Аскетический трактат о музыке

Эпиграф: Ревнуя о своём спасении, не будем якоже конь и меск, им же несть разума, но будем мудры и рассудительны в своём течении и в делании своем. (См. Пс. 31:9, Рим.10:2, Мф.10:16, 2Петр.1:5)


О МУЗЫКЕ
 
К инокине Исидоре (по письмам о. Иоанна Крестьянкина).
 
1. Чтобы соблазн перестал быть соблазном и искушением, совершенно необходимы две вещи: благое произволение души и содействующая ей помощь Божественной благодати, т.е. требуется, чтобы человек сам, непременно сам пришёл к осознанию, что совершаемое им есть «грех, мешающий приблизиться к богу» (1:с.167), чтобы затем сам поставил для себя как закон жизни и смерти: Господи, я вижу свой грех и имею решимость никогда более не согрешать в этом, ибо оно противно Твоей Святой воле, но навык силён, а собственная моя воля истощена в делании беззаконий, в жительстве по страстям мiра, в порочном угождении похотям плоти и гордости своей души. Посему, молю Тебя, – ибо только Ты Сам, Ты один ведаешь нужное и полезное  для моего душевного спасения, –  дай мне разум, видеть сети лукавого врага, и силы, дабы устоять мне пред соблазном, влекущим мою немощь к наслаждениям греховным, и укротить возгорания пламени гневливой моей самости. (Конечно, говоря: «человек сам, непременно сам…», – мы не забываем слов Апостола: «Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению, Филипп.2:13», помним, что падший разум утратил способность к благомыслию (здравомыслию, доброму помышлению, благонамеренности), ничего не умеет уже помыслить доброго и богоугодного и что, как учат святые отцы, есть только три источника помысла: плоть, ангел и бесы, а свт. Игнатий поясняет, что добро по рассуждению человеческого, плотского ума, и добро по разуму Божественному – это не просто не одно и то же, но чаще всего и прямо противоположное.)   
 
2. «Человек может делать любую работу и спасаться этим или погибать. Жить для Бога, ради Бога и во славу Божию – спасение и истинный смысл жизни (1:с.49)», т.е. «жизни учит сама жизнь», и всё, что нам в этой жизни дано и позволено, мы по собственному произволению используем во благо своему спасению или на погибель своей души, а сами вещи и дела этого мiра, за исключением свершено ничтожного их числа (напр., защита отечества – священная обязанность, но убийство при этом, –  хотя и врага, хотя и во спасение себя, ближнего и своей страны – остаётся убийством, беззаконие остаётся беззаконием, грех против заповеди не находит оправдания в благом намерении и никогда не может стать деянием добродетели), ни хороши, ни плохи, ни добры и ни злы, но таковыми их делает наша, устремлённая на зло или на благо, воля. 
 
3. Музыку и пение о. Иоанн упоминает в своих письмах пять раз. И это можно назвать пятью степенями духовной градации отношений души со сферой музыкальной гармонии, применительно к вышеназванному критерию, номинирующему во всякой вещи, как средстве спасения или причине ко греху, два её полярных статуса взаимодействия со спасающейся словесной ипостасью: всё нам дано ко спасению [первый], но всё в нашей воле обратить себе же в погибель [второй]. Возможны и существуют иные классификации [Прим. 1], ибо, в соответствии с трёхсложностью нашей собственной природы, имеют место и три основных подхода (метода) к данному вопросу, и каждая из частей нашего состава предлагает себя назначить в мерило истины: тело чувственное требует эстетику наслаждений сделать путём познания Божественного Всеблаженства, разумная душа в интеллектуальной этике видит спасительное приближение к Истине, а духовный ум восходит на небо по лествице постепенного отрешения от (всех и всяческих) восприятий и суждений, возводя с собой туда же и слепоту первого (тела), и подслеповатость второй (души). Каждый исследователь волен в предмете своего изучения сам [назначать приоритеты,] определять примат и иерархию составляющих его сфер и специфическое их значение в зависимости от интересов и целей своего исследования (но, конечно, не по существу состава и внутренних взаимосвязей самого предмета). Мы, дабы избежать соблазна своеволия и высокоумия, возьмём за порядок нашего рассмотрения те пять параметров космической синергии разумного существа со звуковой гармонией, которые выделил о. Иоанн в духовных наставлениях своей заочной пастве. Эти пять состояний взаимодействия сознательно спасающейся  и, вообще, всякой спасаемой Богом ипостаси с музыкальной сферой суть сии: рок-артист, рок-фанат, адепт классики в соответствующей степени посвящения (слушатель или исполнитель-сочинитель), певчий (церковный; о слушателях церковного пения говорить не корректно, ибо, по нашему разумению, кощунственно само такое отношение к богослужению, чем только и может по существу являться церковное молитвенное пение, а о сочинителях говорить не приходится, ибо в подлинном и единственно истинном смысле автором духовных песнопений может быть назван лишь Святый Дух, благодатью Которого, как и в иконописании и в других отраслях церковного искусства, действуют очищаемые и освящаемые Им избранные Его из подвизающихся). Мы не включаем сюда попсу, фольклор и прочие жанры чувсвенной музыки, ибо считаем, что рок есть предел и логическое завершение их развития. Попсой мы будем в дальнейшем именовать весь «правый» фланг жанровой музыки в интервале от идеологизированного поп-рока до чистой (не адаптированной во всевозможных поп- и рок- версиях) классики, а не одну лишь песенно-развлекательную эстраду.
 
4. 1-я, низшая ступень (мы исключаем здесь служителей зла, сознательно извращающих всякое дарованное нам от Бога благо в орудие греха и оружие бесовское): Рокерство, рок-жизнь. Рок (а тем более hard & heavy), как наиболее экспрессивный, напряжённо-чувственный и театрализованный жанр массовой музыкальной продукции и актёрской деятельности, апеллирует к незрелой и неустойчивой психике молодой, – гормонально, эмоционально и социально нестабильной, – аудитории, либо нравственно и эстетически инфантильной части публики, вообще имеющей какой-либо интерес к музыкальному искусству, предлагая товар, соответствующий уровню грубости и нетребовательности спроса: романтизированная плотская похоть и агрессия, т.е. свиное корыто со смесью отрубей и помоев, корма, питающего пороки тела и греховные склонности души. Поскольку, как известно, грех говорящего многократно превосходит погрешность слушающего (ибо можно невнимательно слушать, но не говорить, и, главное, «от избытка сердца говорят уста», и не можем «говорить доброе, будучи злы», Мф.13:34.), то и качество осквернённости греховными страстями для рок-артиста имеет совсем иную степень, чем для слушателя, ибо профессиональные деструктивные искушения первого усугубляются разлиянием моря соблазнов блуда, славы, сребролюбия и проч. Кроме того, интенсивное укоренение и коснение в пороке обусловлены именно профессиональной необходимостью регулярного погружений в страстные состояния, переживаемые с предельной подлинностью ради актёрского куража, ради пробуждения ответной реакции в публике. В то же время, для аморфной психики незрелого слушателя, может быть, более опасны не единичные мощные впечатления, налагаемые на его tabula rasa в живой эмпатии, в актуальном соучастии концертных залов и стадионов, но то перманентное углубление и усугубление воспринятого душой клейма, которому подвергает себя неофит в последующих систематических прослушиваниях и просмотрах концертных и студийных записей своих рок-кумиров, и которое приводит к возникновению и развитию наркотической зависимости, порабощающей и угнетающей ростки воли посредством высоких технологий и высококачественных дешёвых индивидуальных устройств звуковоспроизведения, при  бесконтрольном и неумеренном их использовании – меломания, не как безобидное увлечение, но как болезнь, как маниакальная привязанность и психическое отклонение растущей души.
 
Для рок-артиста, даже прекратившего свою проф. деятельность, синдром рокера не может быть изжит легко, быстро и окончательно, именно из-за сопутствующих этому образу жизни страстных навыков и дурных привычек, прямо или скрыто провоцирующих тяжелые грехи и падения (алкоголь, наркотики, блуд, суицидно-депрессивные состояния), а в постсценический период его жизненной активности многократно усиливающих свои искушения в том вакууме, который образуется в психическом пространстве изъятием души из усвоившегося ей ритма и структуры деятельности и удовлетворения эмоциональных потребностей. (Впрочем, образ жизни и пороки богемы вряд ли имеют принципиальные отличия в разные эпохи язычески растленного существования отвергающихся Истины человеков, будь то Рим времён Нерона, Париж Людовика ХIV, Бодлера или Миллера, Британия и Штаты Pete Townshend’а с ‘Doors’, Хаксли, Раджниша и хиппи, или новые времена с их ряжеными рок-монстрами и лубочными маргиналами, сменившими тяжёлую наркоту и рискованный группенсекс на респектабельного врача и утончённую заботу о собственном здоровье по демоническим методикам Дориана Грея). В соответствующей степени редукции такая же психическая деформация постигает и акцептировавшую рок-культуру душу, требующую, при осознании своей болезни, сообразное полученной язве покаянное врачевание. То, что относится к девству по плоти, может быть распространено и на прочие добродетели души и на противоположные им пороки: там, где действовала какая-либо страсть, навсегда остается рубец, печатлеющий утраченную душой невинность и бывающий знаком неистребимой навек угрозы возвращения изгнанного беса, опасности рецидива подлеченной проказы.
 
Принципиальная разница рока и попсы состоит не в жанровой специфике, а именно в том, что рок – это идеология, в своём маргинальном модусе исповедующая и практикующая  абсолютный нигилизм, анархию, деструкцию, бескомпромиссно антисоциальный образ жизни, отвергающий любые ценности и нормы поведения законопослушного обывателя, которому рок предлагает себя в широком спектре адаптированных вариантов, во всех степенях и формах позлащённой и подслащённой смертельно ядовитой пилюли, смыкаясь в верхнем своём пределе с тяготеющими к року видами попсы. Итак, рок, как антипроповедь Евангелия, как религия неоязычества, как культ чувственности и совершенной свободы греха есть, конечно же, по своей небрежно прикрытой или нагло обнажаемой сути подлинный сатанизм [Прим.2]. И, как таковой, быть может, лишь только истинно боголюбивой и до конца отрекшейся мiра и предавшей себя на служение Господу душе, имеющей неукоризненное в совести дерзновение сказать со Христом Иисусом: «Идет князь мiра сего и во Мне не имеет ничего, Ин.14:30.» и с этим заразным струпом греховной порчи соприкоснувшейся, – бессилен причинить ущерб, ибо сия отражает всякое оружие лукавого врага щитом и доспехом покрова Божией благодати, содержа –  во смирении сердца и не прельщении ума –  непреклонной к тленным соблазнам вещей мiра свою волю (Не следует думать, что мы тут утрируем значение вопроса или драматизируем ситуацию, ибо ныне рокеров благословляют на их «подвиги» известные духовники, а особо выдающихся сам Первоиерарх нашей Церкви жалует орденом Апостола Андрея. Мы никого не судим и отнюдь не иронизируем, но наша позиция не позволяет нам лояльно принимать такие явления и действия.). Попса же есть всего лишь меняющий по времени и месту свой наряд эскорт души, образ прехождения её чрез море страстей своего смертного существования. Но даже и эта спутница возбранена Христову воину, хотящему побеждать, а не бить во тщете воздух, ибо расслабляет дух соискателя имени и славы сынов Царства обаянием чувственной сласти, погружающим Одиссея духа в сон греховной вещественности и плотской неги. Итак, по нашему суждению мнить себя христианином и служить на деле сатане в образе рокера-артиста, хотя бы и провозглашающего в своем искусстве ценности Истинной религии и любовь с миром ко всей сущей твари, есть низшая степень духовного неведения, граничащая с демонической одержимостью. Имею же и уверенность, что это самое, а не иное, говорит и о. Иоанн (впрочем, несоизмеримо проще, яснее и короче) в своём письме к отцу А. (1:с.169-171).   
 
