***

Объяснения Павла и Геронтия с Амвросием относительно чиноприятия
Итак пришло наконец время откровенно объясниться с Амвросием насчет предстоящего ему „чиноприятия от ереси“. Формальное предложение об этом Амвросию отложено было, как мы сказали, до утра 28-го октября; но Павел нашел необходимым объясниться с ним теперь же, как только был окончен собор и все его участники разошлись по кельям и домам. Как происходило это секретное объяснение Павла с Амвросием, в тишине ночи, с глазу на глаз, без посторонних свидетелей, в присутствии одного только переводчика, – об этом инок Павел не любил говорить даже с своими ближайшими друзьями. Представив Амвросию состоявшееся на соборе решение о принятии его в раскол чрез миропомазание как неизменную волю народа, рассказав о своих долгих и напрасных усилиях отклонить это решение. Павел, разумеется, привел все возможные аргументы, чтобы склонить его подчиниться народной воле: указал примеры из Священного Писания, как даже великие святые дозволяли себе ради спасения ближних отступление от правил, допускали действия не одобряемые их совестью, – „как блаженный Павел Апостол, будучи зельный запретитель иудейских обычаев, ради мира и союза церковного повелел ученику своему Тимофею обрезаться по иудейскому закону“, и т. п.299; не скрыл, вероятно, и того, что Амвросию не следует слишком строго смотреть на предстоящее ему чиноприятие посредством миропомазания, – что чиноприятие это будет исполнено больше для формы, ради успокоения народа, а в сущности и значения иметь не будет, ибо и мира-то настоящего в Белой-Кринице, да и вообще у старообрядцев, не имеется. Но для Амвросия убедительнее всех Павловых аргументов была, конечно, совершенная безвыходность его положения, – положения „рыбы во мрежи седящей“ и человека „сжатого клещами“, как некогда выразился о нем сам же инок Павел. Продавшись Липованам, разорвав окончательно все связи с обществом, к которому принадлежал доселе, мог ли Амвросий противиться тому, что Павел называл народным липованским решением? „И он, бедненький (так повествует непосредственный свидетель тогдашних белокриницких событий), будучи завезен в чужую землю и в другие языки, и не хотел, а должен был, и поневоле решился – исполнить желание народа“300. Итак Амвросий, конечно, не без горьких упреков Павлу, не упоминавшему прежде ни о каких чнноприятиях, изъявил согласие быть принятым по образцу еретиков второго чина. Это согласие, однако же, стоило дорого и Павлу и всему раскольническому обществу: можно решительно сказать, что с этой именно поры возникло и утвердилось в Амвросии то глубокое отвращение к расколу и раскольникам, которого даже пред самими раскольниками не скрывал он впоследствии при многих случаях, и с этого же времени стал он смотреть на свои отношения к расколу исключительно с денежной стороны, как на выгодную сделку, как на средство получать деньги с раскольников, что также с крайним прискорбием скоро замечено было всеми.

Утром 28-го числа, после всенощного бдения святителю и чудотворцу Николе, согласно принятому накануне решению, отправилась к Амвросию депутация с формальным от собора предложением – соблаговолить на присоединение к старообрядчеству посредством второго чина. Депутация состояла только из настоятеля инока Геронтия „с некоторыми отцами“; миряне же, не исключая и почетных ясских гостей, были устранены от участия в оной, как надобно думать, из опасения, как бы Амвросий даже и теперь не сказал чего-нибудь такого, чего посторонним свидетелям слышать не подобает. Амвросий встретил депутацию уже с готовым ответом и конечно не вступал теперь в длинные разглагольствия. В Соборном деянии излагается, однако же, „трогательная беседа“, которую будто бы имели с ним явившиеся в качестве депутатов от собора белокриницкие отцы. Теперь ли именно, или накануне, в объяснениях с одним только Павлом, были сказаны те слова, которые от имени Амвросия приводятся в Деянии, – во всяком случае, в этих словах нельзя не обратить внимания на два следующие, очевидно, Амвросию принадлежащие изречения. Выслушав предложение – присоединиться от мнимой ереси к мнимо-древнему православию посредством второго чина, Амвросий „обратился к Павлу веселым лицом и сказал: видно и ты Павел глупый!“ Вот и все, что, по откровенному сверх ожидания рассказу самого Павла в Соборном деянии, ответил Амвросий; но в этом кратком ответе выразилось, можно сказать, все его презрение к расколу, так как смысл ответа очевидно тот, что все раскольники, по мнению Амвросия, совершенные невежды и что был между ними один только человек, которого считал он и умным и стоящим уважения, но и тот оказался теперь не лучше других – таким же, как все прочие „глупым“... И очень понятно, что обманутый, оскорбленный Амвросий, в ответ на обидное и нелепое предложение о чиноприятии от ереси, решился сказать эту горькую правду прямо в глаза иноку Павлу при целой депутации из белокриницких отцов; одному трудно поверить, чтобы в эту тяжелую для него пору и на предложение такого рода мог он отвечать „веселым лицом“. Другое замечательное изречение Амвросия сказано им, по свидетельству Соборного деяния, в ответ на „простертую к нему трогательную“ речь. Убежденный будто бы этой речью, митрополит Амвросий, „обратясь к настоятелю с братией“, сказал: „изволяю на ваше предложение; только с тем, да будет свидетель Бог, если состоит в этом какой грех, да будет на вас, а я чист от такового“. Итак, вот чем Амвросий хотел успокоить свою совесть, согласившись, хотя и по нужде, но все-таки сознательно, на преступное дело: подражая известному примеру, и он умывает руки, клянется, что он чист от греха, и всю вину за грех слагает на других!.. А эти другие, опять, как будто стараясь именно подражать известному же примеру, охотно берут его грех на себя: „отцы с радостию на то согласовали“. Это значит: грех его на нас и на чадех наших!..

