***

Поелику же такому заключению явно противоречил общепринятый у старообрядцев обычай принятия бегствующих от великороссийской церкви иереев вторым чином – под миропомазание, то Павел позаботился об устранении сего противоречия, и сделал это со свойственными ему ловкостью и лукавством. По обычаю своему не очень заботясь о правде и не обращая большого внимания на свидетельства истории, он решительно утверждал, что будто бы правило принимать бегствующих от великороссийской церкви иереев установлено старообрядцами только со времен Петра I-го, между тем как дотоле якобы общим обычаем у старообрядцев было – принимать священников третьим чином, и что такая перемена относительно чиноприятия последовала главным образом вследствие будто бы принятого при Петре великороссийскою церковию римского учения о поливательном крещения. „От великороссийской церкви (писал он) принимали старообрядцы священников и простых людей до времени Петра I-го императора третьим чином; а после того и до днесь принимаются приходящие оттоль уже вторым чином. Самая причина в применении чина в принятии от великороссийской церкви священства с третьего чина на второй произошла от важного переворота в самом сердце великороссийской церкви со времен Петра I-го императора“. Важнейший переворот состоял в том, что „о самой первой и главной тайне церковной, святого крещения, он предал великороссийской церкви мудрствовать по всему согласно латинам, так что якобы не весьма нужно трехпогружательное крещение, а довольно обливания каким-нибудь образом, что даже повелением его от самого правительствующего духовного Синода догматом церкви постановлено (?) и напечатано в книге именуемой: Оправдание о поливательном крещении...288 И как обнародовалось в великороссийской церкви таковое противозаконное догматствование, с тех пор наши общества заблагорассудили в принятии священников поступать тверже, то есть вместо третьего чина принимать вторым, только бы сам приходящий священник трехпогружательного крещения был, согласно соборному поведению святейшего Филарета, в Великом Потребнике напечатанному... Последовало также в наших христианах во время Петра I-го и разделение, по причине той, что некоторые не восхотели переменить первый обычай в принятии священников от третьего чина на второй. И так составилась отдельная от нас секта под названием Диаконовцев, ибо некий диакон виновник был сего несогласия и раздора церковного“289. Нет сомнения, что реформы Петра I-го в общественной и особенно религиозной жизни русского народа много содействовали усилению раскола, укоренению враждебных отношений раскольников к гражданскому и церковному правительству. Несомненно, что способствовало этому и издание книжки о поливательном крещении, с самого появления своего крайне враждебно принятой раскольниками и перетолкованной в смысле доказательства, что великороссийская церковь приняла поливательное крещение якобы во всеобдержный обычай. Но того значения, какое усвояет ей Павел, она все-таки не имела, и та его мысль, что будто бы именно издание этой книжки побудило раскольников принимать приходящих от великороссийской церкви священников непременно вторым чином, вместо третьего, как было дотоле, лишена исторического основания. История раскола показывает напротив, что старообрядцы и прежде времен Петра, очень задолго до издания книжки о поливательном крещении, принимали иногда священников и вторым, и даже первым чином (как принимали мирян)290, – что вообще определенного правила на сей предмет у них не существовало до того самого времени, пока не было сварено ими на Рогожском Кладбище собственное миро, вследствие чего и возникли известные споры Перемазанцев с Дьяконовцами: тогда-то большинство постановило правилом перемазывать приходящих от церкви иереев, то есть принимать их вторым чином, и правило это сделалось общим у поповцев (за исключением Дьяконовцев). Инок Павел и сам, без сомнения, видел, как далеко в словах своих о книжке Феофана Прокоповича отступал от истины; но ему нужно было доказать, что со времен Петра I-го российская церковь признала обливательное крещение правильным и законным, даже предпочла его трехпогружательному, как будто бы несомненно явствует из упомянутой книжки, и что собственно с этого времени, по издании этой злополучной книжки, начали старообрядцы принимать приходящих от великороссийской церкви священников вторым чином, вместо третьего, каковым принимали дотоле, – и вот он потщился доказать это, нисколько не заботясь об исторической правде. А доказать это Павлу нужно было ради удобнейшего решения, в желаемом для него смысле, чрезвычайно важного вопроса о чинопринятии греческого священства.

Как же именно решал он этот вопрос в своем сочинении? „От греческой церкви (писал он) после нововведений никоновых в принятии священства образца еще не было, ибо их попы не способны для русского народа ради языка, архиерея же принимать не осмеливались; потому доныне и не имели надобности вникать о существе их веры обстоятельно, и лучше к русским попам привыкли по словесности их“. Ныне такая надобность явилась. Каким же образцом следует руководиться в принятии священства от греческой церкви? Очевидно – образцом в принятии священства от церкви российской, с которою греческая имеет ближайшее сходство. Относительно российской церкви инок Павел доказал уже, что пока не было основания обвинять ее в усвоении обливательного крещения, старообрядцы будто бы принимали от оной священников третьим чином: теперь, если будет доказано, что греческую церковь невозможно заподозрить даже в снисходительности к употреблению поливательного крещения, то само собою будет явствовать, что принятие священства от греков может быть без всякого сомнения совершаемо по „прежнему“, допетровскому образцу в принятии священства от церкви великороссийской. И вот, вместо прямого ответа на вопрос о чиноприятии Амвросия и вообще приходящих от греческой церкви священных лиц, Павел предлагает читателям статью: О трехпогружательном в греках крещении. Здесь он замечает, прежде всего, что „довольно уже извещал письменно“ старообрядцев о повсеместном существовании в Цареградской патриархии, к которой принадлежит Амвросий, трехпогружательного крещения291, и что теперь приведет немногие свидетельства. И во-первых приводит свидетельство самого Амвросия, который „по долгу присяги, с целованием святого образа и своеручным подписанием, заверил их – Павла и Алимпия, что крещен в три погружения“: ибо отец его был „всеревностный священник и всеопасный хранитель предписаний церковных“, а в Требнике греческом именно „напечатано крестить в три погружения, как и самое слово у них показует воптизма“; да и сам он „твердо помнит, что еще во время учения его грамоте, бывший в то время в Эносе архиерей хотящих происходить в попы на экзаменацы и испытывал каждого, твердо ли знает своей восточной греческой церкви закон, и поучал, дабы различить мог от западного латинского, а особенно о крещении младенцев“; так поступали и прочие эносские архиереи; так и сам он – Амвросий „во все время своего священничества действовал и прочих тоже творящих повсюду видел“. Во-вторых, Павел ссылается опять на свои собственные наблюдения в Цареграде, в Сирии и в Палестине, где „сам очевидно видел устроение крестильней и самое трехпогружательное действие, и по многих расспросах ни от одного человека не слыхал, не только чтобы в нынешнее время греки обливанием крестили, но ниже помнит кто, чтобы когда у них обливали“. Затем следует сравнение в этом отношении греческой церкви с русскою, в котором и заключается сущность дела. „Если взвесить греческие патриархии с российскими митрополиями (отколь мы принимали священников), найдем, что греческая церковь в главном догмате веры состоит весьма справедливее великороссийской. Потому что греческая церковь обливанием деемое крещение латинскою схизмою порицает, и если обличен будет за обливаемое крещение греческий поп в верховной духовной их власти, абие за то отрешается от парохии и отлучается от службы. А великороссийская церковь ругает сумасбродами, афеистами, прямыми безбожниками, кто не приемлет обливательное крещение за православное, что явствует в книге, печатанной от правительствующего Синода 1724 года, под названием: Оправдание о поливательном крещении, и всему свету известно, что целые епархии имеет в Малороссии и Украйне, где всеобдержно в крещении обливают“. „Итак, если мы принимали священников от великороссийской церкви, не сомневаясь, то кольми паче о принятии ныне митрополита Амвросия за крещение никакого сомнения быть не должно“. Но каким же именно чином надлежит принять Амвросия? Этого осторожный инок Павел прямо не сказал, предоставив самим читателям сделать заключение, ясно вытекающее из указанных им образцов чиноприятия и особенно из того, что якобы от церкви великороссийской приходящие священники, были принимаемы третьим чином до самых лет Петра I-го и даже до издания книжицы о поливательном крещении...

