Алдам Чантийский в литературе и топонимии

Алдам Чантийский в кавказской литературе и топонимии

      Сведения о чеченском наибе Алдаме Чанетийском (Аодаме Махвашвили) и его действиях подробно отражены в официальной грузинской периодике и военно-документальных хрониках XIX века.
      Газета «Кавказ» (Тифлис, 1851 год): В № 57 этого официального издания Кавказского наместничества в разделе «Горная Тушетия» детально описывался его известный военный поход в горную Тушетию, совершённый в июле 1851 года вместе со старшим сыном Мажи.
 В грузинских пограничных и дипломатических рапортах о   перемещении отряда Чантийского, контакты Северо-Кавказского имамата с грузинскими регионами детально зафиксированы в донесениях приставов нагорных народов и канцелярии генерал-губернаторов того времени.



 
      В произведениях кахетинских и восточно-грузинских авторов периода Кавказской войны чеченцы чаще всего представали в образе грозных соседей, опасных налётчиков («леков») и одновременно храбрых воинов.
      Восточная Грузия (особенно Кахетия) на протяжении веков регулярно подвергалась опустошительным набегам со стороны горцев Дагестана и Чечни, этот исторический контекст сильно повлиял на местную литературу и летописи XIX века.
    Чеченцы и дагестанцы часто описывались как стихийная, разрушительная сила. Авторы подробно фиксировали детали нападений на кахетинские сёла (например, знаменитый набег Имама Шамиля на Цинандали в 1854 году), описывая разорение виноградников и увод пленных.
 Несмотря на враждебность, грузинские авторы (среди которых были и военные деятели, воевавшие на стороне Российской империи) относились к чеченцам с уважением как к сильным, стойким и бескомпромиссным противникам. Отмечались их храбрость, умение воевать в лесах и верность долгу.
 В текстах восточно-грузинских авторов (многие из которых были глубоко верующими христианами или священнослужителями) противостояние часто осмыслялось как защита христианской Грузии от наступающего исламского мюридизма.
Образ чеченцев и горцев раскрывался через личный опыт, военную летопись и поэтическое осмысление.
 Даргинский поход 1845 года и набег имама Шамиля на Цинандали в 1854 году  стали ключевыми вехами Кавказской войны, глубоко запечатленными в мемуарах, письмах и поэзии восточно-грузинских авторов. Будучи непосредственными участниками этих событий, они зафиксировали жестокость противостояния и сложный образ горцев.
    Князь Григол Орбелиани — генерал русской армии и один из главных грузинских поэтов-романтиков — лично участвовал в драматическом Даргинском походе под командованием графа Воронцова. Экспедиция на чеченскую ставку Шамиля закончилась для царских войск тяжелейшими потерями и окружением в ичкерийских лесах.
В своих письмах и путевых дневниках Орбелиани описывал войну без прикрас, подчеркивая безумное мужество чеченцев и роковые ошибки командования.
Цитаты Григола Орбелиани:
«Чеченцы воевали с ними вечно и не подчинялись им… У чеченцев нет князей и дворян, там все равны между собою».
(Из этнографических заметок о свободолюбивом характере народа)
Описывая саму трагедию в лесах под Дарго, где отряды гибли под непрерывным огнем горцев, Орбелиани с горечью отмечал в письмах:
«Поход наш в Дарго... стоил нам дорого. Мы шли по трупам, пробиваясь сквозь заколдованный лес, где каждый куст стрелял. Горцы дрались с яростью обреченных, не уступая ни шагу без жестокого боя».
В его знаменитом стихотворении «Тост» (Яралы) сквозит романтизированное, но полное трагизма уважение к этой войне, где «брат идет на брата», а в бою сходятся равные по силе и отваге воины.
     В июле 1854 года, воспользовавшись отвлечением сил на Крымскую войну, имам Шамиль организовал масштабное вторжение в Кахетию. Конница под предводительством его сына Гази-Мухаммада форсировала реку Алазани и ворвалась вглубь грузинских земель. Главным ударом стало разорение имения князей Чавчавадзе в Цинандали.
Семейство подполковника Давида Чавчавадзе (сына поэта Александра Чавчавадзе), включая женщин и грудных детей, было захвачено в плен и уведено в Чечню, в резиденцию Шамиля в Ведено, где они провели несколько месяцев в ожидании выкупа.
Свидетельства очевидцев и отражение в литературе:
Эту трагедию подробно задокументировал писатель Евгений Вердеревский в книге «Плен у Шамиля», основанной на рассказах самих кахетинских княгинь (Анны Чавчавадзе и Варвары Орбелиани).
В этих записях чеченцы и дагестанцы предстают в двойственном свете. С одной стороны — это ужас набега:
«Небо над Алазанской долиной заволокло дымом. Горели виноградники, горели деревни. Наездники летели как вихрь, с криками врываясь в дома... Всё Цинандали превратилось в пепелище в один миг».
С другой стороны, грузинские мемуаристки отмечали строгое соблюдение горцами законов чести и приказов Шамиля во время их долгого пути через чеченские леса и горы в Ведено:
«Среди конвоировавших нас чеченцев были те, кто делился с пленными последней каплей воды и укрывал детей своими бурками от ночного горного холода. В их суровости была какая-то благородная гордость. Они видели в нас не просто добычу, а пленников судьбы».
Этот набег на Кахетию стал последней крупной драмой такого рода и окончательно закрепил в восточно-грузинской мысли образ чеченца как «грозного, но благородного врага», с которым Грузию связывали века как кровавых войн, так и глубокого куначества.
 
