в которой до того возил свой товар мороженщик. Когда первые мятежники выскочили на свой, юго-западный, край оврага, пулемётчик бронеавтомобиля скосил их одной очередью. Крики раненых остудили пыл остальных. Расчёт вытолкал наверх пушку, предварительно подпалив фитиль. Отдача старого орудия оказалась весьма неслабой. Тележка подскочила, вырвалась из рук державших рукоятки людей и перевернулась. Глухой лязг возвестил о попадании, но вместо столба пара, который ожидали увидеть гвардейцы, в ту самую гряду ударил ещё один фугас и осколки смели двух человек.

Стороны оказались в тупике. Гвардейцы не хотели лезть под пулемёт и орудие, а Шмидт не мог перейти овраг, потому что следующее ядро могло и доломать старый пушечный броневик. И так в его лобовом листе образовалась здоровенная вмятина. Кроме того, рота Шмидта была разведкой, они обязаны доставить сведения. Да и помирать глупо Шмидт не хотел, как и заставлять это делать своих солдат. Разведрота живо погрузилась на машины, фарой одного из грузовиков отстучала броневым силам сигнал отхода. Под уклон с перевала машины пошли очень быстро. А броневики ушли поочерёдно. Сначала пушечный ещё раз выстрелил по гряде, заставив людей Омри разбежаться, а только потом развернулся. Пулемётная машина отошла последней, развернув башенку назад.




Поле боя осталось за мятежниками. Вот только рота Шмидта потеряла девять человек убитыми, трёх - ранеными, одного - контуженым. Последний как раз был наводчиком бронеавтомобиля. А "гвардия" ККК потеряла только ранеными тридцать четыре человека, были убиты одиннадцать и контужены двадцать три. И у них в запасе не было марширующего пока далеко отсюда сто двенадцатого пехотного полка. Как и Шестого западного корпуса, и бронепоезда "Ярость", который придали Шестому для преодоления маршрута по железной дороге.

В тот момент, когда гвардейцы Омри поднимали на телеги павших товарищей, бронепоезд как раз отправился из Векъяшана. Паровоз тянул пулемётный броневагон,   вагон с двумя орудиями в пятьдесят семь линий в двух башнях, штабной, казарменный, два вагона с боезапасом и замыкали поезд две платформы с ремонтным припасом. Серая гусеница медленно двинулась с запасного пути, тяжело ухая поршнями. Через двадцать минут должен был отправиться за ним первый из более чем тридцати эшелонов с войсками.

А для полного счастья на юг отправили ещё две бригады охраны рубежей. Они были поскромней армейских, тянули примерно на усиленный полк каждая, но девять тысяч стрелков - это серьёзно. К тому же реминденский эксперимент посчитали удачным, эти бригады шли с поддержкой воздушных сил в семь малых дирижаблей и одного тяжёлого. Они пересекли старую границу Адрии имея целью Нихредьязу - средний руки город, через который проходили два шоссе. Одно вело из Кроне в пограничную Пешовару, а другое отделялось от неё на Пештару.

Мятежников брали в клещи. Газеты (не без намёков свыше) усиленно напирали на "браннские уши" и "смутьянов из саботажников". Обвинять нелюдскую эмиграцию эльфы не стали. Отсутствие трупов нелюдей дурно повлияет на репутацию официальной проправительственной прессы. Вечером того же дня со столичного вокзала на юг ушла  газотурбинная скоростная мотрисса. В ней ехали два надменных эльфа, чьи имена знали только их сородичи. Мятеж в Адрии следовало подавить так, чтобы более и мысли в головах не мелькало. Провожая этих двоих на юг, Элеассар сказал:

- Сотворите из этой долины Края Безмолвия.





Между тем "Киркенау" дочапал до входа в бухту Арг-Кроче. Маленький пароходик не привлекал особого внимания. Несколько раз мимо проходили миноносцы под флагом мятежников, но каждый раз обходилось. "Киркенау" был стар, мал и подозрений не вызвал. Никому из моряков и в голову не пришло, что в трюме, сжимая карабины, сидит полторы сотни жандармов. Тем более, что на палубе уложили укрытые брезентом ящики, замаскировав пароход под обычный каботажник, чем он и являлся на деле-то.

И, может быть, дело удалось бы, ведь в городе оставалось довольно мало решительно настроенного народа, но в глубине бухты, уже почти у причалов, курс парохода пересёк лёгкий крейсер "Аксман", названный так в честь одного фрегата прошлых лет. В принципе, крейсер не находился в патруле. Просто с углём на базе Съюденсфлотте было плоховато, а потому Комитет любезно предоставил союзникам доступ к портовым складам, и кроме того, реквизировал запасы двух коммерсантов, чем те были крайне недовольны.

"Аксман" шёл с полностью загруженными бункерами и падающей с ног от усталости командой. Но вахтенный офицер из молодых лейтенантов проявил повышенное рвение и велел прожектором отстучать на "ржавую галошу" сигнал застопорить машину.

Капитан "Киркенау" отлично понимал, что один стапятидесятидвухлинейный снаряд разнесёт его старый пароходик в щепки, а потому перевёл рукоять телеграфа в положение "стоп".

Досмотровая команда поднялась на борт "Киркенау", командовавший ей лейтенант резко спросил первого помощника:

- Что в трюме?!