57. Торжественное принятие Амвросия в раскол
Итак, явившаяся к Амвросию утром 28 октября депутация получила от него „изволение“ на принятие от мнимой ереси в действительный раскол – по второму чину. В то же самое утро это чиноприятие и было совершено. Начали звон к обедне. Народ наполнил церковь. По прочтении часов явился и сам митрополит Амвросий, облаченный в мантию и „в достодолжном сопровождении“. Положив „начал“ и отдав поклонение народу, он прошел в алтарь и облачился в полное архиерейское облачение. За сим началось действие чиноприятия. Инок Павел в Соборном деянии описал его довольно кратко, с заметною, особенно в некоторых местах, осторожностию выражений. Приводим это описание.

„Облачившись во вся святительские облачения, вышел (митрополит) из алтаря и стал на амвоне, где приготовлены (были) два налоя рядом, – на первом для митрополита положен списанный чин проклятия ересей, с переводом на греческие литеры, а выговор слов по-русски, точно так, как напечатано в нашем Потребнике, на другом же налое положен для священника раскрытый Номоканон. Митрополит, стоя пред царскими дверьми, начал велегласно, русским языком, проклинать все ереси. По проклятии ересей принял себе во отца духовного нашего священноинока Иеронима, исповедавшись ему во святом алтаре, выполняя и прочее все, как есть законоположено во втором чине301. Окончивши же должным порядком принятие, священник отверз царские двери, возгласил к народу пристойное поздравление, объявляя достоинство митрополита“.

Нельзя не обратить внимания на то, что в этом описании инок Павел, говоря о самом важном действии совершенного над Амвросием чиноприятия, употребил общее выражение: „выполняя и прочее все, как есть законоположено во втором чине“, а не сказал прямо, что Иероним, исповедав Амвросия, помазал его, как есть законоположено во втором чине, освященным миром. Павел, очевидно с намерением избегал этого выражения; он как будто совестился назвать освященным миром то, что раскольники святотатственно выдавали за миро, и не имел духа прямо упомянуть о помазании, которое совершил над беглым митрополитом беглый поп302... С такою же осторожностию и краткостию выразился Павел и об исповеди господина митрополита во святом алтаре. Правда, в тот же самый день инок Павел предложил Иерониму подписать заранее приготовленное Свидетельство о достоинстве Амвросия, где говорится, что он, Иероним, приступив к исповеди его высокопреосвященства, „испытав тщательно глубины сердца его, обрел его во всем достойна, и его высокопреосвященство с сокрушенным сердцем и в страсе Божии истинно исповедал всю сущность православныя христианския веры“ и пр. и пр.303. Но в Соборном деянии Павел выразился о исповеди Амвросия, как мы видели, очень осторожно, – не упомянул „о тщательном испытании глубин его сердца“ и о прочем, понимая, конечно, как неудобно говорить об этом, когда есть основание усомниться даже в возможности самой исповеди Амвросия перед Иеронимом. Как мог и в самом деле Амвросий, ни слова не знавший по-русски, исповедоваться у Иеронима, ни слова не знавшего по-гречески? Какая могла быть исповедь между двумя лицами, не понимавшими друг друга? На этот именно вопрос: как Амвросий исповедовался Иерониму? – один из ближайших участников всего происходившего тогда в Белой-Кринице дал следующий откровенный ответ: „затворились они оба в алтаре на несколько минут, уповательно – посмотрели друг на друга, – тем и кончилась исповедь!“304 Вообще, все это действие Амвросиева чиноприятия, которому старообрядцы усвояют величайшее значение, каковое и должно принадлежать ему с старообрядческой точки зрения, походило скорее на некое „комедийное действо“, так что и сам раскольнический повествователь, вопреки своему обычаю и несоответственно важности дела, описал оное в самых кратких и общих выражениях, не входя в подробности...

