Тюха

Она никак не могла проснуться и все ворочалась на узкой, с деревянным настилом кровати, потом резко села, коснулась ступнями прохладного пола и замерла: кто-то со двора пытался открыть двери в сенях. «Почему молчит, боров?» - пронеслось в голове, и тут же обдало жаром: Михаил вчера заколол его, тушу, разрубленную пополам, положил в углу за клетью, накрыв старыми простынями, вот за ней сейчас и лезут!
- Ма-ам! - позвала она и удивилась, не услышав своего голоса. Мать была тут же, но дальше от двери, у окна, и, конечно, умаявшись на огородах, спала как убитая.
Задвижка чуть скрипнула в железных петлях, и все снова стихло.
Она повернула голову в сторону двери и затаила дыхание. «Может, не сумеют, может, пронесет?» - подумала, как не о себе, и в тот же миг метнулась к запору, успев бесшумно вернуть длинный брусок на прежнее место и вцепиться в него вялыми пальцами.
Со двора донеслись приглушенные голоса - мужчин было двое. Голос позвучнее ей показался знакомым, но она не могла вспомнить, чей он, потом новый кусок глины упал к ее ногам, кольнув оголившейся соломой, и в проеме показалась рука, торопливо отыскивающая задвижку.
Все так же молча она склонилась к руке, отдававшей злым табаком, приноровилась и вонзила в нее зубы. За дверьми раздалась громкая ругань и, дернувшись, рука исчезла. Тут же двое протопали к повалившемуся в углу ограды плетню и ушли, видимо, задами, а она, сплюнув кровь на земляной пол, не могла сообразить, откуда она, приложила палец к десне - он тут же стал липким.
Ее била запоздалая дрожь. Противно, перемежаясь потом, била до самого утра, пока рассвет не уронил в высокое оконце сеней первые лучи. Тогда она снова легла в постель, уткнулась в подушку и заревела, вздрагивая всем телом и глуша голос, чтобы не разбудить мать. Она не помнила, как уснула, а проснулась от испуганного громкого разговора матери с соседской бабкой. Та охала и кляла шантрапу, которая объявилась, по слухам, в городе, и все повторяла:
- Дак не залезли же?!
- Нет, - отзывалась мать. - Не успели. Видать, кто-то помешал.
- Видать, помешал, - эхом повторяла бабка. - А то бы плакал твой боров. Вот ведь, гады, пронюхали, скажи, а?
Мать вошла со двора в сени, помедлила, убедилась, что туша цела, опять поохала и подошла к дочери.
- Спишь без задних ног, дрыхнешь, да? А нас ночью чуть не обворовали! Вот тебе был бы долг и ботинки, и уголь с дровами на зиму!
Почему-то мать сердилась, затем  махнула рукой и проронила привычное свое:
- Зря разоряюсь, зря перед тобой бьюсь. И в кого только ты уродилась - тюха несчастная?! - Она погромыхала посудой и крикнула от печи: - Вставай, давай чай пить да на базар. Нечего бока отлеживать.
Вскоре Михаил - свояк по отцу, живущий через три двора и изредка помогавший матери по хозяйству, - подъехал на телеге и прокричал в распахнутое окно:
- Долго мне ждать прикажете?
Мать засуетилась, наспех смахнула в ладонь крошки со стола и ткнула дочь в плечо:
- Хватит, наелась, поди.
Тюха медленно отодвинула задом табуретку, встала, сложила в кастрюлю хлеб, накрыла полотенцем, утопила в ведре с теплой водой чашки, хотела сполоснуть, но мать снова прикрикнула, и тогда Тюха, одернув юбку, сунула ноги в кожаные стоптанные тапочки и заспешила к телеге, на которую уже была погружена туша.
По дороге мать взялась рассказывать свояку происшествие, размахивая руками и повышая голос, чтоб перекричать стук колес, но Михаил, не поворачиваясь, оборвал ее:
- Слыхал уже.