5. 2-я, мало, чем отличная, ступень и ипостась душевной погибели – рок-фанат, достигший в своём растлении психологической зависимости от низкочастотного раздражителя чувственного удовольствия своей телесной дебелости и духовного осквернения идолопоклонством, культом (поклонением) своих рок-кумиров. Наше трёхсложное сопряжение всегда определяется состоянием своей наиболее склонной к греху части, т.е. степенью плотской овеществлённости, дебелости, грубости чувственно направленной деятельности тела (речь, конечно, идёт о том, что подконтрольно сознательным волеустремлениям), ибо, как говорит авва Исайя, в совершаемом восхождении немощный идёт впереди сильных, дабы по нему выравнивали шаг все идущие, и брат, отстав, не сбился бы с верного пути (Слово 4,1.). Отсюда очевидно, что ни интеллектуальные, ни духовные запросы души, погружаемой в чувственное бытие не могут превосходить уровня её плотского жительства (что, впрочем, не имеет обратной силы, т.е. живущие рассудочно или духовно всегда подвержены опасности ниспасть в узилище плотских похотей и телесных страстей), т.е. религиозно-нравственный уровень сознания, соответствующий плотскому жительству (в терминологии Нила Мироточивого –  «псилафизм», плотское мудрование, похотение чувственной сласти), не может подняться над состоянием рабства и животного страха телесных страданий и лишений вещественных (и это не противоречит слову Исаака Сирина о том, что «благодать предваряет в уме, но замедляет в чувстве», ибо сие сказано не просто о подвижниках, но о хранящих напряжение высокой жизни). Поэтому покаяние псилафистического существа совершается не иначе, как посредством наказаний за действия и поступки греховные и поощрений за деяния и намерения благие, т.е. вразумляемая Богом душа через опыт болезней и телесных мучений приходит к началам рассуждения добра и зла, не в произвольном делании Заповедей познавая истинное своё благо, но, как бессловесная тварь в руках опытного дрессировщика, на уровне условных рефлексов усваивая азы нравственной жизни, разумно текущей в русле Божественных велений.
 
Сей длинный и неудобочитаемый период не суть отвлеченный теоретический дискурс, но попытка выявления причин, подспудно приводящих rock-fan’а к плачевным последствиям, к вкушению горьких плодов свободы творения неразумной воли плотской (бессловесной) части собственного естества, собираемых в хранилища души как дурной, трудно изживаемый, регулярно побуждающий и влекущий ко греху навык. Рок как жизненное кредо вынуждает субтильную психику подростка, извечно конфликтующего со всем мiром (Младость печальна: / Наг мiръ, имже чает жить / Чуждый ему дух. - Брат А.), принимать соблазн древнего змия, сулящего сей духовной пустоте (юной душе) обретение лица, и блаженную жизнь, и совершенную свободу бога в некоем подобии посвящения, в металле, чёрной коже, и оттопыренных пальцах личины рокера как символа и униформы тайной ложи Мастера этой фабрики страха, страданий и смерти. Но пустота приобретает форму тестостерона и адреналина, гипертрофированных инфразвуком и диэтиламидом лизергиновой кислоты, и это не-сущее чудовище начинает поглощать беспомощное, бессильное и невежественное существо, в греховном омрачении внявшее гибельной лжи падшего духа и променявшее труд и терпение подлинной жизни на иллюзию власти, силы, даровых наслаждений, свободы и бесплатного сыра для всех мышей без Кота и мышеловки. Анархия существования погружает в хаос и абсурд внутренний космос индивида, ещё даже и не успевшего задаться вопросом, в чём заключена разница между особью разумной природы и человеческой личностью. Деформация психики как рефлектора, обращённого в мiр становления своей сущностной основы, своей «вещи бессмертной», превращает душу в королевство кривых зеркал, в Комнату Смеха, по лабиринтам которой снуют бестелесные сущности с безобразными рылами и Тень Мастера приводит в действие механизм беспорядочного изменения пространства и декораций просцениума безумных и бессмысленных фантасмагорий, умноженных подобием движения, угасающего в изогнутых безднах и бессчётных изломах отражающих стен этой дурной бесконечности, этой вечной, не имеющей выхода темницы заблудшего человечьего духа. Душа, вместо предназначенного ей блаженного бытия бесконечной зеркальной сферы, в центре которой сияет Вечное Солнце Правды, пронизывая Своими лучами Своё отражение и сливаясь с ним во едино Своим светом, обращается силой собственной псилафистической воли в энтропийный «термос» для солнечного зайчика своего ума, этого мысленного духа и Божественной струи, сродством которого к своему Создателю открывается всякой человеческой ипостаси вход в царство благодати, сыновство Безначальному Отцу и братство Его Превечному Слову. Затворив несуществующие двери зеркальной камеры, злой Кукловод устрашает уловленную в тенёта его лжи, одурманенную страстью и ядом греховных сластей голую (psilos) и аморфную психею (psyche), открывая ей смысл ею содеянного, живописуя непрощаемое зло её беззаконий, неисходную глубину её падения, необратимое растление её натуры (physis), неприглядную наготу её существа, навечно лишившегося световидных одеяний Божественной благодати, всячески тщась усугубить старый обман новым, влача несчастную по ослизлым и смрадным ступеням своей лжи в подвалы страха, узилища уныния и казематы отчаяния, дабы, отняв последнюю надежду, подтолкнуть свою добычу к последнему богохульному акту произвольного лишения себя жизни или наваждением мучительных помыслов разрушить её рассудок, отсекая ей путь покаянного примирения с Богом, либо, запутав и озлобив, исторгнуть из отчаянного сердца анафему на своего Создателя и сотворить свою жертву подобным себе богоборным демоном, осознанно исповедующим зло целью своих действий.
 
Се, роковые последствия невежества, бездумного увлечения роком как культом необузданной свободы угождения похотям плоти, чувственного произвола, безрассудной дружбы с мiром, «лежащим во зле», дружбы, делающей человека врагом Богу и собственной своей вечной и бессмертной душе. Итак, вот начертание пути рок-фаната, принявшего кодекс рокера к последовательному исполнению собственной жизнью, и се синагога сатаны не меньшая, чем сам олтарь его вождей и учителей, верных слуг и рабов отца их и всякой лжи, диавола. И если кто-то скажет, что мы сгустили краски, описывая какие-то маргинальные казусы, в общем и целом вполне приемлемого и общественно безопасного явления, то мы можем ответить, что сей род лояльности есть плод духовного невежества, порождённого секуляризацией и протестантским богословием (исчадием ренессансного гуманизма), ныне являющего себя как смешение понятий и критериев духовно-нравственного и социально-морального поведения и действий индивида, который и сам уже утратил свою ценность как бессмертного, предназначенного к блаженной вечности существа, но рассматривается лишь как самодовлеющий феномен временного существования, смысл которого считают неприличным искать вне пресловутого «здесь и сейчас», понятого в духе языческого гедонизма (да ещё под знаком «liberte, egalite, fraternite), а отнюдь не в разуме Истины, взыскующей от души перманентного трезвения ради богоприемной чистоты ума и сердца спасающейся во времени ипостаси спасённого уже Богом в вечности человеческого естества, всецелого Адама. Имеющий разум, да вникнет в суть Павловых слов о необходимости быть святыми и духом, и душой и телом, «благочинно и непрестанно служа Господу без развлечения», 1Кор.7:34-35. [Прим.3]
 
6. Рассмотрим же и адептов классического звучания, почитающих свой интерес и занятия если и не полезными для души в буквальном смысле, то уж, несомненно, безвредными (благословными). Нам представляется, что гармонизация звуков в композициях классического вида есть cognitio rerum (познание вещей), сродное по своей сути математическому постижению законов мiроздания или проникновению в действие естеств и порядков бытия в формализованном исследовании физика-теоретика. У каждого человеческого существа свой дар от Бога и каждому предложено этим даром послужить Создателю ради любви к Нему и для своего спасения. Но ведь и лукавому врагу попущено Промыслом творить претыкания в пути душе, устремившейся к вечному блаженству, и как часто «начинания, вознесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действий». И это слова всего лишь человеческие (Шекспир), но вникнем же и в то, что изрекли уста Самого Господа: «Как вы можете веровать, когда друг от друга принимаете славу, а славы, которая от единого Бога не ищите? Ин.5:44», и разве не сети мiрской славы разложил диавол при стези приявших великие таланты. И как удержать свиней гордости и псов тщеславия душе, идущей среди соблазнов ко греху под сенью всех страстей этой долины смерти, во зле пороков лежащего мiра?
 
Далее, мы уже говорили, что сочинение, светское исполнение и слушание  музыкальных произведений, использующих богослужебные тексты нас приводит в полнейшее недоумение, ибо это низведение молитвенного духа в сферу эстетики настойчиво ассоциируется с избитостью (тривиальностью) о заколачивании гвоздей микроскопом, что, конечно же, является куда меньшим преступлением, чем его духовный аналог. Древние подвижники отвергают всякое развлечение и чувственное услаждение слуха инструментальной музыкой или пением. И это не просто пожелание рекомендательного характера, но поименованный грех, включавшийся прежде требником в вопросы, от лица Церкви предлагаемые священником кающимся на исповеди: «слушал ли гусельников, или пел еси песни бесовские, или слушал поющих?». Ныне же многие известные духовники, среди которых и прославленные Церковью [Прим.4; Доп.2], позволяют быть слушателями и даже рекомендуют своим чадам заниматься классикой и в качестве музыкантов.
 
(В книжке «На горах Кавказа» схимонаха Илариона (Домрачёва), описан случай искушения одного безмолвника, когда ему несколько месяцев бес не давал молиться, «исполняя» в его уме концерты из симфонической музыки, причём подвижник был из людей простого звания, никогда в филармонии не бывал и до сего наваждения с классической музыкой знаком не был. Кроме того, нам самим знакомо лицо, доведённое демонами до умопомрачения, и одним из искушений сей души было физическое наслаждение, граничащее с блаженством, сверхчувственно вкушаемое от исполняемых бесами сюит небесного звучания, причём и эта страдалица не имеет специального музыкального образования.)
 