После „глухой“ исповеди Амвросия и после мнимого помазания миром, Иероним, по сказанию Павла, „отверз царские двери и объявил достоинство митрополита“, а потом и сам митрополит „выступил чрез царские двери во всем своем святительском облачении и прием в руки трикирии и дикирии, стал благословлять народ“.

Итак чиноприятие совершилось: беглый раскольнический поп признал и „объявил“ беглого греческого митрополита в „достоинстве“, или, что тоже, в сане раскольнического архиерея, и сей последний „выступил“ перед народом, как признанный уже архипастырь раскольников, обладающий всеми принадлежащими ему правами, в силу которых и преподал своей новой пастве благословение – дикириями и трикириями...

Затем Иероним начал обедню. По окончании оной (повествует Павел) „всеобщим собором с подобающею честию и песнопением проводили митрополита до келии его“; а „все отцы и братия и многие бывшие гости приглашены были в настоятельские келии на утешение и поздравление, по поздравлении же в трапезу на обед, и весь день праздновали во славу Божию радостно“305.

В этих липованских празднествах и ликованиях сам виновник их – митрополит Амвросий не принимал участия. Прямо из церкви он прошел в свою келью, отстранив всякие поздравления, и там остался один с своими присными. Что передумал и перечувствовал он в то время, пока Липоване радостно праздновали его измену православию, – это осталось тайной его совести; но тогдашние думы и чувства Амвросия были, конечно, совсем не радостные, и к этому времени, надобно полагать, имеют ближайшее отношение следующие примечательные слова его сына: „много и много раз мой покойный родитель бранил меня за это дело, то есть за это липованское православие, и сказал мне покойник, что я буду наказан от Бога за это дело, потому что сам он не хотел переходить в липованскую ересь, если бы я не порадел Липованам“...306 Зато Липоване, по свидетельству Павла, „весь тот день праздновали светло“. Это был праздник особенно для главных деятелей по учреждению архиерейской кафедры в Белой-Кринице, – для Павла, Геронтия, Алимпия. Теперь только могли они сказать, что шестилетние неутомимые труды, так ловко и искусно, но вместе и так бессовестно веденные, не пропали даром, – что долгая, неустанная борьба с разного рода опасностями и препятствиями увенчалась вожделенным успехом, ближайшая цель, к которой они стремились, и достижение которой было особенно важно и трудно, наконец достигнута... Вообще, день этот, 28-е октября 1846 года, с которого ведет свое начало ныне существующая у раскольников иерархия, когда последовало событие, составляющее эпоху в истории раскола, должен быть отмечен в летописях раскола, как один из самых достопамятных.

58. Заботы о избрании и избрание наместника Белокриницкой митрополии
Первый Белокриницкий митрополит, возведенный в это звание посредством чиноприятия от ереси, был нужен и дорог старообрядцам собственно как первоначальник и насадитель раскольнической иерархии, как лицо, по их мнению, имущее власть поставлять других во все священные степени и поставлением нового епископа могущее обеспечить у них дальнейшее существование священства в полном, трехчинном его устройстве. Не в том состояла последняя, конечная цель учредителей иерархии, чтобы найти и приобресть епископа, а в том, чтобы при посредстве этого первого епископа иметь возможность получить другого уже из „своих христиан“, из настоящих старообрядцев, но подлежащего чиноприятию, и таким образом существование иерархии упрочить на будущее время. Эту цель учредители иерархии постоянно имели в виду. При самом начале дела об архиерейской кафедре у буковинских Липован, в важнейших относящихся к этому делу документах – в Устав Белокриницкого монастыря, в разных