Таково было по содержанию и характеру написанное Павлом Соображение о верах. Сочинение это он намерен был сообщить старообрядцам разных обществ, как руководство к окончательному решению вопроса о чиноприятии Амвросия. И во-первых он передал экземпляр Соображения о верах иноку Аркадию, прежнему настоятелю Лаврентьева монастыря, когда вместе с Амвросием, на пути из Константинополя в Вену, останавливался на несколько дней в некрасовских селениях, где неоднократно виделся с Аркадием. При этом Павел, прежде всего, имел в виду подействовать на самого Аркадия, который, как не мог он не заметить, все еще колебался разными сомнениями относительно учреждаемой иерархии, а также и относительно личности новоприобретенного митрополита; затем Павел надеялся, что Аркадий, как человек уважаемый старообрядцами за ведение писания и преданность „древнему благочестию“, лучше всякого может разъяснить действительный смысл сочинения и другим старообрядцам, – может приготовить, по крайней мере, некрасовские общества к желаемому решению вопроса о чиноприятии Амвросия. Списки сочинения, полные, или же только важнейших статей его, были посланы и в разные российские старообрядческие общества292).

55. Славский и Белокриницкий соборы для решения вопроса о чиноприятии Амвросия
Достигнуть цели, для которой написано было Соображение о верах, Павлу не удалось. На Аркадия, если верить его собственному признанию, это сочинение произвело сильное впечатление. „Не скрываю, – писал он впоследствии, – а паче проповедую свое мнение: видел митрополита, целовал его руку, но все еще не был расположен; был провожаем из Сарыкёя отцем Павлом, но только я молчал и не объявлял своего мнения. Здесь получил от него правила и принял их хладнокровно. По прибытии же в свою келью начал оные читать, и по прочтении в одну минуту десятилетнее сомнение меня оставило, и я сотворился от иного иным“293. От чего бы ни зависела эта перемена, так мгновенно совершившаяся, – убедился ли Аркадий доводами инока Павла в законности и правильности новоучреждаемой иерархии, или, что гораздо вероятнее, действовал под влиянием ожидаемых от этой иерархии выгод для всего старообрядчества и для себя лично294, – только с этого времени он действительно становится поборником Белокриницкого священства и защитником Амвросия. С Соображением о верах он познакомил своего товарища, лаврентьевского инока Евфросина, настоятеля Славского скита и некоторых других, сведущих в писании иноков. Все они также признали доводы Павла вполне убедительными и склонялись к мысли, что Амвросия можно принять третьим чином. Спустя около трех недель по отъезде Павла и Амвросия из некрасовских селений, именно 23 июня 1846 г., в Славском монастыре составлен был, как надобно полагать по просьбе самого Павла, собор для совокупного выборными всех некрасовских обществ решения этого важного вопроса о чиноприятии Амвросия. На соборе прежде всего прочитано было, как руководство к предстоящим рассуждениям, Павлово Соображение о верах. Читал Аркадий Лаврентьевский. Все слушали со вниманием, и выслушав, некоторые сказали: „это очень хорошо, – дай Бог привести дело в совершение!“ Но тогда между некрасовцами образовалась уже значительная партия недовольных приобретением архиерея-грека: они решительно утверждали, что Амвросия, как обливанца, каковыми, по утвердившемуся в расколе мнению, считали они всех греков, невозможно даже и принять в сущем его сане. Здесь, на Славском соборе, находились некоторые из принадлежавших к этой партии, – инок Иов, Илия Градищанский (один из сарыкёйских депутатов), Власий, Филарет и другие: они объявили, вопреки всем доказательствам Павла, что от греков принять священство невозможно. Защищать против них Павлово сочинение, а вместе и самое дело Амвросия, выступил инок Евфросин, известный своею начитанностию. С этим великим лкнигчием“ трудно было состязаться некрасовским грамотеям: он засыпал их свидетельствами из разных уважаемых старообрядцами книг, которые приводил с буквальной точностью295. Упорства некрасовских грамотеев инок Евфросин не поколебал своими доказательствами; но, не зная что ответить ему, они все-таки принуждены были замолкнуть. После этого вопрос: можно ли принять Амвросия? – считали решенным в пользу принятия. Следовало рассмотреть другой: каким чином принять его? Согласно изложенному в сочинении Павла учению о греках, на основании церковных правил и святоподобий, Аркадий и вместе с ним все „соборные старцы“ высказали такое мнение: „за случай, а не обдержно, да и за уважение столь великого лица, надлежит принять митрополита Амвросия третьим чином; всеобдержное же приимание от ереси, как было у нас доныне, так и навсегда да останется в своей силе“. Но противники Амвросия опять заявили, что от греков с соблюдением священства никого принять невозможно. Для прекращения споров и пререканий настоятель, инок Макарий, предложил свое посредствующее мнение: „ради многих немощных и писания не сведущих, привыкших к священникам, которые всеобдержно принимаемы суть вторым чином, такождо и ныне приступающего греческого митрополита Амвросия принять тем же вторым чином, если он не тяжко себе вменит на сие соизволить“. „Сумнящиеся“ и теперь остались при своем прежнем решении; а большинство согласилось с мнением старца Макария, которое, в виде постановления состоявшегося на Славском соборе, было изложено иноком Аркадием296. Список этого постановления привез в Белую-Криницу находившийся тогда в Славском скату и также присутствовавший на соборе – инок Онуфрий.

Павел находился в это время еще в Вене с Амвросием, и, конечно, здесь же получил известие об исходе соборных совещаний в Славском скиту. Понятно, что таким их исходом он не мог быть доволен, ибо видел теперь, что и пресловутое Соображение о верах не сильно поколебать утвердившееся в старообрядческих обществах мнение о греках и укоренившийся обычай перемазывать приходящие от ереси священные лица. Впрочем, он не терял еще надежды устроить принятие Амвросия третьим чином, тем более, что и самое определение Славского собора принять его вторым чином ограничено условием: если сам Амвросий не тяжко себе вменит на сие соизволить.

Для окончательного решения вопроса теперь особенно важно было, какие мнения и отзывы даны будут, по прочтении Соображения, другими заграничными старообрядческими обществами, особенно же российскими. Чтобы дождаться этих отзывов, и еще, чтобы склонить свои липованские общества в пользу принятия Амвросия по третьему чину, – вот для чего, между прочим, потребовалось Павлу то время, которое прошло по приезде Амвросия из Вены до торжественного принятия его в раскол. С белокриницкими и иных липованских селений стариками Павлу не трудно было справиться: тогда он уже пользовался безграничным их доверием, как человек, совершивший такие дела, о каких они и помыслить не смели. От представителей Липованских обществ Павел действительно заручился обещанием, что они, согласно его желанию, будут требовать приятия Амвросия третьим чином. Но ожидания Павла относительно получения отзывов на его Соображение из разных заграничных и особенно российских старообрядческих обществ оказались напрасны: дни проходили за днями, а мнений по вопросу о чиноприятии Амвросия ни откуда не получалось. Прибыли только для личного присутствия на соборных о нем рассуждениях депутаты молдавского старообрядческого общества: ясский уставщик Никифор Панкратьев и ясские же купцы Лонгин Богомолов и Яков Железников. Павел был очень обрадован их приездом; но, побеседовав с ними, увидел, что и они по вопросу о чиноприятии Амвросия намерены твердо отстаивать общепринятый у старообрядцев обычай. С этого времени Павел утратил почти всю надежду на принятие Амвросия третьим чином. Между тем откладывать еще далее решение этого дела было уже нельзя, да и настоятельной надобности не было. 27-го октября, в воскресенье, происходило в монастырской церкви общее торжественное собрание для окончательного решения вопроса: каким чином надлежит принять Амвросия в старообрядчество? Происходившие тогда рассуждения о чиноприятии Амвросия инок Павел изложил потом в особом сочинении, под названием Соборного деяния297. Павел написал его собственно для старообрядческих обществ, с целию – показать всему старообрядческому миру, как будто бы благоговейно и мирно, с какою осмотрительностью и с каким попечением о соблюдении церковных правил учинено было принятие первого Белокриницкого епископа, положившего основание новой раскольнической иерархии. Изложим сначала, как по этому Павлову описанию происходили будто бы соборные рассуждения.