В том, что всякая музыка, и классика – не исключение, может иметь и по большей части имеет страстный характер, не сомневались даже приверженцы классического жанра, современные его создателям. Не только благочестивые люди, ведущие воздержанную жизнь, но искушённый в искусстве порочных развлечений свет признавал, что таким «допингом», как музыка Вагнера необходимо пользоваться с большой осторожностью, так как она может возбуждать очень сильные эмоции (известно, что обморок в опере от эмоциональной передозировки не был в свое время редким явлением). Позаимствуем же у еп. Варнавы и цитату, взятую им из энциклопедии Фукса: «Опера – сконцентрированная чувственность. Каждое слово, каждый звук, каждый ритм, каждая линия, каждое красочное пятно – всё в ней насыщено чувственностью, эротикой. Её содержанием является исключительно чувственность, эротика, любовь, сведённая на сладострастие. Вокруг сладострастной любви вертится основная мысль сюжета, ею напоена любая ария, которая поётся, и ничего, кроме сладострастной любви не символизируют тысяча изворотов и арабесок балета. Другими словами: всё в ней сконцентрированная обнажённость, физически – в костюме и движениях, духовно – в диалоге. Она не второстепенная в ней черта, а единственная сознательная цель. Не простая случайность поэтому, что во всех классических операх балет играет такую большую роль. Балет – просто неотделим от оперы, так как в нём чувственность линий и движений находит своё утончённейшее выражение». (Кольми паче наша ниже всех пределов опошлившаяся попса, и если свирель и гусли – орудия соблазна бесовской страсти, то нынешняя электроника, не орган ли самого изобретателя греха?) «Не люби игры, да не обрящешися тамо с бесовскими слугами», – таково строгое суждение митрополита Даниила, созвучное слову апостола: «Не любите мiра, ни того, что в мiре: кто любит мiр, в том нет любви Отчей, 1Ин.2:15». Если душа «просвещена благодатью, то красоту видит в одном, духовном; если же нет, ослеплена страстями, то видит её в другом, страстном», – говорит всё тот же еп. Варнава, а значит, – «демонический характер носит и музыка», сочиняемая страстным человеком, ибо сказано: «По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы? Лк.7:16». Впрочем, и без длинных рассуждений ясно, что у человека, отрешившегося от мiрских дел и очистившегося (или очищающего себя) от страстей, отсутствуют побудительные причины вновь начинать работать мiру и князю его, сочиняя чувственную музыку или занимаясь беллетристикой, мiрской живописью и прочим товаром фабрики блуда и гордости. Если же и ощутит в себе таковой позыв, то это бывает для него симптомом рецидива страстной болезни и знаком усугубить труды покаяния.
 
Вся древнерусская литература, и Церковная, и светская, однозначно выносит обвинительный вердикт: музыка – дело бесовское. Не самоё только развлечение осуждая как идолопоклонство: «Сопели, гусли собирают около себя студныя бесы, держай же сопельника, в сласть любуй гусли чтить темнаго беса», но даже плату музыкантам считая жертвой диаволу (см. Слово о русалиях). Впрочем, это говорится о том роде музыкальных жанров, который мы прежде именовали по совокупности попсой, мiрской чувственно-страстной музыкой, ни в каких случаях не находящей благословной вины для своего употребления верными, ни мiрянами, ни, тем паче, монашествующими. Если же кто-либо помянет нам повествование о св. Антонии и охотнике, где святый говорит, что и в деле Божием необходимо иногда давать послабление, ибо сверх меры натянутый лук может преломиться, то мы согласимся, заметив, однако, что допустимое утешение не должно граничить с распущенностью. Свобода христианина не может становиться поводом к угождению похотям плоти, ибо не всё из дозволенного нам полезно и ничто не должно нами обладать, зане «тело не для блуда, но для Господа, 1Кор.6:12-13», пороком же блуда Отцы именовали блуждание помыслов, «поскольку всякий помысел, не только гнусный, но и праздный и хоть сколько-нибудь удаляющий от Бога совершенный муж вменяет в самый нечистый блуд» (преп. Иоанн Кассиан Римлянин. Соб.14, гл.11). Поэтому ничто из того, что будоражит наши чувства – а из широкого спектра музыкальных искусств мы не относим сюда лишь его церковную и, отчасти, строго выборочно по критерию бесстрастия, классическую его составляющие – не прилично святым (Еф.5:3-4), каковыми мы все являемся в силу призвания Божия, и должно быть «безусловно запрещено нам нами же самими» (см. еп. Варнава. Основы искусства святости. Отд.3, гл.5, пар.3,4; гл.6, пар.5. По непонятным нам причинам, еп. Иларион Алфеев лоялен и к попсе, исключая лишь рок).
 
Строго говоря, для аскета, приближающегося к вершинам подвига и духовного совершенства, всякое чувственное восприятие упраздняется как (не свойственный равноангельному жительству) интерес и объект внимания души, оставаясь необходимостью в меру нужд поддержания жизнедеятельности тела. При том же, сведённое к неизменному и предельно ограниченному стандарту повседневных действий, совершаемых при участии самой периферийной сферы сознания, почти рефлекторно, такое восприятие не налагает на душу не только страстных, но и просто новых впечатлений, способных отвлечь её от духовного делания, внутрь себя собранного внимания, которое расслабляется всякой музыкой, кроме обиходного пения Октоиха, долговременным навыком усвоенное душой как собственное ей молитвенное воспевание. Напомним здесь и то, что Иувал (что значит рог, труба, трубный глас), первый композитор и изобретатель струнных и духовых музыкальных инструментов принадлежал к каинитам, семени Каинову, людям, обратившим сердце своё на мiр чувственный, отрекшимся Божественных благ, устремившихся на создание рая земного, рукотворного, человеческого, душевно-телесного, а, следовательно, и характер их деятельности, и качество их изобретений носит на себе печать чувственности и похоти, культа чувственной красоты и наслаждений, печать «культуры, представляющей собой подлинное царство сатаны», как говорит еп. Варнава (Кутюрье и визажист Ноема, первый светский поэт и меченосец Ламех, сам архитектор и градостроитель Каин, милитарист Тувалкаин и прочие «отцы и матери» культуры безбожия, самодостаточности конечного существа в уготовляемом им самому себе вечном «затворе» второй смерти – каким же ещё словом определить и поименовать деятельность, удаляющую согрешившие и коснеющие в нераскаянности существа от Бога, как не «сатанизм». Но ведь зло не в вещах, а в извращении воли человеков, ими пользующихся. Ведь и пророк Давид говорит о себе: «Руце мои сотвористе орган, и персты мои составиша псалтирь», Пс.151, и мы знаем, что сынам Божиим, любящим Отца Своего, «вся поспешествуют во благое, Рим.8:28».). Ипостасям словесной твари в их телесном бытии дан естественный инструмент для славословия своего Творца и Бога, голос. Но и этот дар как силу совершения добродетели воля падшей природы тщится обратить себе во зло, в тленное орудие услаждения смертной самости, дар, расточаемый в жертве чувственным свиньям, бесам, изнуряющим силы и время, отпущенные ради спасения поработившимся чрез свои страсти греху и его изобретателю диаволу человекам. Но «мiр проходит, и похоть его», и «мiр есть блудница, которая взирающих на неё с вожделением красоты её привлекает в любовь к себе. И кем, хотя отчасти, возобладала любовь к мiру, кто опутан им, тот не может выйти из рук его, пока мiр не лишит его жизни. И когда мiр совлечет с человека всё и в день смерти вынесет его из дому его, тогда узнает человек, что мiр подлинно льстец и обманщик, св. Исаак Сирин, сл. 21», «а исполняющий волю Божию пребывает вовек, 1Ин.2:17».
 
Итак, если устремились к совершенству, то да отвратимся всякого развлечения души от прелести ли чувственной красоты происходящего, или подаваемого от умопостигаемого мiра законов космической гармонии, ограничив трапезу ума и сердца простой и твёрдой пищей неизменности Божественного Слова, ибо ведь и Павел в совершенном согласии с Иоанном говорит: «Время прекращено есть прочее… преходит бо образ мiра сего. Хощу же вас безпечальных быти», и вот в чём суть этой благой беззаботности, беспечности о преходящем: да будут «пользующиеся мiром сим, как не пользующиеся», ибо в этом условие «к благообразию и благоприступанию Господеви безмолвну» (1Кор.7:29-35), а без сего вера наша суетна, благочестие бессильно и делание бесплодно. Аще же не возмогаем устоять в тесноте тела и скудости душевных яств, сообразных кресту, воздвигаемому на духовной вершине, то да восполним всякое несовершенство, творимой нами по Заповеди добродетели, покаянным смирением своего духа и непрестанным самоукорением себя в нерадении и обличением своего сластолюбия, лености и немощи воли. Святые живут в мiре, но мiра «не ощущают», «умерли» мiру. Зло и грех не в богатстве, вине, жене, музыке, комфорте, но в страстной к ним похоти, в обольщении тленной сластью, от них вкушаемой. Так что же, не принять ли пребывающим в подвиге Христа ради всю светскую культуру, с её тысячелетиями накопленным багажом ценностей искусства, науки, медицины, бытовых удобств и прочими благами цивилизации, этот дар Данайцев и сосуд Пандоры, избавляющий лице вкушающего хлеб от пота трудов, сей хлеб приносящих. Вредны ли для спасения все эти вещи и достижения пытливого человеческого ума и души, взыскующей красоты от всего, с чем соприкасаются чувства и разум? Нет, не на вещи налагаем мы запрет, но на похоти, возбуждающие в падшем естестве греховные сласти, одолевающие нас вожделением временных благ и совращающие не утвердившихся в истинном добростоянии с пути спасения вечного. Ибо находясь среди соблазнов, не можем избавиться от пристрастия к ним, доколе у похоти не будут отсечены причины, её возбуждающие. Итак, когда в должную меру понесём с терпением труды бдения, слёз, поста, стояний, коленопреклонений и воздыханий и умертвим непрелестно члены действования плотских своих мудрований, тогда возможем пребывать, подобно блаженному Симеону (21 июля ст.ст.), посреди игр и смеха и одновременно иметь в душе неразвлекаемую молитву к Богу.
 
7. О церковном пении повторим лишь, что это делание молитвенное, отнюдь не развлекающее мысль и чувство, но собирающее их внутрь сердца, в то онтологическое место тварного существа, где обретает оно действием благодати свободный вход в Царство Божие Небесное. К тому же сие заповедано Самим Духом Божиим, устами Давида рекшим: «Пойте Богу нашему, пойте, пойте Цареви нашему, пойте… пойте разумно, Пс.46:7-8». Итак, на тех, кто слушает и отправляет в храме божественную службу лежит обязанность отдавать себе отчёт в том, что и зачем он делает, а это значит неразвлекаемо внимать словам читаемой или певаемой молитвы. А для сего необходимо иметь в разуме и в памяти достаточный объем познаний богословского и мистического свойства, связанных с чином и символикой богослужения, с повествованием Святого Евангелия, Учением Апостолов, Житиями Святых, смыслом Заповедей Закона Божия и Блаженств Евангельских и проч., дабы ум, слушая пение тропарей и стихир, откликался узнаванием, и как бы плавал в созерцаниях, возбуждаемых в нём молитвой, и, следуя за ходом службы, восходил по степеням её, вкушая и насыщаясь ангельским хлебом духовных разумений. Иначе душа не получит от Божией службы должного назидания, но будет томиться тяготой и длительностью слушания звучащих на незнакомом языке славословий. Посему-то и сочинения светских композиторов, «украсивших» молитвенную простоту богослужений оперной вычурностью или академическим изыском, партесным пением русского и латинского многоголосия отнюдь не способствуют достижению целей соборной молитвы, но понижают духовный тонус, низводя единство ума и сердца в мысленную рассеянность и чувственную эстетику, подменяя душевными эмоциями духовный труд. Отметим заодно и условность термина «духовное пение, духовная музыка», каковые по сути своей есть лишь орудия духовной работы, содержание и плод которой – молитва, ибо только она соединяет в себе и делание добродетели и саму добродетель в меру совершенства души, устремившейся к Богу. Аминь.
19.01.2009. 23ч.46м.
 