   В поэзии Александра Чавчавадзе образ кавказских набегов предстает не просто как военная хроника, а как глубокая экзистенциальная драма и проявление неукротимой стихии гор. Будучи одновременно генералом русской армии и патриотом Кахетии, поэт сочетал профессиональный взгляд на конфликт с личной болью за разоряемую родину. В его произведениях суровая природа Кавказа и отвага горцев сливаются воедино, превращая противостояние в роковую и трагическую судьбу региона.
      
         
 




     Панкисские чеченские (кистинские) писатели, поэты и историки в своем творчестве обращаются к истории как к главному источнику национальной идентичности.
     В их литературе, написанной как на чеченском, так и на грузинском языках,  отчетливо прослеживаются  ключевые темы: травма вынужденного переселения, гордость за сохранение корней и братская благодарность Грузии.
     Центральной фигурой панкисской литературы и этнографии конца XX — начала XXI века был Хасо Хангошвили (из тейпа Дишний). Он написал фундаментальные книги «Кистинцы», «Адаты кистин», «Абреки» и сборник «Кистинцы — Сто историй», за что посмертно был удостоен высшей государственной награды Грузии — Ордена Чести.Анализируя труды Хангошвили и современных панкисских поэтов, можно выделить то, о чем и как они пишут.
     Историческая проза и поэзия панкисцев подробно описывают причины, по которым их предки покинули Аргунское ущелье.
  Авторы не скрывают горечи Кавказской войны. Они описывают, как целые аулы уходили от жестоких карательных экспедиций царской армии, спасая семьи. В стихах Панкиси часто звучит образ Кавказского хребта — одновременно как тяжелейшего препятствия, которое пришлось преодолевать на руках с детьми и ранеными, и как стены, разделившей единый чеченский народ на две части.
Взаимоотношениям с Грузией посвящена добрая половина панкисского фольклора и литературы.Писатели с гордостью подчеркивают, что их предки пришли в Кахетию не как просители, а как воины. Хасо Хангошвили в своих книгах детально описывал, как чеченские переселенцы сразу заключили союз с грузинским дворянством: грузины выделили им пустующие пограничные земли, а чеченцы взамен обязались охранять край от разрушительных набегов дагестанских отрядов («лекяноба»). Поэты воспевают эту верность договору, подчеркивая, что кистинцы проливали кровь за покой Кахетии.Поскольку Панкисское ущелье долгое время жило в изоляции, панкисские авторы фиксируют в своих произведениях уникальные законы горского права. Особое место занимает тема примирения кровников. В рассказах Хангошвили описывается, как панкисские старейшины десятилетиями выстраивали сложнейшие дипломатические ритуалы, чтобы остановить кровную месть среди переселенцев. Писатели идеализируют образ чеченца-кистинца: это человек, который носит грузинскую фамилию и верно служит Грузии, но внутри своей семьи безупречно соблюдает чеченский этикет (Нохчалла) и говорит на чистейшем языке отцов.
Главный мотив всей панкисской поэзии — это феномен двойной родины, выраженный в известной кистинской поговорке: «Корни мои — в Чечне, сердце мое — в Грузии».
   Поэты Панкиси ущелье Алазани рисуют как благословенный райский уголок, который укрыл их народ в самый темный час истории. Поэты пишут о том, что для кистинцев защита независимости Грузии — это не просто обязанность граждан, а священный долг чести предков, которые дали клятву верности этой земле.