Мать примолкла удивленно, потом поинтересовалась:
- Как думаешь, кто бы это?
Михаил взмахнул кнутом, стеганул лошаденку и буркнул приглушенно:
- А черт их знает. Может, и вовсе никого не было.
- Привиделось, что ли? - усмехнулась мать и опять прокричала: - Дырища в стене - ого какая! Вернемся, покажу.
Михаил не отозвался, Тюха зевнула и отвалилась на край телеги, надвинув на глаза платок.
— Вот! - тут же схватилась мать. - Что ночь, что ей день - дрыхнет! Голову рубить взялись бы - не шелохнулась. А ведь кровать рядом с дверью стоит, не то что моя, могла бы и укараулить воров. Я бы им показала, я бы им, поганым, рожи раскроила б!
Тюха перестала слушать мать и все силилась вспомнить, чей голос был ночью, не тот тихий, а первый, немного шепелявый, но так и не могла. Десна вспухла, и ее хотелось потрогать пальцами, но тогда мать привяжется и придется все ей рассказать, а говорить ничего не хотелось, потому что мать рассердится и, как всегда, только обвинит ее и обзовет как-нибудь. «Уж и крикнуть меня не могла, немтырь, что ли?» - скажет мать и еще отвесит подзатыльник. Нет, лучше уж так. Обошлось все - и ладно. Сегодня они продадут мясо, а больше в их избе брать нечего. Деньги тут же потратятся: мать отдаст большой долг Михаилу да купит кое-что по мелочам.
На базаре Михаил помог им устроиться, взял в конторке весы, поругался с кладовщицей из-за гири, самой ходовой, которой как раз не оказалось, та велела ждать, раз такой зануда, и хотела отдать весы другим, но солнце уже палило, и мать волновалась, что сало потечет, а мясо обветрится.
- Черт с ней, с этой гирей, как-нибудь продам!
Михаил установил весы, сносил на разруб часть туши, накричав и там, вернулся злой, бросил матери нарукавники, велел:
- Чтоб к пяти управились. Я заеду.
И они стали торговать.
Тюхе нередко приходилось бывать на базаре - мать садила два огорода: в поле и во дворе, и когда не успевала сама, овощи продавала Тюха. Ей противно было это занятие, она стыдилась поднимать глаза, когда люди останавливались около и спрашивали, что почем. Иногда ответ невозможно было разобрать, и покупатель нервничал, добиваясь своего. За Тюху откликалась какая-нибудь соседка по прилавку, а когда человек отходил, обязательно бралась учить уму-разуму, внушая, что такой тихоней жизнь не прожить, что так последнее добро спустить можно.
- У них денег много, раз шлындают с корзинами. Не победнеют. Еще нам спасибо сказать должны, что растим им морковочку да свеколочку, поливаем, спину гнем, а ты  задарма хочешь раздать. Мать, не думай, спасибо не скажет.
Тюха это знала и сама. У матери была среди других одна, портившая жизнь Тюхи черта характера - подозрительность. Как бы ни старалась быть Тюха правдивой, мать все равно глядела на нее своими темными, немигающими глазами и с каждым новым словом дочери плотнее и плотнее поджимала губы, пока те не становились еле заметной полоской на ее крупном скуластом лице, а после, качнув головой, требовала:
- Ну, а теперь говори, как было.
И Тюха замыкалась, опустив голову и вздыхая.
Нынче мать о ней забыла: мясо заколотого накануне борова выгодно смотрелось в ряду и за ним образовалась небольшая очередь. Раскрасневшаяся, оживленная, мать говорила с покупателями кокетливым чужим голосом, нахваливая товар, стараясь недовесить или подложить костей, если покупатель был непривередлив, зато с другими ей это не проходило.
- Ты что валишь на весы? Что? Сама бы взяла такое, а? - выхватывая из чашки кусок с запекшейся кровью, возмутилась женщина с седыми буклями. Наверное, мать приняла ее поначалу за учительницу, а та оказалась колхозницей, гостившей в городе у сына. - Я тебе что, монетный двор имею - деньги ковать?!