В назначенный день, 27-го октября, по окончании литургии, сделаны были в монастырской церкви надлежащие приготовления к открытию собора: „на амвоне, на убранном аналое, положено св. Евангелие с предстоящею возженною свещею: по обеим сторонам от амвона вдоль церкви, для заседания присутствующим, поставлены во многом числе стулья; а посредине, на другом аналое, положена Кормчая книга, притом же приготовлены и другие книги на случай справок в божественном писания“.

Около вечерен три раза ударили в колокол, и все собравшиеся для присутствия на соборе, предводимые Иеронимом и Геронтием, вошли в церковь; положили „начал“ и заняли места по достоинству и чину каждого: „по одной стороне в начале сидел настоятель монастыря, инок Геронтий, со всеми своими соборными старцами и прочими иноками; а по другой, также в начале, сидел священноинок Иероним, а за ним уставщик Белокриницкой церкви Киприан Тимофеев, потом от Молдавии депутаты, ясские купцы: Никифор Панкратьев, Яков Иванов Железников и Лонгин Андреев Богомолов, а далее и прочие депутаты от своих слобод, как-то: белокриницкие, соколинские и мехидрские; прочие же единоверные христиане, собравшиеся из окрестных слобод, в бесчисленном (!) множестве предстояще, со угнетением наполнили всю церковь и притвор“. Геронтий, сотворив молитву Исусову, открыл соборные рассуждения кратким обращением к присутствовавшим, в котором просил их „рассуждать и строить предлежащее дело без всякого лицемерия, сообразно святых писаний“, и поставил самый вопрос подлежащий обсуждению: „приступающего ныне в наше древлеистинное православие от нынешней греческой религии, господина высокопреосвященнейшего митрополита Амвросия, каким чином принять его долженствует?“ – „Откройте и предложите на среду, какие есть во святом писании по сему предмету правила святых соборов и какие примеры от собывшихся в древлеправославной церкви святоподобий“: так (будто бы) „отвещал собор“ на предложения Геронтия.

Приискивать правила и святоподобия не предстояло надобности: все это надлежащим образом было уже сделано Павлом в его Соображении о верах, и настоятель предложил теперь приступить именно, как было и на Славском соборе, к чтению этого сочинения. Читал, по приказанию Геронтия, сам автор, с приличными объяснениями, и в потребных местах, для пущей убедительности, вычитывал правила непосредственно из Кормчей, – вообще „инок Павел (как сам замечает в Соборном деянии) настоятельское повеление исполнил в полной мере, так что для всякого со вниманием слушающего было ясно и внятно“. Так как на основании тех же самых, прочитанных теперь, правил и святоподобий на одном соборе уже было сделано постановление о чиноприятии Амвросия, то прочитано было, вслед за Соображением о верах, и это постановление Славского собора.

Затем приступили к совещаниям и рассуждениям. Первые подали голос молдавские депутаты. „Помолчав мало и посоветовав между собою, они возгласили ко всему собору: не лучше ли (?) учинить так, как положил мнение Славского скита настоятель, на чем положился и весь собор Задунайский, дабы, ради многих немощных и совершенно не сведущих писания, приступающего ныне в наше православие греческого господина митрополита Амвросия принять вторым чином?“.

Итак, по сказанию самого „Деяния“, молдавские депутаты высказали на соборе мнение, противное раскрытому в Соображении о верах; но защитниками последнего выступили настроенные Павлом депутаты от буковинских раскольнических селений: „белокриницкие же депутаты и весь народ, слышавшие соображение по прочитанным правилам и ясным святоподобиям, желали, конечно, положиться, дабы принятие господина митрополита учинено было третьим чином“.

Тогда, по словам Павла, в качестве посредника между тою и другою стороной явился один из молдавских депутатов, купец Лонгин Богомолов. „Приступив к настоятелю, он пред собором благочинно предложил свое мнение, что принятие г. митрополита третьим чином, сообразно правилам св. отец и сбывшимся святоподобиям, признает воистину правильным; но, однако нет ли какого средства, чтобы учинить принятие г. митрополита вторым чином, и на том бы можно утверждаться святым писанием без погрешительности? Тогда бы соборное наше действие согласовало и с прежним всеобдержным обычаем, как мы уже издавна принимаем священников, и успокоило бы совесть прочих многих единоверных наших христиан, не могущих участвовать в теперешнем нашем соборе и в таком понятии, каковой ради вины и Задунайский собор решился, чтобы согласить г. митрополита под второй чин, если будет возможно“.

Настоятель, инок Геронтий, на обращенный к нему запрос Богомолова отвечал, „с подтверждением и прочих иноков“, целою речью, в которой заявил решительно, что „чрез принятие Амвросия вторым чином обнаружится одна только неуважительная к нему жестокость, на которую не видится подобного образца в целом христианском веке: понеже для всех, хотя бы и простых, приходящих от ереси в православие, столь важное в древлевселенской церкви положено снисхождение, что даже и крещению подлежащих за един стыд, обнажения ради, повелено принимать без покрещивания (как гласит первое правило в ответах святейшего Тимофея, архиепископа Александрийского); а кольми паче столь высоким лицам, приступающим в истинное православие, всегда оказываемо было снисхождение!“ Но высказавшись так решительно против принятия Амвросия вторым чином, Геронтий однако же заключил свою речь заявлением, что и вторым чином принятие правилам не противно: „что касается до правил и беспогрешительной возможности, дабы возможно было г. митрополита, аще сам соизволит, принять вторым чином, и о том есть бессумнительные свидетельства“.

Наконец для решения всех разногласий „отцы монастырские, предложили собору заключительное слово в следующем. Если угодно будет всему богодухновенному (!) собору, положимся на всемогущий и спасительный промысл Божий, да будет нам в знамение непререкаемое, – предложим наше требование самому богодарованному нашему господину митрополиту: если он на второй чин согласит свою совесть производить, то так есть угодно и Божией воли: а если отвергнет требование, яко ожесточенных, тогда и мы отвергнем все малодушие прочих и учиним приятие его третьим чином“.

„На сие вси до единого, бывшие на соборе, единогласно возгласили: воистину тако сотворить надлежит, да и воля Божия открыта нам будет!“

К объяснению с Амвросием положено было приступить в следующий день, утром. После этого „вси единодушно пред святым Евангелием положили обычный начал и с миром разошлися“.