 
ПРИМЕЧАНИЯ
 
1. Например, Освальд Шпенглер (10: Гл.4) взамен всех эстетических, гармонических и даже философских концепций предлагает в первую очередь делить музыкальные произведения на два основных класса:
     1) Модальности коммуникативной знаковой системы, совершенство которых определяется адекватностью передачи цельности внутреннего содержания законченного музыкального текста-сообщения, послания.
      2) Завершенная форма, безупречная с точки зрения законов своего конструирования. Неприкосновенная девственность, спонтанность, безыскусность первичной формы, техническое и стилевое несовершенство, непроработанность деталей (эскиз, контур, схема, аннотация, анонс), фрагментарность, мозаичность до лоскутного, внешнего эклектизма, контрапункт до кажущейся разноголосицы, общая незавершённость в сюжете и композиции, даже неясность смысла, но всегда и обязательно: ex ungue leonem, в любой части, обрывке, фрагменте латентно заключено целое – атрибут и верный признак артефактов первого класса, сущностью которых является невербальная передача сверхзначных, сокровенных смыслов, состояний, чувств, ощущений, переживаний, прозрений (откровения, пророчества, плачи, причитания, сказы, притчи, мифы и проч.). Отделка, законченность, техническая филигрань, тонкая деталировка, продуманность сюжетных ходов, сбалансированность пространственных и темпоральных элементов конструкции по плотности, вектору и темпу развития, видимым и скрытым взаимовлияниям, напряженности связей и проч. – всё это характеристики ставшей формы, закончившей свою эволюцию. Такое произведение лишь номинально может считаться коммуникативным знаковым модулем, носителем сообщения, в отношении содержания узаконенного, формализованного до простого наименования, до символа, общего родового знака. Такая форма мало пригодна для личностной сферы общения, это скорее инструмент исследователя законов и принципов мiроустройства, носитель логически организованной информации, обращённый сам на себя (фуга, симфония, кантата, любая классическая композиция в любой ладовой системе).
 
Первая форма, или класс, суть мистическое переживание, не подвластное ни автору, ни слушателю, трансцендентная самосущная Реальность, в сфере высшей коммуникации открывающая Себя здешнему уму в звуковой гармонии мiрового закона. Художник этого типа стремится к собственному внутреннему завершению, артефакт – сам художник, объект и субъект творческого акта тождественны. Вторая музыкальная форма – результат опыта, специфического таланта, образования и навыков. Это тип художника-мастера, виртуоза, для которого собственное совершенство равнозначно завершённости своих произведений, но это и цель стремлений, всегда остающаяся на линии горизонта, изделие, которое вне и больше своего мастера. Математик увидел бы в этих двух типах художественного гносиса иллюстрацию потенциальной и актуальной бесконечности. Можно предположить, что сам Шпенглер, усматривая корни всякой типизации, всех разделений и противоположностей в разнице векторов религиозной интенциональности, различал в потомстве Адама, при всём многообразии стремлений, их смешения и сочетаний лишь два основных рода ипостасей его состава: сыны Божии и каиниты.
 
Устроение души сынов Божиих, движущая сила всех действий и их духовно-психологическая мотивация – «тоскливое стремление», ностальгия по утраченной небесной родине, покаянное желание встречи с Отцом, а отсюда – странничество в отношении вещественного мiра и стремление изменить себя, усовершенствовать свою душу по Заповеди Божией ради Его прощения и любви. Устроение души каинита – сознательное, идейное мiролюбие, упорное непризнание своей вины, движущая сила – страх перед неуправляемой стихией ставшего враждебным мiроздания, отсюда мотивация деятельности – покорение среды обитания, создание земного рая, пусть даже и бесперспективное для рода из-за мiровой деструкции и бессмысленное для индивида из-за личной смертности. Шпенглер мыслит в категориях и понятиях философии, но думается, он бы не воспротивился такой трактовке своих идей, ведь для него каинит – это тот, кто, движимый страхом, адаптируется как элемент мiра, совершенствуя технические средства культуры комфортного существования смертных человеческих ипостасей, а их антиподы – одинокие сердца, внешне «оформленные» моментом истории, судьбой культуры, но внутренне живущие мистический путь возвращения в Отчий Дом, чем и определено их мiрочувствие, мiробытие и мiродействование, чуждое и невнятное каинитскому большинству. Если автор «Заката Европы» и не столь радикален в окончательных формулировках, то мысль его движется именно в этом направлении, к тому же он сам признает, что для него, а может быть и вообще, «невозможно выразить словами» её содержание чётко, ясно и однозначно. Другой пример: Средневековье полагало в основание степенной градации дидактику, а ренессанс – наслаждение, поэтому ясно, сколь не схожими могут быть порождаемые столь разными – этика и эстетика –  критериями классификационные схемы (см.: 9, указ. стр.). [Прил. 3] 
 
2.    Современные рок-концерты, собирающие тысячные толпы возбуждённой молодёжи – некий дионисийский культ, новая «литургия», поклонение деперсонализированному мiру машин. В этих «беснованиях» прячут лицо. Так считает Гюнтер Андерс, “Die Antiguiertheit des Menschen”. Добавим сюда, что маргиналии – явление парное. Если есть гора, то должна быть и долина, ибо без своей противоположности маргинальное понятие утрачивает смысл. Ergo, усиление нивелирующих, обезличивающих процессов, присущих демократии, порождает ностальгию по иерархии и культу личности (в актуальном, экзистенциальном или трансцендентном, мистическом аспекте). Деструкция, нигилизм, анархия – причина, почва и потенциальная энергия фашизма, в монаде которого хаос и уничтожение становятся незыблемым основанием абсолютного порядка. Также и рок, приоткрывая бездну Ничто, побуждает неистребимые силы жизни искать равновесия и спасения в стремлении к Божественной Бездне своего истока. 
 
3.     Считаем небесполезным в качестве дополнения поместить здесь рассуждение о зрелищах, дабы акцентировать внимание на духовном и религиозно-нравственном подходе (каковой, по причине оскудения в верующих божественной любви, заменяют понятия и критерии гуманизма) к постановке, анализу, и решению вопросов спасения, возникающих по причине непрестанных изменений образа и условий духовной брани, ведомой подвизающимися в мiре течения страстей по ветвям древа вещественных соблазнов временного существования возлюбившей Бога души. 
 
     О ЗРЕЛИЩАХ.
Ныне суждение о безнравственности зрелищ, каковыми они являются (все!) по своей сути как впечатления восприятий телесных образов и страстных действий (т.е. осуждение зрелища как акта развлекательного характера, сопряженного, по большей части, с непристойным содержанием; однако термин «развлечение» также должен быть понят в духовном смысле, как совращение души, собираемой внутрь себя молитвенным вниманием, со спасительного пути делания Заповеди «Непрестанно молитесь, 1Фес.5:17» на стези её рассеяния по вещам тленной сласти, а не в мiрском значении заслуженного отдыха после «праведных и в поте лица» трудов ради ненасытимых похотей собственной плоти), прикрывают многомудрыми и велеречивыми рассуждениями об их этическом достоинстве (в мiрском, проистекающем из общественной морали и кодекса гражданских прав и свобод смысле), или, еще того хуже, об их эстетическом содержании и форме, что свидетельствует о тайном присутствии и зловредных намерениях лукавого духа в творимой им руками человеков лжи, духовном блудодеянии, ибо он непрестанно и всемерно тщится подменить присно предлежащий душе, устремившейся к своему спасению, выбор между добром и злом по духовному рассуждению, подаваемому просвещением Слова Истины, Заповедью Св. Евангелия, видимостью такового выбора, творимого по разумению плотскому, по рассуждению добра и зла человеческому, что в свете духовной Правды оказывается не суть выбором, но прехождением от злаго к злейшему, – именно к злейшему, а не меньшему, ибо пребывание во зле с разумением гибельности своего положения ведёт к покаянию, но ложное благоизбрание погружает душу в сон беспечности и нерадения о едином на потребу, о всегдашней нужде врачевания плачем своей неисцельной греховной язвы. Притом же и действительные обстоятельства вовсе не таковы, что выбор должного (оно же и лучшее, ибо благо Евангельское есть подлинное благо души) недоступен, но возможность, или, правильнее сказать, необходимость истинного выбора лукаво не обсуждается, будто её или не существует, или не она является жизненно насущной, а некое квазимодальное подобие действия свободной воли, которое навязывается невежеству плотского ума, присно младенчествующего в познании Добра истинного, силой неодолимого для смертной твари, изощрённого многовековым опытом искусства обольщения, растления и пагубы человеческих душ древнего змия – отца лжи и мастера лицедейства, в постановке попущенного Промыслом его режиссуре спектакля материальной (видимой) истории мiра. Аминь. Ночь на  22.12.07, ночь на 24.12.07, брат Андрей.
 
4.     Преп. Алексий (Соловьёв) «говорил, что два пути ведут к Богу: проповедь и музыка – конечно, серьёзная» (6:с.154) и ещё: «Играть на рояле благословляю только классические вещи, например Бетховена, Шопена. Есть и некоторые лёгкие вещички хорошие, но вообще лёгкая музыка служит только страстям человеческим, там и аккорды-то все страстные» (6:с.165). «Для чистых всё чисто», по слову Апостола, но ведь и «для осквернённых и неверных нет ничего чистого, но осквернены и ум их и совесть, Тит.1:15», поэтому, как мы говорили в самом начале, то, что добрая воля боголюбивой души использует во благо ближнему и к своему спасению, воля извращённая употребляет на злотворение и своей душе в суд и осуждение. Стоит только припомнить те ассоциативные ряды картин, которые возникали в воображении Алекса, возбужденном 9-й Симфонией Людвига Ван Бетховена (Стэнли Кубрик. «Заводной апельсин») или доведённую до извращения страстность героини фильма «Пианистка» (реж. Michael Haneke).  Не будем перечислять здесь классических злодеев, персонажей реальной истории или литературы, чьё эстетическое развитие позволяло им наслаждаться шедеврами музыкальной классики, совмещая утончённое чувство прекрасного с самыми низменными страстями и омерзительными делами и поступками. Итак, всякой вещи и всякому делу своё время, место, цель, образ употребления и состояние (духовный возраст) действующего лица.
 
Еп. Феофан на сходный вопрос о допустимости музыкальных экзерсисов и качестве избираемых пьес весьма рассудительно ответствует: «Нельзя вдруг всё переменить. Пойте и играйте, что пели и играли прежде, стараясь не обращать внимания на содержание», понемногу изменяя состав репертуара в духовном, или хотя бы благочестивом направлении. Ведь не у всех пьес содержание хорошо, хотя они и сложены очень гармонично (речь, заметьте, идёт не о “black & death metal”, а о классике и о невинной по нынешним меркам попсе для фисгармонии). Но ведь не случайно епископ говорит пред сим, что необходимо «все дела делать трезвенно, не отклоняясь мыслью от Господа», имея в совести убеждение, что всем этим Ему благоугождаем в меру своих сил и разумений. Вряд ли нам по силам сосредоточенно (да хотя бы и как-нибудь) заниматься умным деланием (т.е. творить Иисусову молитву, храня ум и сердце от страстных помыслов и движений чувства) и одновременно с этим усердно музицировать самим или со вниманием слушать чужое исполнение. Поэтому столь важно в выбранном произведении настроение, состояние души и направленность духа, которые сердечное чувство может использовать как средство и пособие для своего верного, благочестивого устроения и бдительного содержания себя в чистоте и духовном расположении (покаянном простирании пред Богом, всегдашней пред Ним открытости, непрерывно отверстой к Нему совести), но которые могут оказаться и немалым препятствием ко всему исчисленному, если увлекая и захватывая внимание слушателя (исполнителя) прилепляет его душу к чувственным вещам и волнует мiрскими страстями. Для души талантливой здесь же и сети славы, яже от человеков. Но смирение с рассуждением обходит их, не вменяя себе в заслугу того, что по сути своей –  дар Божий, всё обращая во славу Его («Если есть и пить надо во славу Божию, то тем паче петь и играть», – говорит еп. Феофан), себя же укоряя за преткновения и суетность.
 