И в этот момент содержимое трюмов само полезло наверх, решив не дожидаться развязки. В три выстрела и десяток тумаков досмотровую команду обезоружили,  связали и заперли в трюме, а затем прожектор простучал на "Аксман" благую весть:

"Ваши люди у нас в заложниках! Сдавайтесь!"

Такой наглости моряки не потерпели. Кормовая башня развернулась и тот самый снаряд, которого так боялся капитан, лишила "Киркенау" рубки вместе с рулевым и вторым штурманом. А затем к борту парохода подошли два паровых катера, заранее спущенные с противоположного от "Киркенау" борта. Матросы обстреляли толпившихся на палубе жандармов из пулемётов с борта крейсера, в то время как абордажники лезли на палубу парохода с револьверами и кортиками.

Механик "Киркенау" дал "полный назад", пытаясь не дать мятежным флотским высадить подкрепление с баркасов, что уже приближались к пароходу. На палубе разгорелось настоящее сражение, в котором победителями не суждено было стать никому. Штыки против револьверов, кортики против карабинов! Пальба стояла такая, что уши закладывало. Пули визжали и бились об уцелевшие надстройки и те самые ящики, поднятые крышки люков и фальшборт. Кричали раненные, вопили от злобы их товарищи. С хрустом вонзалась сталь в человеческую плоть.

И в этот момент с моря в бухту влетел номерной миноносец. По размерам такая штука чуть больше катера, но катерок этот весьма зубаст. Пара скорострельных орудий, два или три торпедных аппарата.   Миноносец дал "самый полный", приблизился к идущему на него кормой вперёд пароходу и влепил под эту корму торпедой. Взрыв сначала подбросил "Киркенау" вверх, отчего противники вперемешку покатились кубарем по палубе, а затем из спускных клапанов ударили струи пара, а пароход резко осел на корму.

Из люка выскочил механик и завопил:

- В трюме вода! Три иарда!

И тут до всех дошло, что шуточки кончились окончательно. И единственное спасение - это "Аксман". Жандармы живо побросали оружие и подняли руки. Моряки еле успели спасти своих товарищей из заточения. Теперь в карцере оказались жандармы и команда "Киркенау", несмотря на уверения первого помощника, что они мирное гражданское судно.

Пароход "Леонард Киркенау" затонул через сорок минут после попадания в него торпеды. Если бы не две водонепроницаемых переборки, деливших судёнышко на три отсека, его участь была бы решена вчетверо быстрее. Сначала матросы и офицеры крейсера "Аксман" торжествовали, но подсчёт потерь заставил их прижать уши. Из ста двадцати человек, пошедших на абордаж, сорок один погибли, а семьдесят были ранены. Командир "Аксмана" возблагодарил небо за посланый им миноносец. Ещё немного и проклятые жандармы сбросили бы его людей в море! Кстати, а сколько раненых и убитых у пленников? Что? Двадцать два раненых и ни одного погибшего, если не считать троих из экипажа "Киркенау"?! Рогулья задница!

"Аксман" вернулся на базу, неся сигнал "Прошу медицинской помощи". Крейсер поставили к пирсу, на него поднялись доктора и фельдшеры других кораблей, а затем прибыли фуры из госпиталя и два грузовых автомобиля, выделенные для перевозки раненых.

Пленников под конвоем отвели на гарнизонную гауптвахту. Конвойные обратили внимание, что несмотря на беспомощное положение своё, пленные вели себя довольно нагло. У них хватило ума не ругаться с вооружёнными матросами, но шли они строем в ногу и поглядывали довольно презрительно.


Адмирал фон Кроденбург, выслушав доклад командира "Аксмана", велел немедленно организовать занятия по стрельбе из винтовок и бою на палубе. Другой раз так не повезёт! Он послал на миноносец две корзины с вином из собственных запасов, а командиру подарил дорогой хронометр. Медалей у мятежников ведь не было, да и не дают порядочные люди медали и ордена за сражения Гражданской войны.

Войны, где противником становится не иностранец, пришедший на твою землю далеко не с миром, но брат, сосед, попросту коллега. Ты мог вчера пить с ним пиво в кабачке, приветствовать утром на улице, писать ему письмо. Ты мог стоять с ним рядом в строю, драить палубу, работать на одном заводе или в одной конторе. Жить в одном городе и вам могла нравится одна и та же артистка, допустим, или девушка из магазина напротив. Вы вместе садились вечером в автобус или трамвай, обсуждали газетные статьи или служебные дела, детей, весеннюю ярмарку или новинки прогресса.

А сегодня ты будешь стрелять в него, потому, что он остался верен флагу своей страны, а ты избрал мятежное знамя. И ты должен будешь переломить в себе чувство симпатии, дружбы, может быть, даже чувство родства, одной крови. Не потому, что он плохой или украл у тебя последнюю горбушку, а лишь потому, что он за "этих", а ты встал - за "тех". Только и всего.

Гражданские войны гораздо быстрей убивают в людях последние остатки человечности, милосердия, доброты, чем войны между странами. Иной бунтовщик не может и объяснить почему он присоединился к восстанию, но дерётся за его идеи весьма яростно. Самые страшные военные преступления приходятся на те войны, где брат идёт против брата. А потому и орденов за подвиги на них давать не принято.



Так закончились первые сражения с бунтовщиками. Первые, но не последние в этой грустной истории.