Так, по сказанию сочиненного Павлом „Деяния“, происходили на Белокриницком соборе совещания о чиноприятии Амвросия: все будто бы совершилось мирно и благочинно. Но в действительности было не совсем так. Пока продолжалось чтение правил, то есть Соображения о верах и Деяния Славского собора, еще соблюдался некоторый порядок; но едва приступили к „рассуждениям“, как начались обычные на раскольнических сборищах шумные и беспорядочные споры. Вот что пишет об этом пресловутом соборе непосредственный участник его и беспристрастный свидетель: „Ох, какое тесное было время! С вечера происходил собор шумною толпой, – кто кричит: надо мазать, как мазали беглых попов! а больше кричали: не надо мазать! Даже Амвросий, сидя в келье, слышал эти крики и приходил в крайнее смущение, не зная, за что такое народное движение; но ему все передавали в самом превратном и тихом виде. И хотя больше было таких, которые кричали: не надо мазать! однако голос перемазанцев взял верх: решили мазать“298. И решение это было окончательное. А что касается включенного в Соборное деяние рассказа о том, что будто бы решено было предоставить на свободное решение самого Амвросия избрать то, или другое чиноприятие, то рассказ этот придуман Павлом ради того, чтобы уверить старообрядцев, – и современных и „предбудущих родов“, которые будут читать сие Деяние, что будто бы митрополиту Амвросию оказано было все подобающее уважение и что принятие по второму чину состоялось будто бы вследствие свободного и непринужденного соизволения с его стороны...

56. Объяснения Павла и Геронтия с Амвросием относительно чиноприятия
Итак пришло наконец время откровенно объясниться с Амвросием насчет предстоящего ему „чиноприятия от ереси“. Формальное предложение об этом Амвросию отложено было, как мы сказали, до утра 28-го октября; но Павел нашел необходимым объясниться с ним теперь же, как только был окончен собор и все его участники разошлись по кельям и домам. Как происходило это секретное объяснение Павла с Амвросием, в тишине ночи, с глазу на глаз, без посторонних свидетелей, в присутствии одного только переводчика, – об этом инок Павел не любил говорить даже с своими ближайшими друзьями. Представив Амвросию состоявшееся на соборе решение о принятии его в раскол чрез миропомазание как неизменную волю народа, рассказав о своих долгих и напрасных усилиях отклонить это решение. Павел, разумеется, привел все возможные аргументы, чтобы склонить его подчиниться народной воле: указал примеры из Священного Писания, как даже великие святые дозволяли себе ради спасения ближних отступление от правил, допускали действия не одобряемые их совестью, – „как блаженный Павел Апостол, будучи зельный запретитель иудейских обычаев, ради мира и союза церковного повелел ученику своему Тимофею обрезаться по иудейскому закону“, и т. п.299; не скрыл, вероятно, и того, что Амвросию не следует слишком строго смотреть на предстоящее ему чиноприятие посредством миропомазания, – что чиноприятие это будет исполнено больше для формы, ради успокоения народа, а в сущности и значения иметь не будет, ибо и мира-то настоящего в Белой-Кринице, да и вообще у старообрядцев, не имеется. Но для Амвросия убедительнее всех Павловых аргументов была, конечно, совершенная безвыходность его положения, – положения „рыбы во мрежи седящей“ и человека „сжатого клещами“, как некогда выразился о нем сам же инок Павел. Продавшись Липованам, разорвав окончательно все связи с обществом, к которому принадлежал доселе, мог ли Амвросий противиться тому, что Павел называл народным липованским решением? „И он, бедненький (так повествует непосредственный свидетель тогдашних белокриницких событий), будучи завезен в чужую землю и в другие языки, и не хотел, а должен был, и поневоле решился – исполнить желание народа“300. Итак Амвросий, конечно, не без горьких упреков Павлу, не упоминавшему прежде ни о каких чнноприятиях, изъявил согласие быть принятым по образцу еретиков второго чина. Это согласие, однако же, стоило дорого и Павлу и всему раскольническому обществу: можно решительно сказать, что с этой именно поры возникло и утвердилось в Амвросии то глубокое отвращение к расколу и раскольникам, которого даже пред самими раскольниками не скрывал он впоследствии при многих случаях, и с этого же времени стал он смотреть на свои отношения к расколу исключительно с денежной стороны, как на выгодную сделку, как на средство получать деньги с раскольников, что также с крайним прискорбием скоро замечено было всеми.

Утром 28-го числа, после всенощного бдения святителю и чудотворцу Николе, согласно принятому накануне решению, отправилась к Амвросию депутация с формальным от собора предложением – соблаговолить на присоединение к старообрядчеству посредством второго чина. Депутация состояла только из настоятеля инока Геронтия „с некоторыми отцами“; миряне же, не исключая и почетных ясских гостей, были устранены от участия в оной, как надобно думать, из опасения, как бы Амвросий даже и теперь не сказал чего-нибудь такого, чего посторонним свидетелям слышать не подобает. Амвросий встретил депутацию уже с готовым ответом и конечно не вступал теперь в длинные разглагольствия. В Соборном деянии излагается, однако же, „трогательная беседа“, которую будто бы имели с ним явившиеся в качестве депутатов от собора белокриницкие отцы. Теперь ли именно, или накануне, в объяснениях с одним только Павлом, были сказаны те слова, которые от имени Амвросия приводятся в Деянии, – во всяком случае, в этих словах нельзя не обратить внимания на два следующие, очевидно, Амвросию принадлежащие изречения. Выслушав предложение – присоединиться от мнимой ереси к мнимо-древнему православию посредством второго чина, Амвросий „обратился к Павлу веселым лицом и сказал: видно и ты Павел глупый!“ Вот и все, что, по откровенному сверх ожидания рассказу самого Павла в Соборном деянии, ответил Амвросий; но в этом кратком ответе выразилось, можно сказать, все его презрение к расколу, так как смысл ответа очевидно тот, что все раскольники, по мнению Амвросия, совершенные невежды и что был между ними один только человек, которого считал он и умным и стоящим уважения, но и тот оказался теперь не лучше других – таким же, как все прочие „глупым“... И очень понятно, что обманутый, оскорбленный Амвросий, в ответ на обидное и нелепое предложение о чиноприятии от ереси, решился сказать эту горькую правду прямо в глаза иноку Павлу при целой депутации из белокриницких отцов; одному трудно поверить, чтобы в эту тяжелую для него пору и на предложение такого рода мог он отвечать „веселым лицом“. Другое замечательное изречение Амвросия сказано им, по свидетельству Соборного деяния, в ответ на „простертую к нему трогательную“ речь. Убежденный будто бы этой речью, митрополит Амвросий, „обратясь к настоятелю с братией“, сказал: „изволяю на ваше предложение; только с тем, да будет свидетель Бог, если состоит в этом какой грех, да будет на вас, а я чист от такового“. Итак, вот чем Амвросий хотел успокоить свою совесть, согласившись, хотя и по нужде, но все-таки сознательно, на преступное дело: подражая известному примеру, и он умывает руки, клянется, что он чист от греха, и всю вину за грех слагает на других!.. А эти другие, опять, как будто стараясь именно подражать известному же примеру, охотно берут его грех на себя: „отцы с радостию на то согласовали“. Это значит: грех его на нас и на чадех наших!..

57. Торжественное принятие Амвросия в раскол
Итак, явившаяся к Амвросию утром 28 октября депутация получила от него „изволение“ на принятие от мнимой ереси в действительный раскол – по второму чину. В то же самое утро это чиноприятие и было совершено. Начали звон к обедне. Народ наполнил церковь. По прочтении часов явился и сам митрополит Амвросий, облаченный в мантию и „в достодолжном сопровождении“. Положив „начал“ и отдав поклонение народу, он прошел в алтарь и облачился в полное архиерейское облачение. За сим началось действие чиноприятия. Инок Павел в Соборном деянии описал его довольно кратко, с заметною, особенно в некоторых местах, осторожностию выражений. Приводим это описание.