- Какие там деньги, - упавшим и сразу нищенским почему-то голосом защитилась мать. - А свинью хлебушком кормить надо было, чтоб сало такое нарастить, от себя отрывать!
Тюха морщилась и отворачивалась, боясь лицом обнаружить ложь: свинью кормили чем попало, больше - свекольной ботвой да ополосками. Комбикорм доставался трудно, его тоже возил Михаил - раз в месяц, в долг, записывал в свой блокнотик каждый раз сумму, которая сразу мать не пугала, но потом, приплюсовав ее к основной, она ахала и жаловалась:
- Что делается, а? Что делается? Это ведь выходит - выращу, продам и шиш заимею?.. Нет, не держала скотину в доме и не буду больше. И куриц поколю - тоже разоряют, проклятые!
Тюха жалела тогда мать и все думала, что надо бы сходить к отцу и попросить у того помощи. Даже назначала себе день, но всякий раз вспоминала, как ее в доме отца приняли, откладывала поход, думая, что к тому времени обстоятельства вынудят: деться будет некуда - пойдет поневоле.
Мясо у них брали охотнее, чем у остальных, и к пяти часам мать готова была возвращаться домой. Приехал Михаил, снова потолкался у конторки, отряхнул ладони от мелких косточек, наклеившихся на весы, прошел к телеге, интересуясь:
- Как оно - торгуется?
- Еще не знаю. Побоялась тут считать, на глазах.
- Выхватят, что ли?
- Кто их знает. С ночи перепугана. Дома сложу, какие есть.
- Ну-ну... - протянул Михаил и опять поинтересовался: - Долг как отдавать будешь? Весь или опять расплачешься?
- Весь, Миш, весь, - грустно пообещала мать и вздохнула, - не могу я тебя подвести, знаешь ведь...
Тюха тоже, не заметив, вздохнула - ей была тягостна эта вечная зависимость от свояка - мужа отцовской сестры, которая каждый раз выговаривала матери, подавая деньги, что нечего было той гнуть из себя барыню, нечего было отказывать мужику: ну, перебесился, с кем не случается, так вернулся же домой, к дочери, к жене!
- Все бы сейчас одиночками жили, по-твоему, если. У меня вон почище Василия, а ничего, детей рощу, при отце, не при чужих дядях.
Мать задыхалась от обиды:
— Это при каких таких дядях? Да у нас, кроме Михаила твоего, следа мужского во дворе не увидишь!
Но деньги брала. Утирала слезы, ворчала по дороге, а дома срывала зло на дочери, придираясь к чему попало. Тюха медленно выходила из избы, шла сыпать курам зерно или мести дорожки.
- Нашла время, дрянь несусветная, мать к ней со всем сердцем, а она морду воротит. Ладно, живи как есть, вырастешь, вспомнишь меня, да поздно будет!
Тюха слышала материну угрозу не первый раз и все равно чувствовала, как в груди начинало гадко щемить, а в глазах - теплеть: она любила мать по-своему, боялась ее потерять больше всего на свете и потому ярче всех других картин ей представлялась картина материной смерти. Жуткая, нелепая, вгоняющая в жар и озноб. «Не надо, мамочка, - шептала сквозь слезы Тюха, - не умирай, не смей умирать, как же я без тебя буду!» А когда возвращалась в избу, неловко утыкалась матери в плечо, желая ласки, но мать отодвигала ее, не остыв:
- Ишь ты, телка. Как бы не так - поверила я тебе...
Вскоре после базара Тюха вдруг вспомнила голос и даже прикрыла ладонью рот, чтобы не вскрикнуть. Потом вышла во двор, убедилась, что мать занята грядкой и не обернется, шмыгнула за калитку. Побежала она не сразу, а лишь со следующей улицы. Завернула за угол, еще за один и притаилась за большим деревом у ларька, где уже собрались и галдели мужики и куда, как она знала, ходил постоянно Михаил. Он и теперь был там - в полинялой гимнастерке, которую купил на толкучке и носил постоянно, словно сам воевал, а не пробыл в тылу снабженцем.
