Упрощая жизнь мы упрощаем самих себя

Мы упрощаем жизнь. И начинается это с языка.

Я помню времена, когда письмо было событием. Из армии, родным — писалось на листе, слова подбирались, потому что каждое было на вес золота: маленький текст не прощал пустоты. Сегодня тот же человек пишет «ок» и «спс» — и не замечает, как вместе с буквами исчезает и мысль. За последние двадцать лет разговорная речь прорвалась в письменную, а вместе с ней — лёгкость, которая граничит с небрежностью.

А ведь двести-триста лет назад наши предки владели речью, чьё богатство сегодня назвали бы архаичным. И не было в ней англоязычных заимствований — были старые русские слова, точные и живые. Теперь они почти исчезли, и мы не то что не употребляем их — мы не всегда понимаем их смысл.

Но потеря красивого слова — полбеды. Гораздо тревожнее другое: вместо архаизмов в нашу речь пришла матерщина, которую иные пытаются выдать за «исконно русское». Это не богатство языка, а обеднение речи. Язык как система не оскудел — оскудели мы, говорящие. И слышим мы эту бедность не от взрослых, а на детских площадках — из уст детей.

Язык — зеркало души

Дальше — больше. Упрощение речи переходит в упрощение мысли. Перестаём соблюдать культурный этикет в словах — и вот уже халатно относимся к работе. Легко увольняемся, меняем сферы, ищем «свою нишу», потому что проще бросить, чем доработать. Мы разучиваемся нести ответственность — за себя, за семью, за страну.

Та же лёгкость заметна и в выборе жизненного пути — особенно профессионального. Мы получаем дипломы, которые в лучшем случае станут приятным подарком родителям, финансировавшим учёбу, — а сами не любим профессию, а лишь хотим «окончить». Часто ищем не дело по душе, а работу, где больше платят, и уходим туда, где выше оклад, не успев оглянуться на то, что нам действительно близко.

А ведь раньше человек стремился быть индивидуальностью. Занимался музыкой, спортом, познавал мир руками и головой, проявлял упорство. Сегодня всё заменил телефон: зачем искать в энциклопедиях, когда можно задать вопрос и мгновенно получить ответ? Удобно. Но вместе с поиском ответа исчезает и сам поиск — усилие, любопытство, радость собственной находки.

Так для чего же машины?

Тут можно спросить: «А разве сам ты не пользуешься искусственным интеллектом?» Да, пользуюсь — и другим советую, если это нужно для дела. Мысль здесь совсем не в том.

Весь наш научный прогресс направлен не на утоление жажды и не на то, чтобы просто облегчить жизнь и быт. Я верю, что Господь помогает нам создавать подручные вещи: телевизор, стиральные машины, кухонные комбайны, микроволновые печи — и телефоны с их функциями. Но для чего? Чтобы нам жилось легче? Нет. В начале книги Бытия Господь сказал Адаму: «В поте лица твоего будешь есть хлеб» (Быт. 3:19). Труд человеку предписан, а не отменён.

Тогда зачем все эти «машины»? Затем, чтобы человек освободившееся время посвятил познанию Бога. Через мыслительное действие — как философы. Через своих близких и друзей — отдавая частицу любви, проявляя о них заботу. Через общественные дела — когда мы не ради денег, а просто так совершаем доброе дело, тратя силы и время, и получаем взамен огромное чувство радости на душе: ты кому-то был нужен, для кого-то совершил подвиг.

Вот в этом — ключ. Техника не грех и не враг. Она — высвобожденное время. И от нас зависит, на что мы его потратим: на бесконечную ленту новостей и готовые ответы — или на молитву, на живое слово близкому человеку, на доброе дело, сделанное без корысти. Машины упростили труд, но не упростили нас. Мы сами — и никто иной — выбираем, чем заполнить освободившиеся часы.

Получается, что когда мы погружены в процессы мышления и каждодневного труда, набивая мозоли на руках и шишки на собственном опыте, мы начинаем с большим уважением относиться к людям, которые своим трудом всё создают, — как к самим себе.

Всё, о чём я сказал выше — про лень, про бегство от усилия, про удобство вместо глубины, — не новость для человечества. Эти же состояния описаны в древних текстах, которые знали о нас больше, чем мы готовы признать. И если мы хотим понять, почему упрощение так опасно, стоит заглянуть не в социологию, а в книги, которые читали наши прадеды.