„Облачившись во вся святительские облачения, вышел (митрополит) из алтаря и стал на амвоне, где приготовлены (были) два налоя рядом, – на первом для митрополита положен списанный чин проклятия ересей, с переводом на греческие литеры, а выговор слов по-русски, точно так, как напечатано в нашем Потребнике, на другом же налое положен для священника раскрытый Номоканон. Митрополит, стоя пред царскими дверьми, начал велегласно, русским языком, проклинать все ереси. По проклятии ересей принял себе во отца духовного нашего священноинока Иеронима, исповедавшись ему во святом алтаре, выполняя и прочее все, как есть законоположено во втором чине301. Окончивши же должным порядком принятие, священник отверз царские двери, возгласил к народу пристойное поздравление, объявляя достоинство митрополита“.

Нельзя не обратить внимания на то, что в этом описании инок Павел, говоря о самом важном действии совершенного над Амвросием чиноприятия, употребил общее выражение: „выполняя и прочее все, как есть законоположено во втором чине“, а не сказал прямо, что Иероним, исповедав Амвросия, помазал его, как есть законоположено во втором чине, освященным миром. Павел, очевидно с намерением избегал этого выражения; он как будто совестился назвать освященным миром то, что раскольники святотатственно выдавали за миро, и не имел духа прямо упомянуть о помазании, которое совершил над беглым митрополитом беглый поп302... С такою же осторожностию и краткостию выразился Павел и об исповеди господина митрополита во святом алтаре. Правда, в тот же самый день инок Павел предложил Иерониму подписать заранее приготовленное Свидетельство о достоинстве Амвросия, где говорится, что он, Иероним, приступив к исповеди его высокопреосвященства, „испытав тщательно глубины сердца его, обрел его во всем достойна, и его высокопреосвященство с сокрушенным сердцем и в страсе Божии истинно исповедал всю сущность православныя христианския веры“ и пр. и пр.303. Но в Соборном деянии Павел выразился о исповеди Амвросия, как мы видели, очень осторожно, – не упомянул „о тщательном испытании глубин его сердца“ и о прочем, понимая, конечно, как неудобно говорить об этом, когда есть основание усомниться даже в возможности самой исповеди Амвросия перед Иеронимом. Как мог и в самом деле Амвросий, ни слова не знавший по-русски, исповедоваться у Иеронима, ни слова не знавшего по-гречески? Какая могла быть исповедь между двумя лицами, не понимавшими друг друга? На этот именно вопрос: как Амвросий исповедовался Иерониму? – один из ближайших участников всего происходившего тогда в Белой-Кринице дал следующий откровенный ответ: „затворились они оба в алтаре на несколько минут, уповательно – посмотрели друг на друга, – тем и кончилась исповедь!“304 Вообще, все это действие Амвросиева чиноприятия, которому старообрядцы усвояют величайшее значение, каковое и должно принадлежать ему с старообрядческой точки зрения, походило скорее на некое „комедийное действо“, так что и сам раскольнический повествователь, вопреки своему обычаю и несоответственно важности дела, описал оное в самых кратких и общих выражениях, не входя в подробности...

После „глухой“ исповеди Амвросия и после мнимого помазания миром, Иероним, по сказанию Павла, „отверз царские двери и объявил достоинство митрополита“, а потом и сам митрополит „выступил чрез царские двери во всем своем святительском облачении и прием в руки трикирии и дикирии, стал благословлять народ“.

Итак чиноприятие совершилось: беглый раскольнический поп признал и „объявил“ беглого греческого митрополита в „достоинстве“, или, что тоже, в сане раскольнического архиерея, и сей последний „выступил“ перед народом, как признанный уже архипастырь раскольников, обладающий всеми принадлежащими ему правами, в силу которых и преподал своей новой пастве благословение – дикириями и трикириями...

Затем Иероним начал обедню. По окончании оной (повествует Павел) „всеобщим собором с подобающею честию и песнопением проводили митрополита до келии его“; а „все отцы и братия и многие бывшие гости приглашены были в настоятельские келии на утешение и поздравление, по поздравлении же в трапезу на обед, и весь день праздновали во славу Божию радостно“305.

В этих липованских празднествах и ликованиях сам виновник их – митрополит Амвросий не принимал участия. Прямо из церкви он прошел в свою келью, отстранив всякие поздравления, и там остался один с своими присными. Что передумал и перечувствовал он в то время, пока Липоване радостно праздновали его измену православию, – это осталось тайной его совести; но тогдашние думы и чувства Амвросия были, конечно, совсем не радостные, и к этому времени, надобно полагать, имеют ближайшее отношение следующие примечательные слова его сына: „много и много раз мой покойный родитель бранил меня за это дело, то есть за это липованское православие, и сказал мне покойник, что я буду наказан от Бога за это дело, потому что сам он не хотел переходить в липованскую ересь, если бы я не порадел Липованам“...306 Зато Липоване, по свидетельству Павла, „весь тот день праздновали светло“. Это был праздник особенно для главных деятелей по учреждению архиерейской кафедры в Белой-Кринице, – для Павла, Геронтия, Алимпия. Теперь только могли они сказать, что шестилетние неутомимые труды, так ловко и искусно, но вместе и так бессовестно веденные, не пропали даром, – что долгая, неустанная борьба с разного рода опасностями и препятствиями увенчалась вожделенным успехом, ближайшая цель, к которой они стремились, и достижение которой было особенно важно и трудно, наконец достигнута... Вообще, день этот, 28-е октября 1846 года, с которого ведет свое начало ныне существующая у раскольников иерархия, когда последовало событие, составляющее эпоху в истории раскола, должен быть отмечен в летописях раскола, как один из самых достопамятных.

58. Заботы о избрании и избрание наместника Белокриницкой митрополии
Первый Белокриницкий митрополит, возведенный в это звание посредством чиноприятия от ереси, был нужен и дорог старообрядцам собственно как первоначальник и насадитель раскольнической иерархии, как лицо, по их мнению, имущее власть поставлять других во все священные степени и поставлением нового епископа могущее обеспечить у них дальнейшее существование священства в полном, трехчинном его устройстве. Не в том состояла последняя, конечная цель учредителей иерархии, чтобы найти и приобресть епископа, а в том, чтобы при посредстве этого первого епископа иметь возможность получить другого уже из „своих христиан“, из настоящих старообрядцев, но подлежащего чиноприятию, и таким образом существование иерархии упрочить на будущее время. Эту цель учредители иерархии постоянно имели в виду. При самом начале дела об архиерейской кафедре у буковинских Липован, в важнейших относящихся к этому делу документах – в Устав Белокриницкого монастыря, в разных прошениях и промемориях, поданных австрийскому правительству, как мы видели, непременным условием учреждения кафедры они поставляли то, чтобы дарованный липованам епископ немедленно посвятил другого епископа в звании своего наместника; при заключении формальных условий с Амвросием они также непременным с его стороны обязательством поставили, чтобы он, „по прибытии в Белокриницкий монастырь, учиня церковное присоединение, неотлагательно поставил в наместники себе другого архиерея“. Понятно, что теперь, по исполнении „надлежащего чиноприятия“ над Амвросием, первою и главною их заботою было устроить избрание и поставление нового липованского епископа и вместе наместника белокриницкой митрополии.

Прежде этого, однако же, признано было необходимым учинить посвящение некоторых лиц на низшие священные степени – в диаконы и священники, ибо те и другие были необходимы для архиерейского служения, особенно же для столь торжественного, как предстоявшее рукоположение нового епископа.