После его и с этой работы прогнали, Михаил сумел все обставить так, что знакомые его еще и пожалели. Если бы не его жена, в сердцах не думающая, что несет, не знала бы ни о чем и Тюха.
У пивного ларька, важно выдувая пену из кружки и отличаясь тем от остальных, которые смаковали пиво именно с этой пены, Михаил, почесывая заросшую за день щеку, спрашивал что-то у коренастого, белобрысого мужика, сидящего на корточках спиной к Тюхе. Тот кивал, разводил руками и тыкал пальцем в плечо другого, тоже - на корточках, но длинного и кудрявого парня, который был виден и которого она знала - то был Михаилов племянник, говорят, скандалист и выпивоха почище своего дядьки. У Михаила он показывался редко - жена Михаила его терпеть не могла, но бывал, и однажды, встретив там Тюху, обидел, заставив ее покраснеть и выскочить на улицу.
- Ах вы, кралечки, ах вы - душечки! - кричал ей вслед племянник Михаила. - Слышать они такое не желают! А сами, голову наотрез даю, только и мечтают, чтоб их кто-нибудь потискал, пупырышки неспелые! У, попадись-ка ты мне в темном углу, не то услышишь!
На голос вышел Михаил, оборвал племянника, крепко ударив по спине ладонью:
- Чего к соплячке вязнешь? Хватит тебе солдаток. И ори потише, а то схлопочешь от Марфушки. - Так он звал свою жену, хорохорясь, зная, что ее нет дома.
Племянник оскалился:
- Соплячка! Через годик-два - в самый раз будет. Пора обучать.
- Не тебе! - погрозил пальцем Михаил.
Его-то, племянника, и узнала по голосу Тюха и не ошиблась: у белесого правая рука была перевязана потемневшим бинтом, но он махал ею, видать, не очень уже болела.
Разговор они вели отрывисто и туманно, но Тюха все поняла и ужаснулась: Михаил был причастен и отчитывал обоих за то, что они «визга испугались, паршивцы». Какого визга, Тюха сразу не поняла: Михаил сам колол свинью и знал, что та ночью всполошиться не может, а когда вдумалась, то ахнула: это же он про них с матерью говорил! Она еще раз посмотрела на руку с повязкой, потом нырнула в кустарник и оказалась за углом. Уняв колотившееся сердце, поплелась домой, соображая - поверит мать ей, если рассказать, как было, или не поверит, решила, что не поверит, и потому лучше промолчать: больше свиньи держать они не будут, значит, и в избу к ним никого не поманит.
За все лето она так и не собралась к отцу, осенью начались занятия в школе - с утра до обеда, а вечером они с матерью стали ходить в «Спецторг», топить печи. Вдвоем управлялись быстро, мать хоть и сердилась на Тюху за медлительность и неловкость, но иногда проговаривалась:
- Одна бы я к полночи не управилась, а с помощницей три часа - и все готово!
Тюха боялась высказать радость - мать тут же бы ее разбавила обидным словом, а то и вовсе замяла. Отчего-то не любила она хвалить, и дочь к этому привыкла.
Печей было восемь, в основном - «контрамарки», крашенные тусклым серебром, с выщербленными и хлюпкими дверцами, ненадежными щеколдами. У одной, в самой большой комнате, был неисправным дымоход, и мать начинала нервничать, как только очередь доходила до этой печи:
- Жадюга! Будто из своего кармана рассчитываться придется, - хмурилась мать, сооружая на железных прутьях колодец из щепок. - Ну и жадюга!