В том, что слово хорошего проповедника в церкви и вдохновенное исполнение разумно подобранного произведения равно располагают душу к славословию и благодарению Бога, отверзая сердце воздыханием к Нему, епископ единодушен с преп. Алексием. Но для собственного удовольствия он воспрещает исполнение светской музыки, хотя и со всегдашней мудрой оговоркой: «Не вдруг ломайте, а потихоньку» (7:с.228-229).  Думается, что суждения этих святых мужей восходят к дарованной нам Духом Божиим чрез Иоанна Синайского аскетической «Лествице» на Небо, где Преподобный отец научает нас правильному восприятию красоты телесных вещей и чувственной гармонии мiроздания, каковое восприятие усваивается душе на высочайших степенях чистоты. Некоего, надо полагать, святого человека вид необыкновенной женской красоты привёл в столь сильный духовный восторг, что, весьма прославив о ней Творца, он даже до пролития обильных слез воспламенился любовью к Богу. И вот, «что иному могло быть рвом погибели, то ему послужило к получению венца славы», и «если такой человек в подобных случаях всегда имеет такое же чувство и делание, то он воскрес, нетленен прежде общего воскресения. Так должны мы поступать и при слушании песнопений и песней. Боголюбивые души, когда слышат пение мiрских или духовных песен, исполняются чистейшего утешения, любви божественной и слёз; между тем как в сластолюбивых возбуждаются совсем противные чувства. Лествица. Слово 15.59-60.». (Таким резюме было бы разумно и закончить наше неприлично затянувшееся рассуждение. Однако, ещё гран терпения.) Даже и не знаю, чему более удивляться, тому ли, что святые и сам страстный мiр со всеми его соблазнами объемлют чувством божественной любви, или тому, что страстные преуспевают даже чистыми, возвышенными и ведущими в бесстрастие духовного неба средствами осквернять себя богомерзким, греховным, душетленным услаждением (о первом знаю по писаниям святых, а о втором же не дерзну сказать, что не знаком с ним на собственном опыте).
   .
 
ПРИЛОЖЕНИЕ
 
   1. Архим. Софроний (Сахаров) говорит, что «вся современная культура вообще (т.е. и музыкальная, А.Х.) в жизни человеческой должна занимать второстепенное, служебно-подчинённое место». Т.о., отец Софроний не отвергает усвоения, в разумную меру, культурного наследия нехристианского мiра, если адаптация «всех царств вселенной» с их славой и власть над ними (Лк.4.5-6.) не повлечёт даже в отдаленных своих последствиях поклонения сатане, т.е. вреда душе, грозящего ей вечной погибелью.
   О. Софроний называет монашество «величайшей, неземной культурой». Поистине так, ибо и само это слово происходит от латинского cultus, почитание, поклонение. Под «величайшей культурой» он разумеет умное делание. И эта культура бывает доступна соискателю вечных благ лишь через Церковь.
   Крайне интересное высказывание о. Софрония о соотношении культуры и аскетики: «Аскетика (то есть духовный подвиг и упражнение) неотъемлема не только от всех известных истории религий, но и вообще от всякой человеческой культуры. В основе всякой аскетики по необходимости лежит та или иная идеология (догмат). Всякая религия …имеет свою аскетическую культуру, отличную от других, и это различие обусловлено различием догматических представлений». Ярчайшие примеры культурно-идеологической аскетики – тоталитарные режимы Советской России и фашистской Германии 30-40х годов ХХ-го века. Ну и, конечно, Китай на протяжении всей многовековой своей истории.
 
   2. В соответствии с вышесказанным о специфичности аскезы как коррелята догматики, хотелось бы отметить и тот важный для нас момент, что как бы ни разнились аскетические сочинения единой традиции по содержанию и структуре, общему виду и деталировке, широте охвата и глубине анализа, форме изложения и характерным особенностям мышления автора и восприятия аудитории, к которой он обращается, все они непременно объединены и связаны общим духом, поглощающим и примиряющим все частные неувязки и мелкие противоречия в пределах неприкосновенности краеугольного камня Догмата. Посему и наш труд не есть попытка что-то прибавить к имеющемуся в достатке и преизбытке опыту Церкви или обновить оный, сообразовать с изменчивым «ныне», со злобой лукавого дня, с обстоятельствами «здесь и сейчас» совершающегося спасения души, – хотя это последнее в немалой степени тоже, – но нашей скромной целью и главным побуждением было уяснение для самих себя собственного своего состояния в отношении обсуждаемого вопроса, определение своей меры и местоположения на лествице порочных страстей и заповеданных добродетелей, установление диагноза душевных заболеваний и степени их развития, возможных осложнений, побочных эффектов и, главное, врачебных процедур, необходимых для исцеления выявленных недугов, дабы теоретическое знание не сделалось отягчающим зло грехов неведения обстоятельством, да не причислит и нас Судия Праведный, пришедший в мiр , «чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы», к нераскаявшимся фарисеям, самоосужденным в совести своей, и из уст до конца Возлюбившего Своих сущих в мiре да не услыхавшим слово правды: «Аще бысте слепи были, не бысте имели греха: ныне же глаголите, яко видим, и грех ваш пребывает Ин.9:39,41; 13:1», ибо Его суд не в букве закона, но в явлении Себя мiру, когда чистые сердцем и невидящие соблазна греховной сласти тленных вещей узрят Его и тем оправдаются, а видящие лишь мiротечение страстей в невещественном свете осиявшего мiр Солнца Правды станут слепы, прияв тем свой суд и горькое сердце своего вечного осуждения. Сказать кратко, суть нашего сочинения та же, что и в писаниях цитированных нами отцов и авторов, особенно еп. Варнавы Беляева и близкого к нему монументального труда прот. Евгения Попова «Нравственное богословие», обращением к которому, хотя и повторяющим во многом уже сказанное, мы и желали бы завершить (в качестве дополнения) свой небольшой очерк. 
 
   О. Евгений справедливо полагает, что всё множество мiрских и светских песен, исключая гимны, жалобы и плачи, есть не что иное, как голос страстной любви к другому полу вне законного брака (ныне, увы, дополнение «к другому полу» уже не актуально). Кто бы, где и при каких обстоятельствах их не пел, не зависимо от возраста, пола, этноса и социального статуса, «дух в них один: это дух похоти, блуда». Это песни о любви, но отнюдь не о той любви, которой требуют Бог и закон, и «услаждение этими песнями показывает в человеке нецеломудренную душу». Чем ближе чья-то  жизнь к грубому, плотскому греху, тем грубее и бесстыднее его песни. Но и более тонкие в эстетическом плане произведения, ничуть не лучше простонародных с этической своей стороны, хотя и используют более мягкие и красивые слова, и более стройную и нежную музыку. Скорее уж именно это делает их более вредными и опасными, ибо бесстыдное содержание, прикрытое пленительно изысканной формой, глубже проникает и сильнее расслабляет обманутую внешним совершенством и потерявшую бдительность христианскую душу. Любители искусного пения до того изнеживают им свою душу, столь сильно пристращаются к этому виду рассеяния, что церковь избирают с искусными певчими и ради их пения только и идут в храм к службе Божией, а простым, безыскусным церковным пением скучают, не разумея и не умея участвовать в общей молитве.
 
Весьма показательно и то, как тянется повреждённая грехом природа человека к тому, что запрещено и есть мерзость пред Богом, к мiрским, любовным и, в особенности, к срамным песням. Обычные, не церковные люди, которые с трудом или вовсе не в состоянии заучить на память «Отче наш» и даже «Богородицу», легко и с первого раза запоминают застольные и подобные им песни целыми куплетами. То же и дети, и болящие, умственно неполноценные. Каждый по себе и собственному опыту знает, как неистребимо прочно сидят в нашей памяти похабные частушки, непристойные, «блатные», жалостливые, на арго и прочие песенные «шедевры», услышанные и выученные мимоходом в раннем и самом нежном возрасте (Свежий пример. Болящая отроковица, весьма гугнивая, часто посещающая храм и хорошо знающая богослужение, любит подпевать и «подавать возгласы», неразборчиво, но с верной интонацией. Присутствуя за праздничным застольем на дне рождения одной из служительниц храма «Знамения Б.М.», вела себя вполне благочестиво до тех пор, пока насытившиеся гости не возжелали попеть песен из мiрского репертуара. Маша – имя девочки –  услышав задушевный распев какого-то народного «хита», наподобие «А я люблю женатого», уже до конца трапезы не могла переключиться ни на что другое, с упоением выпевая имитацию, глоссолалию запавшего в её невинную душу куплета горько-сладких откровений безымянной страдалицы.).
 
Ещё один пример сродства растленной грехом словесной природы и порчи слова: люди, перенесшие инсульт, почти потерявшие дар речи и возможность увязывать свои внутренние понятия со звучанием того, что произносит их речевой аппарат, поразительным образом сохраняют способность «уместно и в тему» сквернословить, отнюдь не путаясь ни в родах, ни в спряжениях, ни в смыслах и целях употребления ненормированной лексики. То же и маленькие дети, едва выучившись говорить несколько слов, если услышат непристойщину, то повторяют площадную брань всегда «грамотно», нещадно при этом коверкая слова обычной речи. «Что же до внутреннего действия или влияния на человека любовных песен, романсов и пьес, то, без сомнения, они растлевают душу и подготавливают к телесному блуду». Скажут: поскольку дана нам способность к пению, то должно же быть ей и применение. Воистину так, ибо и Псалмопевец говорит: «Пою Богу моему, дондеже есмь, 145.2».
 
Иувала, изобретателя инструментальной музыки, Бытописатель поминает, кажется, не с одобрительной интонацией. Хотя, конечно, «музыка как искусство, как чувство изящного, если и не будет прямо или исключительно обращена для священных песней, – всё же может не служить для похотей человека». Однако мiр тщится всё, что Бог даёт нам обильно для законного наслаждения (1Тим. 6:17), превратить в повод к угождению похотям плоти и развитию в человеке, пользующемся благословными благами, страстей греховных, кои суть демонское ярмо для призванной к небесному жительству христианской души. Поэтому-то «иной композитор, будучи сам человеком развращённым, вложит в музыку такие чувства, которые действуют решительно на половое стремление. И как в книге мысль сочинителя усвояется читателями, так и эта музыка, не сопровождаясь даже пением или не выражаясь в словах, но состоя в одних мелодических звуках, возбуждает те же страстные стремления в человеке, который выигрывает её или слушает. Она прямо проходит в сердце, минуя голову, которая могла бы ещё попрепятствовать развитию чувственных образов».
 