Что говорит Библия

О деградации нравов и уходе от ответственности прямо сказано во втором послании к Тимофею: «В последние дни наступят времена тяжкие. Ибо люди будут самолюбивы, сребролюбивы, горды… родителям непокорны, неблагодарны… более сластолюбивы, нежели боголюбивы» (2 Тим. 3:1–2, 4). Написано два тысячелетия назад — а читается как про сегодня: здесь и халатность, и погоня за большим окладом, и нежелание отвечать за себя и близких.

А про язык — Вавилонская башня: «На всей земле был один язык и одно наречие» (Быт. 11:1)… «сойдём же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого» (Быт. 11:7). Смешение языков как следствие гордыни и распада общего дела — образ, очень близкий мысли о том, что упрощение языка идёт рука об руку с упрощением отношения к труду и друг к другу.

Но самое глубокое место — то, которое хочется раскрыть, — стоит в книге Екклесиаста: «Не говори: "отчего это прежние дни были лучше нынешних?", потому что не от мудрости ты спрашиваешь об этом» (Еккл. 7:10).

Смотрите, какой здесь поворот. Екклесиаст не отрицает, что в мире много дурного, — он отрицает другое: уверенность, что в прежние дни зла было меньше. Это предостережение от ностальгии, которая успокаивает совесть. Ведь если «раньше было лучше» — значит, я ни при чём, виновато время, эпоха, чужие нравы. А это снимает с меня ответственность — ровно ту самую, об отсутствии которой я только что писал. Парадокс: жалуясь на то, что все разучились отвечать за себя, я сам легко снимаю с себя ответ, списывая всё на «упрощённую эпоху».

И ещё глубже: слова «не от мудрости ты спрашиваешь» читаются и как упрёк, и как приглашение. Тоска по «прежним дням» — не мудрость, а слабость. Мудрость же — не идеализировать прошлое, а замечать доброе и в нынешнем и — главное — самому делать дни лучше. Мудрость не спрашивает, почему раньше было хорошо, а спрашивает: что я делаю сегодня?

Вот почему Екклесиаст не отменяет, а венчает всё сказанное. Он соглашается, что времена тяжкие, — и тут же напоминает: не время делает человека мелким, а человек — время.

Вывод

Так что же мы делаем с собой, упрощая жизнь?

Мы делаем себя мельче. Проще — но не в хорошем смысле: легче на подъём, равнодушнее к глубине, терпимее к поверхностному. Язык — зеркало души, и когда мы упрощаем его, мы упрощаем себя.

Мы становимся легки на подъём и безответственны к себе и своим действиям. Равнодушны к близким. Теряем индивидуальность — внося изменения во внешний облик через хирургические вмешательства, меняя и пол, упрекая родителей в том, что родили нас не такими. А на пике всего этого не желаем создавать семью, брать на себя обязательства — или бесконечно оттягиваем момент брака, успокаивая себя словами «всё успеем», и сами попадаем в сети, которые были расставлены нами же.

Но у нас остаётся выбор. Вернуть себе усилие — начать писать письма, а не сообщения. Учиться, а не получать готовые ответы. Искать дело по душе, а не по зарплате. А ещё — понять, зачем нам даны машины: не чтобы жить легче, а чтобы у нас было время — на Бога, на близких, на добро, совершённое просто так.

И здесь — самое главное. Растение, умирая, даёт семя. Зимой оно отдыхает, а весной произрастает вновь — тем же растением, не упростившимся, не изменившимся по сути. Мир животный тоже даёт потомство, наделённое теми же способностями. А человек — единственный, кто меняет себя. Потому что только у него есть свобода — и этой свободой он распоряжается двояко. Можно не быть строгим к воспитанию своих детей, разрешая им «видоизменяться», становиться непохожими на себя. А можно — растить их по образу и подобию Бога (Быт. 1:26–27), в котором человек был создан изначально, и тогда каждое поколение не теряет, а передаёт дальше ту же живую суть.

Если мы хоть чуточку верим в последние времена — в те самые тяжкие дни, о которых сказано в послании к Тимофею, — то живём мы не ради себя. Мы живём ради родных и своего народа, чтобы отдалить приход этого времени. Как растение отдаёт семя, мы должны передать детям не «упрощённого» себя, а то лучшее, что в нас есть — живое, неизменное по сути, не искажённое ленью и бегством от глубины.

Упрощение — не дорога, а выбор на каждом шагу. И каждый шаг можно сделать иначе — не потому, что «прежние дни были лучше», а потому, что я хочу, чтобы лучше были дни нынешние. И чтобы мои дети унаследовали не обеднённую речь и обеднённую душу, а семя, которое прорастёт и в них — тем же образом и подобием, каким задумал Творец.