Тюха  думала так же, но, как и мать, знала, что стоит только раз пожаловаться на завхоза, как тот прикажет сторожу обыскивать их с ног до головы, когда они, растопив печи, засобираются домой: завхоз сам разрешил матери брать немного угля, и они его носили в балетке, которую Тюха подобрала на свалке за избой. Балетка была целой, только замок отказал. Замок заменили коричневым, под цвет кожи, ремешком, и никому в глаза это не бросалось. Набивать они ее старались пополнее и тогда угля хватало на целую топку. Дома печь клал еще дед Тюхи - отменный печник,  и та служила исправно, на зависть соседям и жене Михаила, которой приходилось топить свою «лайбу» два раза в день, а если сильно приморозит - бесперебойно.
И еще завхоз запретит сторожу отпускать мать раньше времени, а лишь когда выгребет она золу да задвинет заслонки. Жалея их, а может быть, желая поскорее уединиться, сторож брал на себя заслонки, выманивая, однако в получку у матери десятку «взаймы». Долг он отдавать забывал, а мать не напоминала, потому как старик выручал их по доброй воле. Иначе бы она его об этом все равно стала просить. Печи прогорали медленно, и - если топить их до конца - работа стоила бы и трех зарплат вместо той, что мать получала.
Топить печи в «Спецторге» матери предложил Михаил. «Чего, - сказал, - чужим добро делать, я уж тебе по-свойски». В «Спецторге» у него было много знакомых по прежним временам, и позвали-то они его, Михаила, но Михаил, как рассказал сторож, покочевряжился: не мое это дело - кочегарить, я дома подобной черной работой не занимаюсь. Но мать туда отправил, объяснив, что контора знатная и местком там щедрее прочих. Пока местком не похлопотал даже о машине угля или срезок для них, хотя мать и написала туда заявление.
Со временем Тюха научилась ладить с печами проворнее матери, и тогда та передала ей печь с противным дымоходом, а передав, перестала нервничать, и Тюха иногда стала слышать, как расщепляя сухое полено, мать что-то запевала глубоким верным голосом. Тюха не решалась ей помогать, потому что не знала - как это у нее получится: она еще не пробовала петь полным голосом, а то, что мурлыкала изредка, пением не звалось.
К отцу она отправилась под самый Новый год, когда сильно простыла и заболела мать и когда в доме не осталось ни копейки на лекарства. Она, долго петляя, шла к его дому, медленно поднималась по выщербленным гранитным ступеням на третий этаж, а потом еще стояла у двери, пока ее не двинул нечаянно плечом пробегавший парень:
- Ты к кому? - уже сверху спросил он. - К Зиминым, что ли?
Тюха кивнула, подняв руку к звонку, и надавила кнопку. К двери заторопились, быстро распахнули, и Тюха ступила на яркий квадратный коврик, боясь пройти дальше и не решаясь высвобождаться из своих стоптанных фетровых ботиков: туфель в доме не оказалось, они с матерью наложили в каблуки картонок, и ботики быстро потеряли форму.
- Вася, к тебе! - крикнула женщина как можно приветливее, сверля взглядом переминающуюся с ноги на ногу рослую девочку. - Да ты проходи, чай, не за милостинкой, у порога-то?
Тюха густо покраснела, вспомнив, зачем пришла, и осталась на коврике, ожидая отца.
Он все же заставил ее раздеться, и тогда Тюха суетливо скинула прежде всего ботики, сунув их под обувной шкафчик, потом стянула неудобное - из толстого коричневого сукна - осеннее пальто, подстеганное, но не ставшее от этого теплее, и, подув на замерзшие руки, прошла в комнату. Там уже был гость - молодой военный, который поднялся навстречу, и прежде, чем поздороваться, вопросительно взглянул на отца Тюхи.
- Дочь. Моя дочь. Знакомьтесь.
Военный неспешно подошел к гостье и, взяв ее руку, склонился, коснувшись пальцев мягкими, теплыми губами. Тюха отдернула руку, почувствовав, как в висках тяжко застучала кровь. Военный улыбнулся и так же медленно вернулся к своему стулу, выжидая, когда присядут дамы.