На избрание первого ставленника, которого должен был посвятить Амвросий, в Белой-Кринице обратило особенное внимание: Павлу и Геронтию желательно было, чтобы эта честь досталась человеку достойному. Конечно, всего лучше и приятнее было бы предоставить честь сию кому-либо из самих белокриницких властей; но, по некоторым соображениям, найдено это неудобным. А что касается Павла и Алимпия, которые ради понесенных ими трудов и подвигов имели наибольшее право на получение всяких преимуществ и почестей, то они еще предварительно условились между собою не вступать ни на какую священную степень, дабы не возбудить подозрения, что будто бы столько всяких стараний и хлопот об учреждении старообрядческой архиерейской кафедры они употребили по своим личным расчетам, ради получения санов и с ними соединенных почестей и выгод. Приходилось таким образом выбирать ставленника из рядовой братии, – и избрание пало на инока Евфросина307. Поставление его в диаконы происходило 30-го октября, через день по совершении чиноприятия над Амвросием. Ради Евфросинова поставления Амвросий служил свою первую литургию в Белой-Кринице, как раскольнический архиерей, – и, разумеется, в высшей степени странное зрелище представляла эта архерейская служба без дьякона, с одним только священником, отправленная митрополитом-греком при липованском пении и с липованскими обрядами... Теперь, после первого ставленника, найдено было удобным произвести в первые священные степени и самого Белокриницкого настоятеля инока Геронтия: в ближайший воскресный день, 3-го ноября, Геронтий был поставлен в диаконы308, а 8-го числа, в праздник Архистратита Михаила, во священники309.

Между тем шли совещания о кандидатах на звание епископа – наместника митрополии. За отказом Павла и Алимпия проходить священные степени, первым кандидатом без всякого прекословия общесоборне назначен был Геронтий, которого инок Павел именно прочил в наместники, с надеждою скоро увидеть его и действительным митрополитом Белокриницким, что было горячим желанием и самого Геронтия; другим достойнейшим в это звание лицом из монастырского братства признан казначей – инок Нифонт310. Следовало по общепринятому правилу (Кормч. гл. 42, л. 318) назначить еще третьего кандидата, – и об нем-то главным образом происходили рассуждения у белокриницких властей. Нашелся бы конечно и третий кандидат из монастырского братства; но Павел и Геронтий опасались, как бы назначением кандидатов на архиерейство только из своей монастырской братии, притом же все из русских выходцев, не возбудить неудовольствия в липованском обществе, как бы не вызвать подозрения, что и все дело об учреждении архиерейской кафедры в Белой-Кринице они затеяли в своих личных видах и интересах. Поэтому решились, после немалых колебаний, допустить и липован к участию в выборе наместника, именно предложить им, чтобы выбрали третьего кандидата из своей собственной среды. 10-го ноября, в воскресенье, приглашены были в монастырь почетнейшие лица из белокриницкого и климоуцкого сельских обществ. В монастырской трапезе, после обычного угощения, инок Павел объяснил им, ради чего они приглашены, и предложил им избрать третьего кандидата на наместничество из своего липованского общества. Предложение это было, разумеется, очень лестно для Липован, и, не раздумывая долго, они общим голосом решили, что к этому делу всего пригоднее их старый дьяк, бывший столько лет настоятелем приходской белокриницкой церкви, Киприан Тимофеев, – ему же, говорили, как человеку вдовому и иночество принять никакого не предстоит затруднения. Для Киприана все это было неожиданностью: он смутился; начал просить увольнения, отговариваясь тем, что обязан попечениями и заботами о своем немалом семействе... Павел и Геронтий не ожидали ничего хорошего для будущности митрополии от такого кандидата на наместничество, каков был старый белокриницкий дьяк, выросший и загрубевший в липованском невежестве; но, будучи поставлены в необходимость подчиниться какому бы то ни было избранию со стороны липован, к тому же зная, что трудно между ними отыскать и человека, которому можно было бы отдать решительное предпочтение пред Киприаном Тимофеевым, а больше всего питаясь надеждою, что окончательный выбор падет не на липованского кандидата, они почли нужным предложить Киприану и с своей стороны убеждения, чтобы не противился общественному избранию. Киприан согласился311.

Окончательное избрание первого в строгом смысле раскольнического епископа из числа предназначенных трех кандидатов, как дело величайшей важности, решено было произвести посредством жребия, что значило, по мнению Павла, предоставить дело сие „указанию Божия промысла”. В тот же день 30-го ноября, как только получено было от Киприана Тимофеева согласие – быть избираемым в звание наместника. Павел в присутствии всего собрания написал на трех равной величины билетах имена каждого из кандидатов в отдельности, и затем все приглашены были в церковь, куда вскоре явился и Амвросий. Став на архиерейское место и облачившись в мантию и омофор, Амвросий принял от Павла жребии с именами предъизбранных кандидатов, свернул их все одинаковым образом, положил на блюдо, перемешал, накрыл пеленою и поставил блюдо в алтаре на престол. Иероним с иеродиаконом Евфросином отпели молебен Покрову Пресвятыя Богородицы и чудотворцу Николе. Затем Амвросий вошел царскими дверями в алтарь к престолу, вынул, не снимая пелены, один из положенных на блюдо жребиев и передал иеродиакону Евфросину – прочесть во всеуслышание начертанное на оном имя избранника. Евфросин громогласно провозгласил: „Божиею милостию избирается Киприан Тимофеев“. Последовало общее смущение. Геронтий, не только желавший, но почему-то и сильно рассчитывавший сделаться наместником Амвросия, не мог даже скрыть своего огорчения. Не меньше других поражен был и сам Киприан Тимофеев, никогда не помышлявший дотоле о епископстве. Но „избранию Божия промысла“ все должны были беспрекословно покориться312– Не знаем, какие „судьбы промысла Божия“ усматривал инок Павел в этом неожиданном избрании наместника Белокриницкой митрополии и первого в строгом смысле старообрядческого епископа; но если можно действительно находить здесь пути Провидения, так именно в том, что вопреки желанию ревнителей незаконного дела жребий достался человеку, наименее способному устроить и упрочить процветание новой раскольнической иерархии, имевшему напротив все задатки, чтобы помочь ей обнаружить свою внутреннюю несостоятельность, поддержать те распри и раздоры, которые скоро начались в ней и которыми она поядается доныне.

59. Приготовления к поставлению Кирилла в епископы
Поставление наместника пришлось по необходимости отложить на некоторое время, так как нужно было предварительно постричь Киприана в иноки и подвергнуть обязательному у старообрядцев для всякого новопостриженного шестинедельному безвыходному пребыванию в кельи. Пострижение Киприана Тимофеева в иноки происходило 16-го Ноября: при этом получил он имя Кирилла313.

Между тем, пока, новопостриженный инок Кирилл находился в затворе, Амвросий успел посвятить для Белокриницкого монастыря еще несколько ставленников. Это признано было нужным для того особенно, чтобы ко времени Кириллова рукоположения в епископы приготовить достаточное количество священных лиц, которые могли бы участвовать в этом торжественном служении, а также и Амвросий чтобы приучился к тому времени поисправнее служить с теми особенностями, каких требовали от него в Белой-Кринице. 22-го ноября поставлен во диаконы инок Иосаф314; 24-го иеродиакон Евфросин рукоположен во священники, и в тот же день инок Арсений – в диаконы315; а 6-го декабря, в день нарочито празднуемый Павлом, этот последний имел утешение видеть друга, сотрудника и евангельского отца своего, священноинока Геронтия произведенным во архимандрита: это сделано было якобы „по желанию всего монастырского общебратства“316, а главным образом в утешение Геронтию за понесенную им неудачу при избрании на епископство. Таким образом, при Амвросие образовался немалочисленный „освященный собор“, состоявший из архимандрита, двух священноиноков и двух иеродиаконов.