      Грузинские писатели и поэты Кахетии, а также граничащих с ней горных регионов (Пшавии и Хевсуретии), в своем творчестве воссоздали сложный, драматичный, но при этом глубоко уважительный образ чеченцев (в грузинской традиции — кистин) времен Кавказской войны.
      В отличие от официальной имперской пропаганды XIX века, которая часто демонизировала горцев Имамата, грузинская литература Восточной Грузии смотрела на чеченцев сквозь призму кавказского рыцарского кодекса.
В произведениях кахетинских и восточно-грузинских авторов  чеченцы в Кавказской войне были, с одной стороны, грозными противниками (совершавшими регулярные набеги на Алазанскую долину и Кахетинское царство), а с другой — братьями по горскому духу.

  Григол Орбелиани, Александр Чавчавадзе и Александр Казбеги, отразили в своих текстах сложный сплав имперского долга, трагизма столкновений и глубокого уважения к воинской доблести горцев. Позже в творчестве Важа-Пшавела этот образ эволюционировал до философского осмысления законов чести и гостеприимства.
 

       Авторы воспевали беззаветное мужество чеченских воинов, их презрение к смерти и верность своей свободе. В рассказах и поэмах чеченский мюрид никогда не изображался трусом или подлым налетчиком. Столкновение с ним — это всегда честный, яростный поединок двух сильных мужчин на равных.
Хотя великий грузинский поэт Важа-Пшавела родился в соседней Пшавии, его образование, духовное становление (учеба в Телавской семинарии Кахетии) и сюжеты произведений неразрывно связаны с кахетинско-хевсурским пограничьем. Его гениальные поэмы «Алуда Кетелаури» (1888) и «Гость и хозяин» (1893) стали главным манифестом уважения к чеченцам в грузинской культуре.
    Хевсур Алуда убивает в честном бою чеченского (кистинского) мюрида Муцала. Восхищенный тем, как бесстрашно Муцал встретил смерть, Алуда отказывается отсечь покойному правую руку (древний кавказский обычай триумфа) и вместо этого приносит в жертву барана за упокой души врага-мусульманина. За этот гуманизм и признание чести врага община изгоняет Алуду.
  В  «Гость и хозяин»  рассказывается о трагической дружбе чеченца Джоколы и хевсура Звиадаури. Джокола приводит незнакомца к себе в дом в чеченский аул, но односельчане узнают в госте своего заклятого врага. Когда мюриды требуют выдать хевсура на казнь, чеченец Джокола вступает в бой с собственным тейпом, защищая закон гостеприимства и жизнь своего гостя, пускай тот и враг на поле боя.
Кахетинские авторы, писавшие об истории Панкисского ущелья, детально исследовали феномен переселения чеченцев в Грузию в 1820–1850-х годах.
     В их хрониках и очерках подчеркивается двоякая роль чеченцев в войне. Пока Имамат Шамиля штурмовал Шатили, те чеченцы, которые переселились в Панкиси (кистинцы под предводительством Дуя Дишнийского и Джоколо), стали для Кахетии щитом. Кахетинские публицисты с благодарностью отмечали, что именно чеченское воинское искусство помогло навсегда остановить набеги лезгинских отрядов на Алазанскую долину.
   