Они заканчивали прерванный разговор, а Тюха тайком разглядывала руку, которую держал в своей ладони этот красивый военный: пальцы были все еще красными с мороза, а ногти не промыты после дежурства у печей. «Надо было соваться, целовальник, подумаешь!» - досадовала она, не прислушиваясь к голосам и решая так больше из дома не выходить или топить печи в рукавичках.
Посидела она недолго, а когда поднялась, отозвала к двери отца и, потупясь, скороговоркой попросила у него немного денег, почему-то не сообщив о материной болезни. Отец удивился, постоял, соображая, как незаметнее добыть их из ракушечной коробочки, Тюха знала - там всегда они есть, и, махнув рукой, кликнул жену.
- Немного, наверное - на кино? Да, доча? - не глядя на Тюху, а в стальные сощуренные глаза жены, проговорил он, и Тюхе ужасно захотелось вышагнуть в коридор, но она не сделала этого, подумав, что дома мать и что ей нужно лекарство.
Женщина сходила к коробочке сама и, вернувшись, протянула десятку, совсем новенькую, хрустящую. Вышел гость, покачался в проеме двери на каблуках - сапоги ему разрешили не снимать, опять улыбнулся и спросил:
- Уходите? Куда же? Там жуткий мороз!
- Ей надо, - буркнул отец и, приняв от жены десятку, свернул и сунул дочери в карман. - Только гляди мне - не поздно по кино-то!
Тюха кивнула, выжидая, когда гость переведет взгляд с нее на кого-нибудь, но так и не улучив момента, вытащила из-под шкафчика стоптанные ботики и, надев, торопливо щелкнула кнопками.
- Ну, я пошла...
Она редко вспоминала отца, в отличие от своих сверстников, не печалилась, что он не живет с ними, и, когда ее дразнили безотцовщиной, не чувствовала в себе желания проучить обидчика несмотря на то, что в драках не уступала, умело выходя из боя без синяков.
Хотя с войны ждала его не меньше других: бегала на вокзал, к воинской бане, откуда тот отправлялся на фронт, заглядывала в мужские лица, надеясь узнать его и привести за руку домой. Представляла, как изумится мать, уже переставшая ждать его, как сначала отвернется к окну, не сумев сразу его простить, а после кинется ему на шею и засмеется счастливо. Мать умела так смеяться раньше, но, когда в их избушку принесли однажды розовое треугольное письмо с маленькой фотографией среди листков, мать навсегда озлобилась. Тюха нашла это письмо, прочитала с пятое на десятое - таков был чужой почерк, - и поняла, что отец от них ушел к той женщине, которая на снимке стояла у березы и обнимала его, улыбающегося, за шею.
В город к многочисленной своей родне отец вернулся, пришел и к ним, объясняться, но мать на порог не пустила. Долго смотрела на мужа, загородив собою вход в избу, и тот ушел, бросив короткое: «Пожалеешь еще об этом!»
Уже потом, сорвав с себя платок и уткнувшись в подушку, билась мать, перепугав до смерти Тюху, но к вечеру умолкла, тяжело поднялась с постели и вышла во двор.
- Все, доча, будем заново учиться жить! - крикнула мать в пространство и куда-то ушла.
Тюха сосредоточенно взялась думать, как это они теперь будут жить «заново», и не могла представить. Вернулась мать поздно, пьяно смеясь, притянула к себе дочь, резко погладила по голове и тут же отстранила:
- Связала ты меня по рукам, по ногам... Кому я теперь, с довеском...
Тюха сунулась к ней, как суются не умеющие обижаться на единственного своего хозяина щенки, потерлась мокрой щекой о материну руку, прижалась к ней губами:
- Не надо так, мамочка, не надо, я скоро вырасту и буду работать. Я буду покупать тебе красивые платья и шоколад! Честное слово!
Красивое платье, почему-то обязательно белое, пикейное, снилось Тюхе часто, равно как и длинная, весомая плитка шоколада, которую ей дала подержать соседская девочка. Тюха с закрытыми глазами понюхала обертку, потом стала разглядывать картинку и чужие буквы, но девчонка отняла шоколад и, разорвав серебряную бумагу, стала есть его, как пряник, сияя глазами и увязая пальцами в размякшей коричневой плитке.