Будущий наместник Белокриницкой митрополии, вопреки соборным правилам (сардик. соб. пр. 11, Кормч. л. 112; первовторого соб. пр. 17, Кормч. л. 221. об.), быстро проведен был по всем священным степеням: 25-го декабря поставлен в иподиаконы и диаконы, 1-го января 1847 года – в священники, а на 6-е число того же месяца назначено было и поставление в епископы, „на паству, идеже господин митрополит определить изволит“. Приготовления к этому дню делались большие – и по церковной части, и по внешней, мирской. Нужно было устроить все так, чтобы невиданный и небывалый в старообрядчестве, притом весьма сложный, чин архиерейского поставления мог быть исполнен без замешательств, без нарушений порядка, подобающего столь важному действию. Кроме того, по случаю праздника Богоявления Господня, предположено было, в назидание и утешение не только буковинским, но и повсюду сущим старообрядцам, устроить по окончании литургии торжественное шествие на освящение воды, положенное в тот день по уставу, для чего требовалось также сделать все нужные приготовления и распоряжения. А так как ради столь великих торжеств ожидалось большое отовсюду стечение народа, то предстояла забота и о надлежащем учреждении посетителей трапезою. Притом же на этот день приглашены были и ожидались гости из чиновного мира. Незадолго перед сим в буковинском крайзамте было получено из губернии официальное извещение, что Амвросию, в ожидании окончательного решения по его просьбе о принятии в австрийское подданство, высочайше дозволено жить в Белокриницком монастыре и вступить в отправление своей должности317. По сему случаю Амвросий должен был войти в официальные сношения с местными властями, как признанное правительством одно из высших духовных лиц в Буковине, и Павел находил нужным, чтобы Амвросий сделал визиты к более значительным из областных чинов, а также пригласил их для приличного угощения к себе в митрополию. С старообрядческой, а тем паче с липованской точки зрения это общение с еретиками было, правда, делом непозволительным; но Геронтий и Павел считали необходимым исполнить эту тяжкую обязанность даже не по долгу одной вежливости, а и в видах собственной пользы, в ограждение себя на будущее время от всяких могущих встретиться неприятностей; притом же в отношении к черновицким благодетелям, которые так усердно помогали благополучному окончанию дела об иерархии, этого требовало и чувство признательности. День 6-го января, когда имели происходить такие необыкновенные торжества в Белой-Кринице, и избран был, как самый удобный, для приглашения в митрополию „высокоблагородных“ гостей318.

Приглашение было принято с удовольствием. Черновицкий областной начальник и другие чиновные лица не только сами обещались приехать целыми семействами, но просили еще позволения привезти своих приятелей и знакомых319. Итак разных „благородных“ гостей ожидалось немалое количество. Нужно было позаботиться об их помещении и о приличном для них пиршестве. Решились очистить и приготовить для гостей дом за монастырской оградой, и здесь же предложить им угощение, так как присутствие „разных религий гостей“ за трапезою, вместе с „древлеправославными христианами“, признано было неудобным, из опасения – „дабы неких ревнителей сим не соблазнить“. К 6-му января гостей в Белую-Криницу съехалось действительно очень много: кроме разных чиновных лиц, было „более пятидесяти человек благородных помещиков, с супругами и взрослыми детьми“. По распоряжению областного начальника, желавшего оказать особенное внимание Амвросию, была приведена из думении воинская команда для наблюдения за внешним порядком при церемониях, и привезено несколько пушек малого калибра, чтобы стрелять при поставлении епископа и при освящении воды. Но это последнее намерение было уже так противно липованским обычаям, что инок Павел обратился к благодетельному начальству с усерднейшею просьбою – не производить пушечной пальбы при священнодействиях: „ибо (говорил он) по нашему обряду неприлично и даже грешно в столь важный час святого действия волновать слухи благоговейных христиан пустыми звуками“320. Просьба его, разумеется, была уважена, и пушечные выстрелы назначено производить во время обеда.

60. Поставление Кирилла в епископы и торжество Богоявленского водосвящения
По свидетельству очевидцев порядок при поставлении первого липованского епископа, тщательно изученный пред этим всеми участвовавшими лицами, не был нарушен никаким особенно выдающимся неблагоприличием, хотя сам Кирилл, так быстро превращенный из сельского дьяка в епископы, не смотря на свои златотканые архиерейские одежды, многим даже из зрителей липованского закона казался слишком мало похожим на епископа. Но при этом были допущены некоторые отступления от правил, достойные упоминания.

1) Поставление Кирилла в епископы совершено одним только епископом, тогда как первое апостольское, а вслед за ним и соборные правила (первого всел. пр. 4, Кормч. л. 34 об.; Карфаген. 49, Кормч. л. 136) требуют, чтобы, по крайней мере, три или два епископа поставляли епископа. Это обстоятельство инок Павел предусмотрел заранее и принял надлежащие меры, чтобы ослабить его значение в глазах старообрядцев. Еще в Устав Белокриницкого монастыря внес он замечание, что „по древле во святых отцах сбывшимся примерам, нужного ради случая, незазорно может и един епископ поставить другого“321. В статье же: Что есть всеобдержность и что благословный случай? – указал потом и самые эти „во святых отцах сбывшиеся примеры“, когда „нужного ради случая“ „один епископ невозбранно поставлял епископа“, – именно примеры священномученика Автонома и блаженного Федима. Эти указания Павел находил достаточными для устранения всяких между старообрядцами сомнений относительно законности архиерейского поставления, совершаемого нужды ради и одним епископом. Действительно, старообрядцы, как заграничные, так и русские, не выразили сомнения относительно поставления Кирилла, нужды ради, одним только Амвросием322. Но Павел и все старообрядцы опустили из внимания, что если в частных случаях епископ, находившийся притом в общении с другими православными епископами, поставлял нужды ради и единолично епископа, то никогда не было в церкви Христовой и никакие правила не предвидели и не могли предвидеть такой всеобщей нужды, в какой находилось старообрядчество, то есть, чтобы во всей церкви существовал один только православный епископ и не существовало другого, который мог бы, или по нужде не мог, содействовать ему в рукоположении нового епископа. Прекращение архиерейства и мнимое восстановление его архиереем, пришедшим (по понятию раскольников) от ереси, чрез единоличное поставление другого архиерея – это именно и есть очевиднейшее доказательство того, что общество старообрядцев не составляет церкви Христовой. Только сам Христос, Архиерей Великий, прошедший небеса, Един поставил Апостолов и тем положил начало священной иерархии в церкви своей. Амвросий святотатственно уподобился Христу: потому и иерархия его справедливо должна быть названа иерархиею от Амвросия, а не от Христа.