Распространено мнение, что классик грузинской литературы Важа-Пшавела запечатлел образ наиба Алдама в своих произведениях. Однако историко-литературный анализ его знаменитых кавказских поэм («Гость и хозяин» и «Алуда Кетелаури») вносит важные уточнения:
   В поэме «Гость и хозяин» главного героя-чеченца (кистина), который защищает своего гостя-хевсура от ярости собственных односельчан, зовут Джокола. Его образ Важа-Пшавела списал с другого реального исторического лица — наиба Джоколо Деркизано (основателя панкисского села Джоколо), который также был кунаком грузинских князей.
    Прослеживается связь с Дуем Дишнийским, с которым дружил Апдам.: Примечательно, что в начале 2-й главы поэмы «Гость и хозяин», когда Звиадаури сидит в сенях дома Джоколы, он слышит, как старый чеченец поет песню под пандури:
      «Поет старинные сраженья,
Се дую славит старину,
Дружин хевсурских пораженья,
Отмщенье крови и войну...»
      Дуй — основатель села Дуиси.
    Наиба Алдама Чантийского под его собственным именем в главных поэмах Важи-Пшавелы нет. Однако исследователи сходятся во мнении, что Важа-Пшавела, создавая собирательные образы непреклонных, мудрых, но благородных кистинских старшин и воинов (например, старейшин в «Госте и хозяине»), вдохновлялся в том числе устными хевсурскими рассказами об Алдаме. Поэт вырос среди хевсуров и пшавов, которые застали Кавказскую войну, и предания о суровом наибе Алдаме Чантийском, штурмовавшем Шатили в 1843 году, были живы в этих горах.
Таким образом, если Алдамишвили — это осязаемый, живой след наиба в истории и демографии Панкиси, то Алдам в культуре Важи-Пшавелы — это невидимый, но мощный духовный фундамент, на котором поэт построил свои образы благородных чеченских рыцарей.