В простонародной музыке также преобладает страстность и разгул, содействующие развитию в её слушателях и исполнителях похоти. Даже печальная и тоскливая мелодия становится причиной пробуждения плотского вожделения, ибо «печаль мiрская производит смерть, 2Кор.7:10». Иногда несколько звуков страстной мелодии, аккорд или строка искусно спетого романса могут оказать на душу, особенно же томимую бесом уныния, действие более сильное, чем целый любовный роман. В ком есть память о грехах нецеломудрия, в том картины их легко пробуждаются тем, что сему сопутствовало, предшествовало или послужило поводом и причиной, и чем сладострастная музыка весьма часто является. Мiр есть преемственное течение страстей, а посему ничем иным, кроме страстных действий мiрской ум не интересуется, и по этой же причине сюжетом и содержанием мiрского искусства бывают исключительно человеческие страсти. Опера среди таковых искусств не на последнем месте. Рок же, как многоглавый змей, поглотив и усвоив себе все и всякие музыкальные жанры, обнажает и доводит до балаганного гротеска всю пестроту греховных страстей, которыми живёт, и отражением которых в зеркале искусств любуется больной и порочный мiр, в безумном веселье чумного пира наслаждаясь и потешаясь тем, что в следующий же миг ввергнет его в бездну вечной погибели и муки.
 
Выше было сказано, что правильное восприятие красоты телесных вещей и чувственной гармонии мiроздания усваивается душе лишь на высочайших степенях чистоты. Таким же образом следует понимать и о страстях, пороках, их выражении (и отражении, и изображении) в искусстве и артефактах искусства как их носителях, ведь не случайно святой апостол Иуда заповедует не просто избегать соучастия в чужой страстности, но и обличать пороки со страхом, из опасения сей духовной заразы «гнушаясь даже одеждою, которая осквернена плотью, Иуд.23». То есть, вся опасность страстей, растворённых в какой угодно музыке (и вообще в любых вещах и явлениях нашего временного жительства) в полной мере воспринимается только бесстрастной душой подвижника, – «духовный судит о всём, 1Кор.2:15», – в долговременной брани собственным опытом постигшего все тонкости действия враждебной силы (лукавых духов) и улавливающего, открывающего, как говорит Павел (1Кор.2:10; 2Кор. 2:11) умыслы сатаны не разумом человека, но благодатью в нём живущего Христа (Гал.2:20), единственного Учителя, научающего истинному духовному ведению, рассуждению и различению духов (1Кор.12:10).
 
   3. Гуго Сен-Викторский (ок.1096 – 1141). Конец раннего средневековья. Традиционная классическая форма схоластического богословия на пике, т.е. и на грани, на пределе своего принципиального содержательного развития. Интенция духовного напряжения – соединение, синтез трудно и просто несовместимых форм гносиса: выстроенной логическим ratio системы понятий схоластической теологии и богословия мистических откровений. Гуго идёт путём энциклопедического обобщения накопленных структур знания и пишет в 1120-х гг. «Дидаскаликон, или Семь книг назидательного обучения», подробную систематизацию самых разных наук. Структурирующий принцип этого труда – древо цельного знания, произрастающее из всеобъемлющего корня философии, причём каждая наука суть ветвь сего древа, являющая собой не частное слагаемое общего единства, но специфическое воплощение всей иерархической полноты и гармоничной цельности  мiроздания. Гуго, предпочитая как метод познания экстатические переживания, восхищение ума в Божественном откровении, в формах изложения добытых мистическим путём знаний всё же отдавал первенство методам силлогистики и рассудочной схоластики, впрочем, мистический аспект – это уже составляющая более поздних его произведений, в интересующем же нас трактате он вполне удовлетворяется рамками закрепившихся установок и подходов схоластической методологии знания для создания выверенной дидактической модели школьного (scholasticus) образования. Мы цитируем почти полностью Главу VIII Второй книги этого труда (13: стр. 315-316).
 
                О троякой музыке, или гармонии.
   Есть три вида музыки, или гармонии: музыка мiра, музыка человека и музыка инструментальная (здесь Гуго следует Боэцию, А.Х.). Музыка мiра делится на музыку первичных элементов, музыку планет и музыку времени. Музыка первичных элементов – это гармония чисел, меры и веса. Музыка планет – это гармония положения, движения и их природы. Музыка времени проявляется в гармонии дней, чередовании дня и ночи, течении месяцев, изменении размеров луны, а также в смене времён года и следовании годов друг за другом.
   Музыка человека есть музыка тела, души и их соотношения. Музыка тела проявляется прежде всего во время роста, когда всё родившееся растёт, приобретая одинаковую гармонию членов тела. Есть ещё гармония жидкостей, составляющих человеческое тело, которая свойственна всем живым существам, но существует ещё и гармония действий, присущая только разумным существам, благодаря которой они создали механические искусства. Эти две гармонии, если соблюдается мера и не берёт верх алчность, являются благотворными, помогающими избавляться от недугов. …
   Музыка души существует как гармония добродетелей – справедливости, благочестия и умеренности – и как гармония потенций – разума, гнева и желания. Гармония же тела и души представляет собой естественную дружбу между ними, благодаря которой душа соединяется с телом не телесными узами, а неким влечением и желанием одушевить тело, и поэтому никто не испытывает ненависти к своей плоти. Эта гармония нужна, чтобы люди любили тело, но предпочтение отдавали духу и, заботясь о теле, не губили бы добродетель.
   Инструментальная музыка известна как музыка ударных инструментов вроде тимпана, струнных и духовых, таких как флейта и орган. Есть также и музыка песен, исполняемых голосом. Соответственно существует три вида музыкантов: одни сочиняют песни, другие играют на инструментах, а третьи судят о песнях и инструментальной музыке.
                *     *     *
   Отметим заодно, почему Гуго отдает такую большую дань внимания философским концепциям в структуре самой теории познания. В трактате «О созерцании и его видах» он говорит «О пяти способах познания Бога», что «оно (это познание) исходит из тварности мiра, из рассудка или природы духа, из познания божественных речений, из луча созерцания, из радости блаженнейшего видения». Но последнее есть то, что доступно лишь избранным, совершенно отрекшимся мiра и посвятившим свою жизнь Богу, это плод подвигов жестокого жития, самостяжания духа в терпении притрудного и многоскорбного умерщвления мудрований плоти, плод видения, «коим очень немногие счастливцы наслаждаются в теперешней жизни и в коем они, восхищенные необычайной сладостью отведывания божественного, созерцают только Бога». Недалеко от сего отстоят и труды четвёртого способа, ибо шестоднев деятельной жизни лишь в упразднении страстей седьмого дня обретает покой созерцания умопостигаемых божественных тайн. И сие также достояние немногих. Первые же три доступны всем в меру произволения каждого. Энциклопедический принцип Гуго гласит: «Учись всему, и ты потом увидишь, что ничто не бесполезно». И это дух католической схоластики и философского интеллектуализма. А дух православной аскезы увещевает посеять в молодости труды подвигов молитвы и воздержания, чтобы в старости собрать урожай бесстрастия сердца и божественных озарений ума. Еп. Варнава так выразил суть различия пути очищения души от пути умозрительных знаний: «Если кто может отказаться от образования в пользу чистого созерцания, то есть подвигов и молитвы,– честь и хвала ему. (Не за …невежество я стою, но за замену /образования/ непосредственно светом Христова Разума и явлением духовной силы, 1Кор.2:4,16.) Если кто не может – пусть занимается премудростью мiра сего, но только пусть посвящает труд свой Христу и Церкви, выискивая в кучах культурного мусора блёстки духовного золота. А кто в силах совместить то и другое – но, кажется, нет в нынешнем веке таких людей! – тот выше всякого определения…» (2: т.1, стр.127). Причина плохой совместимости науки с молитвой и занятиями непосредственно Священным Писанием та, что науки сушат, даже науки богословские (а м.б. и: тем паче богословские), а сухость убивает благоговейную молитву и молитвенный дух.
 
ДОПОЛНЕНИЯ
 
1. Музыка всегда концептуальна. Не только в смысле чисто музыкальных, эстетико-гармонических теорий, но и непременно в отношении мiровоззрения, идеологии. Музыка и рождается как изъявление мiросозерцания, как манифест мiровосприятия. Музыка есть плод состояния души и стремления духа, она есть порыв, эмоциональный вектор, направленный от понимания душой себя в мiре к цели своих вожделений, рождаемых в сердце сожительством разума и чувства. Даже произведение, являющееся результатом технических навыков, имеет своей основой тему, которая никогда не бывает индифферентной в отношении настроения, состояния, движения, отклика, влечения души. Тема – это закодированное в звуках, в мелодии и ритме чувство, явно или тайно, зримо или сокровенно переживаемое композитором в сердце событие или желание, и этот код, дешифрованный в душе слушателя, рождает в ней отклик, возбуждает в его сердце сходные переживания, осознанные или нет, попадающие в резонанс с собственным его настроением и увеличивающие его амплитуду, или не совпадающие по фазе и моменту и угасающие в волнах действующего настроя и актуальных эмоций, но всё же вносящие в них свои обертона и оттенки. Но как для природных явлений, действий и состояний необходимо движение, смена законных циклов дня и ночи, сезонов, годов, эпох, так и для жизни души требуется изменение, течение по чреде циклически повторяемых переживаний и мысленных постижений, составляющих спираль лестницы жизненного восхождения. В процессе созревания души меняются её понятия о мiре, взгляды на себя, свое предназначение и цели деятельности, меняется тон и интенсивность эмоциональных и эстетических переживаний, формы, цель и средства экспрессии.
 
Любая деятельность, а тем более художественное творчество, есть проявление личного мiровоззрения. Поэтому, как некое древо во все периоды своей жизни и при всякой смене времён года и своего внешнего убранства, при всех общих родовых признаках и свойствах всё же остаётся вполне особенным, индивидуально своеобразным и уникально неповторимым, в молодости, зрелости или старости, в цветах, в листьях, с плодами или без всего этого определённо узнаваемым, во всякое время и во всех своих видах ясно несущее на себе печать своей экзистенциальной самоидентичности, так и художественное произведение подлинно самобытной души непременно запечатлено личным духом своего создателя, отчётливо проступающем в любом плоде его трудов, независимо от возраста, мастерства и актуального душевного состояния, и тем паче от технических средств или теоретических исканий.
 
Итак, энергия личного существа есть личная энергия, несущая в себе все потенции своего источника-хозяина и действующая вовне в модусе его сущностного символа, под знаком его родовых и приобретённых свойств, его добродетелей и его пороков. И здесь основа всего – устроение сердца, и – лишь как флаг на башне – понятия разума и рассудочные убеждения, приходящие и уходящие по мере восхождения души на гору познания жизни. Это не только действующая энергия, но в отношении к личным существам, к ипостасной жизни – это синергия, это всегда взаимодействие, инициация и стимуляция родственных действующим сил и способностей, пробуждение стремлений, усвоение акцептирующей душой настроений и состояний духа-транслятора. И, поскольку мiр может быть описан как единый волновой процесс, то и для феноменов психической синергии актуально действие законов волновой механики. А музыка – один из таких феноменов.
 
   2. Хиеронимус Босх состоял членом Братства Девы Марии, или иначе Лебединого Братства, к которому принадлежал также Эразм Роттердамский и из которого вышел Фома Кемпийский. В те поры благочестие добрых католиков, каковыми и доныне остаются жители его родного города Den Bosch’а, простиралось до того, что полифония, усложнённая композиция и музыкальные инструменты, заменяющие человеческий голос и простоту привычно, изо дня в день звучащих ритма и интонации латинской молитвы григорианских хоралов, словом, мiрской дух, проникающий в богослужение и чувственным услаждением ушей вытесняющий напряженное внимание молящихся, активно не принимались верующими братиями, справедливо считаясь греховными и происходящими от сатаны, или, по крайней мере, сим лукавым духом внедряемыми в Церковь и Её богослужебный обиход. Это и отразил мастер гротескной символики на правой створке «Сада наслаждений», изобразив адские мучения грешников, упражнявшихся в искусстве обольстительного для слуха музицирования на струнных и духовых инструментах, а купно с ними грешников-сочинителей полифонического благозвучия и грешников, предававшихся запретным наслаждениям чувственных удовольствий.
 