2) При наречении и поставлении Кирилла требовалось объявить, на епископию какого именно града он нарекается и поставляется, – и непременно града, притом не малолюдного и жители которого принять его готовы, а не селения, или какой-либо веси, так как правила воспрещают поставлять епископов даже для городов малолюдных (сардик. соб. пр. 7, Кормч. л. 110 об.)323. Выбрать епархиальный город для Кирилла было не легко. В Буковине не имелось ни одного города, заселенного старообрядцами, – Климоуцы, Мехидра, Лукавец, даже самые Соколинцы – все это селения, а но города; с другой стороны, назначить город, не населенный липованами, или город и старообрядческий, но не в австрийских владениях, было бы противно изданному 6 (18) сентября 1844 года императорскому декрету о дозволении липованам иметь в Белокриницком монастыре своего епископа, власть которого здесь прямо ограничена пределами одних только липованских селений Буковины, так что поставлять кого-либо в священные степени для мест, не заселенных липованами, или для старообрядцев, живущих вне австрийской империи, по смыслу этого декрета, он не имел права. Достанься жребий не Кириллу, а Геронтию, или Нифонту, белокриницкие распорядители не затруднились бы ни церковными правилами, ни тем паче императорским декретом, – назвали бы наместника либо епископом какого-нибудь из липованских селений, с правами градского епископа, либо епископом одного из ближайших молдавских городов, обитаемых раскольниками, известными притом своею расположенностию в пользу новоучреждаемой иерархии, напр. Боташанским, Фурмосским, Васлуйским... Но для Кирилла, избрание которого в наместники по многим причинам крайне неприятно Павлу с Геронтием, и которого, не смотря на то, что избрание сие, как выражался сам же Павел, устроилось Божиим промыслом, они предполагали, при первой возможности, под благовидным предлогом, выпроводить из митрополии в его собственную епархию, – для него, с этою именно целию, они выбрали епархиальный город подальше от Белой-Криницы, именно же Майнос, – одно из самых отдаленных и заброшенных некрасовских селений в Турции, собственною властию переименовав это селение в город, хотя надобно заметить, жители Майноса, не имели притом и расположения к принятию Белокриницкого священства324. И вот Амвросий действительно поставляет Кирилла „епископом богоспасаемого града Майноса325. Таким образом, и в самом назначении кафедры первому в строгом смысле раскольническому епископу, при поставлении его в этот сан, допущено было, и притом с хитрым намерением, отступление от церковных правил и нарушение императорского декрета. На это последнее отступление должны были бы всего скорее обратить внимание находившиеся при поставлении Кирилла черновицкие гражданские власти, обязанные наблюдать за исполнением императорских указов; но они или не могли, или не хотели обратить внимания на это. Притом же в официальном уведомлении от Амвросия крайзамту о поставлении Кирилла в епископы Майнос упомянут не был, да и вообще о епархии Кирилловой не говорилось ни слова, а сказано только, что новому епископу Амвросий назначил пребывание в белокриницком монастыре326.

3) Согласно соборному правилу (карфаген. пр. 90, Кормч. л. 184) и древнему церковному обычаю, новопоставленному епископу Кириллу, немедленно по поставлении, достоверного ради свидетельства о действительности его сана, или, по выражению Павла, „во утверждение его высокого архиерейского достоинства и в знамение духовного правления“327, надлежало вручить ставленую грамоту, „подписанную рукою поставльшего и епископа“. Хорошо понимая значение этого акта и приняв во внимание то обстоятельство, что ставленая грамота первого липованского епископа должна будет служить на будущее время образцом, или постоянной формой для таких же грамот всем новым раскольническим епископам, инок Павел занялся ее составлением и труд сей исполнил со свойственным ему тщанием, очевидно, руководясь при этом ставленою грамотою Амвросия. Но Павел тем и ограничился, что составил грамоту; представить же ее своевременно Амвросию для подписания и вручения Кириллу, как надобно полагать, опять-таки из не расположенности к этому последнему, Павел и Геронтий не рассудили, а признали за лучшее отложить подписание грамоты до будущего времени; время же мало-помалу продлилось до самого удаления Амвросия из Белой-Криницы, когда в свою очередь сам Амвросий не захотел уже ее подписывать328). Таким образом, Кирилл навсегда остался без ставленой грамоты, – и это была новая неправильность, допущенная при его произведении в епископы.

Указанные отступления от правил и императорских декретов были ведомы только Павлу и Геронтию с их ближайшими товарищами; говорить же об них кому-либо из старообрядцев и вообще людей, не посвященных в белокриницкие секреты, Павел, как само собою понятно, остерегался, – он избегал даже всяких случаев, которые могли бы наводить на беседу о том, все ли в порядке, законно и по чину исполнено было при поставлении первого старообрядческого епископа. Поэтому-то, конечно, и в письме к московским благоприятелям о поставлении Кирилла в епископы Павел нашел неудобным входить в подробное описание самого чина поставления: „о внутрьцерковном чиносовершении невместимо здесь пояснять“, – писал он329. Зато со всеми подробностями изложено было в этом письме все, „вне церкви происходившее“, т. е. церемония Богоявленского водоосвящения и устроенное затем пиршество. Приведем из этого Павлова сказания некоторые подробности о торжествах, происходивших в Белой-Кринице 6-го января 1847 года.

,По совершении архиерейского хиротонисания и божественной литургии, великолепно шли из церкви со всем освященным собором митрополит, новопоставленный архиерей и архимандрит, и с ними по чину и прочие священнослужители, – все в блестящих златотканых облачениях и множество в полном чину иноков и православного народа... Достигши пространной площади среди села, где уготовано место быть водоосвящению, устроились с иконами по надлежащему чину, и совершилось водоосвящение великолепно, и все происходило благочинно, тихо и стройно“...

Так как довольно продолжительные молитвы при освящении воды в день Богоявления, читаемые вслух, не были переложены на греческие буквы и во всяком случае Амвросию прочесть их по-славянски было очень трудно, то обязанность эту возложили на ново поставленного наместника; сам же Амвросий прочел только положенное Евангелие, как известно, очень краткое, – и прочел, разумеется, по-славянски. Утомленный длинною службою, а также по причине довольно холодной погоды, Амвросий предоставил уже одному Кириллу сопровождать торжественное крестное шествие обратно в монастырь; сам же возвратился домой в нарочно приготовленных для него санях.

„По окончании всего происшествия ново поставленный архиерей провожаем был из церкви до его кельи великолепным тем чином, как и митрополит поскольку первый день был его поставления...330 Потом благочинно собрались на обед. Посадивши братию за общую братскую трапезу, сами все трое – митрополит, новый архиерей и архимандрит пошли на гостиный двор монастырский, расположенный между ограды и сельской улицы, где приготовлен был обед для всех приходящих разных религий гостей. Потом сели все трое рядом на прилично убранные места: митрополит в средине, архиерей с правой стороны, архимандрит с левой. Также и всем прочим гостям повелел митрополит садиться по своим местам и во здравие ясти и пити предлагаемая. Гости пили вино и громогласно пели бесчисленно: виват! виват! многая лета! – всем по имени и по чину их обыкновения; а на дворе при всяком обще гласном восклицании подавали сигнал и палили из пушек. Этот обед продолжался и от полудня до вечера и до огня. И наконец, гости с неизъяснимым удовольствием и великою благодарностью отправились восвояси с миром“.

Письмо, излагавшее так подробно белокриницкие торжества по случаю Кириллова поставления в епископы, заключено было следующими примечательными словами, в которых ясно обнаружилось, как смотрели на это событие учредители Белокриницкой иерархии:

„Итак мы свое, из давних лет сердечно желаемое благо устроение в дело произвели, и теперь остается нам, с упованием на всемогущий промысл Божий, в смирении, мире и любви о Христе жити, восхваления и благодарения за все, иже в Троице единому, Богу и всех Создателю непрестанно приносить и о самодержавнейшем великом государе царе нашем Фердинанде и о всем мире Бога молить во вся дни живота нашего“.

Учредители белокриницкой иерархии теперь действительно могли сказать уже с полной уверенностью, что наконец из давних лет ими сердечно желаемое дело приведено в совершение, и то, что было главною, последнею целию их многолетних неустанных трудов, вполне достигнуто: с поставлением первого, в строгом смысле раскольнического епископа, новоизобретенная ими „древлеправославная“ иерархия получила не только действительное бытие, но и прочное, как они надеялись, обеспечение для своего дальнейшего существования. Теперь, казалось им, остается только в мире и тишине пользоваться плодами прежних подвигов, услаждаться созерцанием старообрядчества, беззавистно и неоскудно снабдеваемого „священством“ от собственных „древлеправославных“ епископов. Время показало, и очень скоро, несбыточность их надежд. Это „священство“, так незаконно, в противность священному и святоотеческому писанию, в попрание церковных правил, с помощью лжи и обманов, учрежденное несколькими предприимчивыми раскольническими иноками, не замедлило обнаружить свою незаконность и лживость разными, возникшими в нем настроениями, беспорядками, раздорами и всякою злою вещию...

Приложение.