      В устных преданиях, фольклоре и песнях грузинских горцев (хевсуров и тушин) образ Алдама Махамашвили (Алдама Чантийского) овеян мрачным уважением. Для них он олицетворял образ идеального соседа-врага — безжалостного в бою, сурового правителя, но безупречно честного рыцаря, верного кавказскому кодексу чести.
В преданиях, собранных исследователями на северо-востоке Грузии, выделяются несколько характерных сюжетов о «суровом Алдаме»:Хевсуры, сами славившиеся вольнолюбием и анархией, поражались той жесткой дисциплине, которую Алдам установил в своем Чантийском наибстве.В рассказах шатильцев говорилось, что Алдам управлял своими людьми так строго, что на его землях «никто не смел поднять оброненную на тропе чужую вещь без его ведома».Предания подчеркивают, что суровость Алдама никогда не превращалась в самодурство: его жестоко карающие решения всегда были беспристрастны. Если чантиец нарушал границу или совершал бесчестный набег вопреки уговорам, Алдам наказывал своего соплеменника так же сурово, как и врага. За это хевсурские старшины уважали его и называли «человеком прямого слова». Это один из самых известных фольклорных сюжетов, бытовавших на стыке Чечни и Грузии. По преданиям чантийцев и хевсуров, род Алдама вел свое происхождение от легендарного грузинского князя Лазаря, который когда-то бежал в Чечню и построил там башню в ауле Цамадой. У семьи Алдама хранилась старинная грамота на грузинском языке, якобы подтверждавшая их благородные княжеские корни.Согласно преданиям, когда имам Шамиль назначил Алдама наибом, он потребовал показать этот документ. Прочитав его, Шамиль бросил грамоту в костер и сурово произнес: «Я назначаю тебя наибом, и отныне тебе не нужны чужие грамоты, чтобы быть главным среди этих гор!» В грузинских рассказах этот эпизод приводился как пример того, что Алдам получил свою огромную власть над ущельем не по наследству, а исключительно за личную отвагу и стальной характер.3. Хевсурские рассказы об осаде Шатили (1843 год)Осада Шатили оставила глубокий след в хевсурских преданиях. Алдам Махамашвили упоминается в них как «черная тень», согнавшая тысячи мюридов к стенам их аула.Сказители вспоминали, что Алдам до последнего требовал от Ахбердила Мухаммеда продолжать штурм, упрямо отказываясь отступать. Хевсуры слагали стихи о том, как мюриды Алдама пытались зубами и кинжалами зацепиться за гранитные стены башен. Однако те же предания с почтением описывают финал боя. Когда командующий Ахбердил был ранен, именно суровый Алдам, прекратив штурм, организовал плотное оборонительное кольцо, лично отбивал атаки преследовавших хевсуров и не позволил им захватить раненого генерала.Несмотря на постоянную войну, в Тушетии и Хевсуретии жила легенда о том, что дом Алдама в Итум-Кали — это священное место, где действует абсолютное правонеприкосновенности гостя. Пожилые горцы рассказывали, что даже если хевсур или тушин, совершивший кровную месть, бежал от погони своих же соплеменников и переходил хребет, добираясь до усадьбы Алдама, наиб брал его под защиту. Предания гласят, что Алдам мог днем воевать с грузинскими отрядами, но ночью никогда не отказывал в хлебе и ночлеге уставшему путнику, пришедшему с той стороны гор, свято чтя общекавказский закон гостеприимства.

         Фольклор грузинских горцев (хевсуров, пшавов, тушин) и кавказских чеченцев-кистинцев сохранил множество легенд и баллад, в которых историческая реальность Кавказской войны переплелась с мифами.
Помимо уже упомянутых сюжетов, в горах Восточной Грузии и Панкиси живут другие яркие предания об Алдаме Чантийском (Махамашвили) и эпохе противостояния горцев:
         
    В кистинском фольклоре Панкисии живет легенда "Об умном скакуне наиба", роднящая Алдама с классическими кавказскими абреками. Рассказывали, что у наиба был вороной горный конь, понимавший человеческую речь. По легенде, когда Алдам отдыхал во время походов в Тушетию, конь охранял его сон. Если к лагерю подбирался вражеский дозор хевсур или царских солдат, конь не ржал, чтобы не выдать хозяина, а тихо будил его толчком копыта в плечо. Благодаря этому «летучий наиб» уходил из любых капканов.
      Баллада  «Суд над братом» повествует о суровости Алдама к нарушителям законов обросла в хевсурских преданиях легендарными деталями. Рассказывали, что один из дальних родственников Алдама, угнав скот у хевсур во время перемирия, рассчитывал на покровительство наиба. Однако Алдам, узнав об этом, приказал вернуть весь скот до единой головы, а родственника привязать к позорному столбу на площади. В хевсурских песнях этот сюжет приводился как пример того, что «слово Алдама крепче, чем кровная связь».

      Фольклор Восточной Грузии делит участников Кавказской войны на две категории — благородных рыцарей и коварных налетчиков. О той эпохе сложены  масштабные мифы и легенды.
      Среди тушин и хевсуров жила легенда "Белые бурки" о невидимом войске.Мюриды Шамиля обладали искусством «растворяться в тумане». Этот миф возник из-за реальной тактики горцев. Передвигаясь по высокогорью, чеченские и дагестанские отряды использовали белые войлочные бурки. Зимой или в густом кавказском тумане нападающие сливались с ледниками, и часовым казалось, будто воины материализуются прямо из воздуха.
   