Как видим, в XV-XVI вв. Русь и Европа были единодушны в оценке мiрских соблазнов, пускавших корни в расщелины искушений секуляризации, дробивших духовный монолит каменного основания зиждимого на небесах здания веры. Впрочем, такому глубокому и тонкому знатоку текстов Св. Писания, как Иерон ван Акен, пожалуй, ни одного сюжета, темы, притчи или повествования Библии не оставившему без аллегорической иллюстрации, в каждой детали своих картин скрывшему аллюзии на какой-либо стих Божественного Откровения и ключом к смыслу своих, похожих на выстроенные из священных цитат проповеди, работ, сложенных, как мозаика, из обращённых в аллегорию и образы-символы фрагментов Вечной Книги, конечно же, прекрасно известны были восклицания Давида в его 97-м псалме: «Пойте Господеви в гуслех, в гуслех, и гласе псаломсте, в трубах кованых, и гласом трубы рожаны: вострубите пред Царем Господем» и множество сему подобных. Но ведь ясно, что не поклоняющихся Богу духом и истиной устрашает он видами изощрённых истязаний, в каком бы действии не нашло выражение это поклонение, но тех, кто всякий дар и творение Божие обращает на службу собственной похоти, мiру и сатане, пусть это и происходит под личиной церковного благочестия. А, может быть, «лебединые» братья придерживались толкований Св. Отцов, которые под гуслями понимали деятельную телесную добродетель, или согласие, гармонию души и тела, или благодарственное пение уст, всё это ставя выше музыкального инструмента, который, однако, тоже не отвергается как способ благодарения Творца для тех, чей дух не способен оторваться от тленной вещи и чувственных дел. Трубами же Отцы единогласно именуют учение Евангельских заповедей, расходясь лишь в специфических тонкостях изъяснения деталей (медь и рог). Во всяком случае, и духовное созерцание, и богословское рассуждение, проходя над видимостью, над поверхностным смыслом упоминания Давидом мусикийских орудий (Пс.32.2; 42.4*; 56.9; 70.22; 91.3; 97.5.), говорит в пользу суровых требований благочестия, которые проповедовались Братством «Девы Марии» в провинциальной Голландии позднего средневековья. Да подаст же Всеблагой Бог и нам, немощным и безрассудным, спасительную ревность и здравый разум, а к сим и мужество для терпения тесноты и скорби, этих верных спутников соискателя духовного просвещения и Царства вечной истины.
*) Напр.: Исповемся Тебе в гуслех, Пс.42:4.
 
  3. О ЗРЕЛИЩАХ. (1-я редакция) Ныне суждение о безнравственности зрелищ, каковыми они являются по своей сути как впечатления восприятий телесных образов и страстных действий, подменили рассуждениями об их этическом (в мiрском смысле), или еще того хуже, эстетическом содержании и форме, что свидетельствует о тайном присутствии и зловредных намерениях лукавого духа в творимой им руками человеков лжи, духовном блудодеянии, ибо он непрестанно и всемерно тщится подменить присно предлежащий душе, устремившейся к своему спасению, выбор между добром и злом по духовному рассуждению, подаваемому просвещением Слова Истины, Заповеди Св. Евангелия, видимостью такового выбора, творимого по разумению плотскому, по рассуждению добра и зла человеческому, что в свете духовной Правды оказывается не суть выбором, но прехождением от злаго к злейшему, – именно к злейшему, а не меньшему, ибо пребывание во зле с разумением гибельности своего положения ведёт к покаянию, но ложное благоизбрание погружает душу в сон беспечности и нерадения о едином на потребу, о всегдашней нужде врачевания плачем своей неисцельной греховной язвы. Притом же и действительные обстоятельства вовсе не таковы, что выбор должного (оно же и лучшее, ибо благо Евангельское есть подлинное благо души) недоступен, но возможность, или, правильнее сказать, необходимость истинного выбора лукаво не обсуждается, будто её или не существует, или не она является жизненно насущной, а то квазимодальное подобие действия свободной воли, которое навязывается невежеству плотского ума, присно младенчествующего в познании Добра истинного, силой неодолимого для смертной твари, изощрённого многовековым опытом искусства обольщения, растления и пагубы человеческих душ древнего змия – отца лжи и мастера лицедейства, в постановке попущенного Промыслом его режиссуре спектакля материальной (видимой) истории мiра. Аминь.
                Ночь на  22.12.07, ночь на 24.12.07, брат А.               
 
4. Рок, несомненно, есть феномен страстного мiра и проявление его страстности, как и весь, собственно, спектр чувственной музыки, обратившей гармонию мiроздания в средство обслуживания плотской похоти, вожделевающей чувственных сластей во всех доступных её восприятию и усвоению формах, ухищрённо напрягающейся из всякой тленной сущности извлечь прибыль греховного наслаждения страстным с ней соединением в порочной деятельности. Но и такие формы музыкальных произведений как «Страсти по Матфею» или «Рождественская Оратория» еп. Илариона (Алфеева) не суть духовное творчество, но некая буферная зона между Церковью и мiром, где лица той и другой стороны тщатся соединить то (духовное и чувственное), что Творец соединил в их собственной природе, т.е. в двусложности человеческого состава, смыкающего в себе небо и землю, но уж никак не может быть слито в отдельно взятой вещественной стихии.
 
Если мы отвергаем музыкальную эстетику как область действия чувственной страсти слушателя и духовной гордости сочинителя, то и рок тоже, и, не в последнюю очередь. Но если мы попытаемся дифференцировать жанровый спектр по критерию духовного предпочтения, то мы, скорее всего, сползём в болото эстетической предвзятости и личных приоритетов и привязанностей, даже в случае ссылок на духовные авторитеты (ибо и они не без недостатков и по части бесстрастия, и в отношении непогрешимости своих суждений), и, следовательно, будем подвергать себя опасности стать соблазном или соблазняться, и вносить причину немирствия и свары в братию, и без того смущаемую и сотрясаемую лукавым мiром и его лестью.
 
Итак, каждому подобает по мере своего подвига и духовного совершенства самому определять для себя качество и количество приобщения к чаше с дурманом музыкальной гармонии, твёрдо памятуя, что всякие врата и окна, отверстые в прелесть и лжеобразие падшего мiра влекут душу в разлияние чувственного блуда, ибо отвращают её желание от Единого Бога и наполняют сей дом молитвы суетой страстных движений, роднящих её и делающих причастницей мiротечения тленной и преходящей вещи, обращая в гроб, повапленный искусными художниками цвета, звука, пластической формы, витийственного слова и проч. человеческих и демонских изобретений, внутрь же себя обретающей лишь мерзость запустения, посмраждаемую бесовскими игрищами, бывающими там, где по отшествии благодати псы рыщут в поисках своей блевотины и с великим трудом омываемые свиньи легко и вольно валяются в тинной жиже изгнившей в срам плоти, и истлевшие кости, жутко мерцая, светятся могильными огнями во тьме не ведающей рассвета ночи.
 
5. Слушая музыку, не задерживайся на внешнем – на ритмах, гармониях, мелодиях, тембрах и проч. – проникай дальше, погружайся в толщу эмоционального субстрата, в немую тишину и сумрачную безвидность обнаженной от одежд самовыражения и покровов лукавства души музыканта. И ты увидишь здесь демонов, которые её терзают. 24.07.09.
 
6. 07.04.2001. Благовещение. Мирствую. С сего дня на две недели – отпуск: всю Страстную и всю Светлую седмицы буду без забот. Только храм, надеюсь. Читаю Свт. Игнатия, Жития, преп. Никона Оптинского, старца Иосифа-исихаста. Наращиваю правило, стараюсь ужесточить распорядок и рацион. Нельзя смотреть вниз, страшно сорваться. Написал на днях «Кладбище II, III». После этого был сон о VI-ти женах короля Генриха VIII-го, досмотрел до 3-ей или 4-ой. Сон как фильм, текст – белый стих, как Кладбище III. Всё от демонов: и сон, и «высокие» откровения о мiроздании и Вечности, и «Старик», и может быть даже и все мои стихи (складушки). Отвлекают и надмевают. Не напрасно же преп. Иоанну Дамаскину было запрещено писать. На последней исповеди сказал о музыке, о. Владимир не велел слушать, страсть. Не спросил: вообще не слушать, и духовную? всегда или только в пост? Надо уточнить. Однако, перестав слушать, – сам ощутил, – стало легче, молитва внимательнее, глубже, легче организовывать себя, ставить на правило. Т.е. музыка, любая, расслабляет, затягивает. В обычной жизни не заметишь, а при воздержании она заполняет пустоту отринутых страстей, и сама становится дверью страстям, особенно лени, расслабленности, рассеянности, хотя по отношению к музыке чувствительность повышается, вкус утончается, «привязывает». Я почти две получки истратил на CD, стал ходить по магазинам и ларькам, искать, спрашивать. Ужас. Покой потерял: надо то купить, сё купить. А как перестал слушать, сразу успокоился (13.12. 2008: Поэтому и говорит св. Исаак: «В какой мере оставляет ум заботу об этом видимом и заботится о надежде на будущее… в такой же он делается более тонким и просветлённым в молитве»). И ещё момент, аналогичный с TV. Стоит включить TV, чтобы узнать погоду или точное время, и очнешься, сидя у экрана, глубокой ночью (т.е.: дай бесу палец, так он всю руку откусит). То же и с музыкой: стоило начать использовать её как звуковую завесу от шумливых соседей, слушая Хор братии Валаамского монастыря, и через малое время без зазрения совести уже включаешь “Metallica”, “Led Zeppelin” и проч. Т.е. при удалении грубых страстей и безобидные увлечения принимают их силу. Это и означают слова св. Иоанна Лествичника: «Покаяние есть произвольное лишение себя всякого телесного утешения», Слово 7, гл.3.
 
    Литература.
1. Письма архимандрита Иоанна (Крестьянкина). /Свято-Успенский Псково-Печерский м-рь. 2000./
2. Еп Варнава (Беляев). Основы искусства святости, т.3, 6. Н.Н.,1997, 2001.
3. Свт. Василий Великий. Письма. М.2006.
4. Архим. Софроний. Подвиг богопознания. М.2003. Стр.143, 250, 252, 263, 270.
5. Преп. Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. М. – Минск. 2000.
6. Прот. Илья Четверухин. Е. Четверухина. Иеросхимонах Алексий, старец Смоленской Зосимовой Пустыни. СТСЛ.1995.
7. Еп. Феофан. Что есть духовная жизнь и как на неё настроиться? Письма. Л.1991. Письмо 63.
8. Преп. Иоанн Синайский. Лествица. СТСЛ.1908.
9. Эстетика Ренессанса т.2, М.1981, стр.551-634. Составитель В.П.Шестаков.
10. Освальд Шпенглер. Закат Европы. Глава 4.
11. Беседа №7 (рел.-фил. журн.). Ленинград – Париж. 1988, с.146: Т. Горичева. Святое без Бога.
12. Общенародные чтения по православно-нравственному богословию в порядке Десяти Заповедей Божиих (для мiрян) протоиерея Евгения Попова. СПб. 1901 /Св.-Успен. Псково-Печер. м-рь, 1994/ , ч.VII, стр.547-549.
13. Антология средневековой мысли: Теология и философия европейского Средневековья. Т.1, СПб., 2008.
14. Словарь переносных, образных и символических употреблений слов в Псалтири. Н.Н., 2004.
15. Творения Аввы Исаака Сириянина. Слова подвижнические. СТСЛ. 1911 (М.1993).
 