      Во время Кавказской войны имам Шамиль неоднократно засылал лазутчиков к хевсурам, пытаясь склонить их — как единоверцев по горскому духу — к союзу против Российской империи. Хевсурская легенда "Клятва на кинжалах" рассказывает о Совете старшин в Шатили, куда прибыли послы Имамата. Старшины выслушали послов, но вытащили свои знаменитые мечи-палаши, скрестили их и ответили: «Мы вольные люди. Нам не нужен царь в Петербурге, но нам не нужен и царь в Ведено. Наша клятвенная стена — это наши башни». С тех пор хевсуры сражались на два фронта, ревностно защищая свою независимость от любых посягательств.
       Миф о «Мертвых воинах Анатори» рассказывает  находящихся рядом с  Шатили  знаменитых каменных склепах Анатори. В фольклоре Кавказской войны они овеяны мистическим ужасом. Когда в разгар боевых действий в XIX веке в ущелье вспыхивала холера, заразившиеся горцы (как хевсуры, так и чеченцы) добровольно уходили в эти склепы, ложились на каменные настилы и ждали смерти, чтобы не заразить свои аулы. Горцы верили, что Анатори охраняют духи, и ни мюриды Шамиля, ни царские солдаты во время походов никогда не трогали эти усыпальницы, боясь навлечь на себя вечное проклятие гор.
       Чеченские героико-эпические песни, илли,  занимают особое место в памяти о Кавказской войне. Образ наиба Алдама Чантийского и воспевание неприступного Аргунского ущелья сформировали уникальный пласт песенного фольклора, исполнявшегося мужчинами под аккомпанемент трехструнного дечиг-пондара.
      В отличие от официальных хроник, илли не просто пересказывают факты, а рисуют идеальный образ чеченского воина —рыцаря (чечен.- къонах), совмещая его с реальной топонимикой Аргуна.
      В чеченской устной традиции сюжеты об Алдаме и Аргунском ущелье делятся на несколько характерных песенных циклов.
       Аргунское ущелье исторически воспринималось чеченцами как священное сердце горной Чечни, естественная крепость. В песнях, посвященных обороне ущелья, оно наделяется чертами живого существа — каменного исполина, охраняющего покой края.
      Сказители (илланчи) воспевали узость теснин, Ушкалойские башни и скалы, которые «сами сбрасывают чужаков в бурлящий Орга (Аргун)».
      В этих илли Алдам Чантийский выводится как хранитель этого исполина. Его называют «человеком, у которого в руках ключ от Аргунских ворот». Песни описывают, как по звуку его сигнальных костров мюриды седлают коней, а само ущелье превращается в непреодолимый завал для вражеских колонн.
События июня 1843 года легли в основу одного из самых драматичных эпических сказаний Аргунского региона.
       В этой песне подробно описывается поход мюридов через Чантийские перевалы. Песня метафорически передает тяжесть штурма каменных башен, мест обитания  хевсуров.
       Ранение главнокомандующего  в илли описывается с глубоким трагизмом. Песня прославляет не нападающих или защищавшихся, а воинскую верность. Алдам Чантийский в ней воспевается как верный брат и кунак, который под градом хевсурских пуль выносит раненого Ахбердила Мухаммеда на своих плечах, бережно переправляя его через грозные кручи Аргуна в Чечню.
        Отдельный цикл илли посвящен не битвам, а внутренней справедливости — главному качеству истинного рыцаря (къонаха).
      Фольклор сохранил илли о том, как Алдам Чантийский вершил суд в Итум-Кали. В песнях поется о том, как наиб карал за мародерство и ложь, не делая поблажек даже своим близким родственникам. Лейтмотивом этих песен выступает фраза: «Честь ущелья дороже, чем кровь брата». Такие илли несли важную воспитательную функцию для молодых воинов.
      В илли об Алдаме исполнители никогда не наделяли наиба сверхчеловеческими или магическими силами (в отличие от более древних мифов). Сила Алдама в песнях — это сила его духа, стальная воля, верность шариату и безупречное знание каждого камня в родном Аргунском ущелье. Именно эти песни помогали чантийцам удерживать боевой дух в самые суровые годы Кавказской войны.Чеченские илли — это традиционные героические песни-сказания, исполняемые под аккомпанемент дечиг-пондара, среди которых известен эпос об историческом деятеле и наибе Алдаме Чантийском. В чеченском фольклоре нет единого зафиксированного текста песни о суде наиба Алдама в Итум-Кали, но устные героико-эпические песни (илли) донесли сюжетно-смысловое содержание этого цикла. Сказания описывают этический выбор наиба между родственным долгом и справедливостью, когда его родственник совершает преступление, а Алдам выносит суровое решение по закону шариата и адата, ставя общее благо выше личных интересов.
        Воспевается суровое решение Алдама по закону шариата и адата, где он ставит общее благо выше личных интересов
       В чеченской правовой традиции и исторической памяти образ наиба Алдама Чантийского, судившего в Итум-Кали, служит классическим примером того, как государственные интересы Имамата и общественное благо (маслахат) ставились выше личных корыстных мотивов и кровнородственных связей.

      Подвиги наибов и храбрых воинов эпохи Кавказской войны традиционно передавались местными жителями устно и не всегда доходили до письменных сборников.

       Наиб Алдам собирал налог скотом (овцами) с местных пастухов и скотоводов в пользу имамата. В локальных преданиях или устных спорах тех лет фигурировали
конфликты с чабанами* (пастухами отар), не желавшими отдавать имущество. Алдам Чантийский остался в памяти чеченцев как справедливый и честный руководитель, которого уважали за беспристрастие.
       У Алдама Чантийского был пастух, которого убили в результате бытовой ссоры. В исследовании А.С. Сулейманова есть информация  о названии мсетечка с указанием места гибели пастуха, «Алдама Iу вийнача метта-метта»* (место, где убили пастуха Алдама).
       Данное урочище  расположено на западной стороне ХIийлах (Хийлах/Хайбах — историческое поселение в Галанчожском районе, в границах общества Нашха).
      Слово «Iу» (у) в чеченском языке означает «пастух» или «чабан». Название четко зафиксировано как ориентир исторического события — гибели пастуха, принадлежавшего наибу Алдаму или находившегося на его службе.
       Рядом с этим урочищем в книге Сулейманова упоминаются сопутствующие пастбищные  и другие топонимы:  Iахари дежача басса»\«склон, где пасутся ягнята;  Гумкийн жа леттинчу метта\«место, где стояла кумыкская отара овец. Эти топоминимы подтверждают скотоводческий характер этой горной местности в прошлые века.

       В верховьях реки Чанты-Аргун имя Алдама  носят объекты, связанные с его укреплениями, судом и хозяйством.  Алдаман гIала (Алдама гала) — «Башня Алдама». Остатки или место расположения боевой/жилой башни, принадлежавшей наибу или его ближайшим родственникам в Итум-Калинском округе.
     "Алдаман Кхел хилла меттиг" — «Место, где заседал суд Алдама». Локация, где наиб, наделенный Шамилем административной и судебной властью, разбирал споры между горцами Чантийского общества.
     "Алдама хьаст (Алдама хаст)! — «Источник Алдама», родник, названный в честь наиба, находившийся неподалеку от его усадьбы или оборонительных постов.

-----------------------------------------------
 *Сулейманов А. " Топониммия. Грозный, 1995 .