P.S. Сам потрясён радикальностью суждений своего собственного сочинения, ведь это не полемика с «Фомой» и текстами Марины Журинской, ибо писано не вчера, а 2 – 4 года назад, и ныне азъ, немощный, не просто не посмел, но и не сумел бы так писать, потому что уже тогда строгость моего собственного жительства претерпевала весьма значительный ущерб. Потому и взялся за перо, что имел намерение сам себя вразумить, взбодрить, поправить, отсечь возможности теоретических оправданий своим послаблениям и разрешению чувств. Но, как показал опыт последующих лет, Сизифу не удалось втащить камень своих искушений на гору бесстрастия, и валяюсь ныне, окаянный, аки Лазарь у врат тех, кто богат добродетелью и дарами духовными, покрытый гноем и струпьями грехов своей похоти, лени, окаменения сердечного и нечувствия гордой души. Боже, милостив буди мне грешному.   (Брат Андрей, 27.11. 2011).
 
 
 
EXERCICE, или ОПЫТ О МУЗЫКЕ 
 
(краткое аскетическое исследование)
 
Различим, для начала, пение от музыки. Песнями и песнопениями духовными будем именовать образ молитвы. Песни же и пение душевное, мiрское присовокупим ко всей тьме прочих тленных вещей, которыми тщится дебелость падшего душевно-плотского естества досыта насладить свою ненасытимую похоть. Молитвенным пением чествуем Создателя, подражая ангелам, песнопениями же приправляем, как солью, – по слову Свт. Василия Великого, – свои труды и делания телесные, «потому что утешения пением приносят душе беспечальное и радостное успокоение» (К Григорию Богослову. О правилах подвижнической жизни.), тогда как «слушанием песней, сложенных для удовольствия» слух расслабляет напряжение умно трезвящегося  делателя Заповедей.
 
Сама по себе музыка не является ни чем-то божественным, ни демоническим, не обладает свойствами или качествами духовных сил, но, как физический феномен, она есть обнаружение гармонических законов бытия вещественного мiроздания чувственным восприятием человеческой природы, в которой определённые звуковые тона, их сочетание (гармонизованное, не гармонизованное или дисгармоническое), частота  и мощность возбуждают (или могут возбуждать) различные сферы-уровни её сложного иерархического устроения. В самом общем виде можно выделить три класса (рода, категории, ступени) музыкального воздействия (влияния) на человеческую ипостась: чувственное, интеллектуальное и духовное (т.е. критерием различения мы взяли род деятельного, доминирующего пребывания самосознания в иерархической структуре данной ипостаси). При этом к самой музыке не корректно прилагать исчисленные наименования (эпитеты), но лучше говорить о звуко-музыкальных родах, стимулирующих ту или иную составляющую наших природных сил к деятельности по естеству (по предназначению) или угнетающих, подавляющих оную. Не следует, м.б., также сравнивать рода (жанры) музыки по качеству, но правильнее будет говорить о состояниях души, которая произвольно избирает, на лучшее (высшее) или на худшее (низшее) желает она направлять данные ей средства (силы, время, орудия, возможности), как не сравниваем мы качество брашен по их духовно-нравственным свойствам (которых у них нет), например: фрукты хуже зелий (побегов), но лучше злаков, а молоко лучше баранины, но хуже гречневой каши, – но говорим: всё добро зело, ибо сотворено Богом и дано нам, человекам в пищу и для наслаждения (см.: 1Тим.4:3,4; Молитва от осквернения.), – и избираем сообразное устроению своей души, духовному возрасту, обстоятельствам, роду деятельности и в меру телесной необходимости.
 
Итак, всё – тварь Божия, но всему своё место в иерархии приближения естеств к своему Творцу и время в житии спасающейся словесной  ипостаси, и, опять же, как сказал Апостол, и высшее не может без низшего обходиться, и голове потребно туловище с руками и ногами и некоторыми неблаговидными частями и членами телесного состава. Ergo, всё частное и отдельное познаём не само по себе как благое или злое, а по превосхождению, как части единого благотворного или зловредного процесса, в актуальном своём состоянии определяемые вектором, направленностью своего течения (стремления), модусом своего произволения, влекущего бытие разумной ипостаси вверх, к лучшему и блаженнейшему, или же наоборот, влачащего бессмертное существо дурными путями вниз, в энтропийную нирвану меона. For ex., если душа , отягощенная многими порочными навыками, встав на стезю покаяния, уклоняется от соблазна грубых страстей, заменяя привычные низкие греховные наслаждения, доставляемые ей от плотской, бессловесной чувственности противно её духовному естеству и от гордой страсти собственной её извратившейся падением природы, совершаемые самим делом (блуд, пьянство, азартные игры, насилие), столь же грубыми, но менее греховными удовольствиями мiрских утех, музыки и зрелищ (хотя верным, утвердившимся в добродетели, равно неприлично обое, ибо воспрещено и Заповедью, Мф. 5:28., и Правилами), имея, однако, ввиду постепенное и неуклонное своё очищение от всех и всяческих телесно-вещественных и душевно-гордостных страстей и пороков по духовному рассуждению или в простоте сердца движимая велениями обличающей её беззакония совести, то сие делание (или одно лишь намерение оного, ведь именно намерения судит Бог) есть плод благой воли и направлено от области мрака бездны грехорастления к свету истины Господа вечной жизни. Но если подобный же выбор сделан душой, уже утвердившейся на пути добродетели и вдруг искусившейся вместо привычных упражнений в благочестии, совершаемых в определённое на сей духовный и спасительный труд время, оставить течение подвига своего ради соблазна какой-нибудь прежней страстной привязанности, злого мiрского, плотского и душевредного навыкновения, или увлекшись любопытством в некий призрак новой, неизведанной прелести тленного существования, без числа и края умножаемой и плодимой слугами диавола, то это, несомненно, падение, преткновение грехом, и тем тягчайшее и пагубное по последствиям, чем выше поднялась душа по лествице доброделания. Т.е., мы хотим сказать, что если затворник, наскучив безмолвием одиночества келлии, – этого ковчега своего спасения, – побежит ненароком в филармонию на концерт органной музыки, или на симфонический оркестр, пусть бы даже исполняющий «Срасти по Матфею», то ему это грех. А вот если завсегдатай притонов разврата и прочих злачных мест вдруг непостижимым образом отправится Великим Постом в кукольный театр, то сие благое начинание непременно вменится ему в труд и жертву благоугодную Господу и Его святой воле.
 
Итак, всякий подвиг и делание, как и всякое послабление, утешение, отдохновение должны иметь вид и соразмерность, благоприличные духовному возрасту спасающейся христианской души,  и, как степень, напр., воздержания от брашен каждый подвижник (сиречь, всякий верный, желающий быть соименным Христу не званием только, но и по сути дела) определяет для себя опытно, по ходу внимательного наблюдения за состоянием своего молитвенного духа, страстными душевными движениями, приражениями лукавых помыслов, возбуждением плотской брани и прочим показателям духовного здравия и непрельщённости напряжённого покаянного делания, так и соответствующую душевной зрелости, образу житетельства и силе стремления к совершенству музыкальную диету соискатель истинных благ может назначить себе, исходя из результатов контроля тех же самых параметров своего духовного состояния, учитывая, однако, что материя звука тоньше вещественности снедей, и, следовательно, воздействие, проявление и последствия возникающих пристрастий здесь неприметнее, ибо актуализуются в сфере более высокого душевного устроения, в области эстетической, и должно нам помнить, что душа человеческая сотворена для наслаждения, но наслаждения духовного, а поскольку естество наше пребывает в падении, то и услаждается извращенно, от тленной вещи мiра сего преходящего. Душа же, лишаемая привычных грубых сластей, излукавясь, ищет им замену в материях более тонких. Диаволу, однако, ведомо, и нам безрассудством было бы забывать, что как дубина низких плотских страстей смертоносна для существ человеческих, так и медленный яд иссушающих ум и сердце интеллектуальных удовольствий убийствен для духа нашего, и столь же губительно для благой воли дурманящее действие многообразных, сильных или слабых снотворных снадобий эстетического наслаждения.
 
Об этом согласно свидетельствуют и мiрские мудрецы: «Музыка – это форма социального гипноза (Теодор Адорно)», и поэты (о духовной бездне эстетического опьянения, самогипнозе поэтического творчества исповедуется в дневниковых записях А.Ахматова) и подвижники благочестия, достигшие созерцания Истины и стяжавшие дары духовного ведения и рассуждения: «Музыка больше, чем какой-либо иной вид искусства, овладевает душой человека и парализует его волю. Если ум и воля действуют, то человек перестаёт слушать и чувствовать музыку». И наоборот, «когда мы слушаем музыку, то наш ум бездействует,.. переходит в пассивное состояние. [Музыка] действует на те глубинные струны человеческой души, которые заставляют звучать эмоции и страсти». Ритм и мелодическая гармония завораживают человека, увлекают душу, как Гомеровы сирены путешественников. Слушая песни (положенные на музыку стихи) мы как бы погружаемся в гипнотическое состояние и воспринимаем «словесную ткань поэзии через тонкие ассоциативные связи, лежащие в области чувств»  (о том, что звуки музыки расщепляют внимание или целиком его поглощают, свидетельствует из собственного опыта еп. Илларион (Алфеев) в интервью журн. «Фома»  N3,2007, с.66). Слова божественного Василия мы уже приводили (для уразумения их духовного смысла в полной мере ревнующим о совершенстве надлежит с великим вниманием прочесть текст письма полностью), блаженный Августин относился «с большим недоверием (sic!) к своему увлечению церковной музыкой», а блаженный Иероним и вовсе именует области интеллектуальные и эстетические, весь культурный фон души, из которого мы ныне с большим старанием тщимся сотворить себе кумира, «кормом бесовским» . Сны и мечтания, воображение – область вторжения и бесчинной деятельности демонов, «они властны над нашими грёзами… Спастись от их могущества (если это вообще возможно) удаётся только тому, кто ведёт трезвый образ жизни, всегда сохраняет ясный ум, постоянно трудится. Такой человек не слушает музыки и не смотрит слишком пристально ни на землю, ни на небеса и (это в первую очередь) никогда ни к кому не испытывает ни любви (чтущий да разумеет: плотской, мiрской, человеческой; брат А.), ни привязанности».
 
Мы знаем, конечно, «что любящим Бога, призванным по Его изволению, всё содействует ко благу (Рим.8:28.)», и что «праведнику законъ не лежитъ, но беззаконнымъ и… грешникомъ (1Тим.1:9., славянский текст), однако, не дерзая причислять себя к оным сугубо избранным и очищенным до меры бесстрастия, будем лучше неусыпно содержать в памяти того же Апостола заповедь: «Смотрите, поступайте осторожно, не как неразумные, но как мудрые, дорожа временем, потому что дни лукавы. Итак, не будьте нерассудительны, но познавайте, что есть воля Божия. Еф.5:15-17». Аминь.

 Брат Андрей.  29.11 – 16.12.2007.