- Ага! Мне отец это привез, а тебе - фигу! У тебя отца уже нет!
Тюха тогда задохнулась от боли:
- Как - нет? Куда он делся? Его же не убили!
Девчонка, все так же сияя взглядом, сообщила:
- Твоя тетка Марфа вчера матери все-все рассказала. Вот!
Тюха приготовилась к драке, но девчонка отскочила назад, к своей калитке и прокричала:
- Он вас бросил! У него теперь новая жена - певичка!
Тюха не поверила ей: раз тетка Марфа сказала, значит - вранье. Та всю жизнь врет, неизвестно зачем. А шоколад она бы все равно не взяла от этой дуры...
Отец, и верно, привез с собой певичку. Дошли слухи, что она из-за него убежала на фронт из бригады, последние месяцы была медсестрой, что даже выходила отца после ранения. Еще говорили, что она носит парик, потому что после какой-то болезни свои волосы у нее перестали расти. Тюха видела парик - красивый, даже не верилось, что волосы у певички неживые.
Певичка понравилась: однажды она пришла к их калитке, подослав прежде двоюродного брата Кешку на разведку - нет ли матери. Матери не было видно, и Кешка выманил Тюху на улицу. Певичка ласково улыбнулась Тюхе и сказала, погладив тонкой рукой по голове:
- Как ты на отца похожа, девочка!
Тюха сразу догадалась, что это она, попробовала рассердиться, насупиться хотя бы, но не сумела: у певички было доброе детское лицо, а в руке - сверток, из которого проглядывал краешек белоснежного отреза ткани с вышивкой  ришелье. Он оказался готовым платьем, впору Тюхе.
- Мы прямо с толкучки к вам, - сообщил Кешка, пока она в сарайке примеряла наряд. - Ну как, подошло?
- Ага! - звонко сообщила Тюха и, помедлив, влетела в комнату к зеркалу: на табуретке, сложив руки на коленях и нахмурясь, сидела мать.
Тюха кинулась назад, побледнев, но мать велела вернуться. Повертела дочь в своих твердых руках, отстранила, поднялась и влепила крепкую пощечину. Первую за всю ее неласковую жизнь.
Платье возвращать было некому - певичка ушла, заметив мать, а Кешка сбежал моментально. Через несколько дней певичка и вовсе уехала куда-то, и тогда Тюха сожгла платье в печке, сунув его, не глядя, в яркое пламя и захлопнув дверцу. Мать не спросила, куда подевался подарок, а Тюха не сказала ни в тот день, ни через год, ни через пять. И теперь, полюбопытствуй мать, не созналась бы. Промолчала.
Такого платья Тюха не видела ни на ком: кто-то привез, наверное, и дорого взял за него на толкучке.
Нынче у отца жена другая, секретарша какого-то солидного учреждения. Эту Тюха не любит, сжимается от ее взгляда и торопится поскорее уйти из квартиры, в которую та привела отца. Если бы не частая нужда, Тюха не бывала бы там вовсе, а так ходила изредка, пока мать не узнала. Но, кажется, больше ее туда ничем не загонишь: дал десятку, на которую и лекарство-то - половину - не купишь! Придется что-то придумывать пока, а когда поступит в техникум, будет получать стипендию и подрабатывать вечерами - те же печи топить: вон как наловчилась!
Она торопила себя взрослеть, но детство еще цеплялось за подол ее холщовой крашеной коричневой юбки и не сходило с ее губ. Но пришла пора ему отступить, и тогда Тюха проснулась совсем другой, не узнающей себя, и от этого сильно взволнованной. С ней ли, в мире ли что произошло, как быть теперь, как жить?
Жить хотелось вовсю, потому что на дворе стояла весна, журчали под осевшим снегом тонкие ручьи, набухали на ивовом плетне почки, галдели птицы. Жить хотелось и еще почему-то, но Тюхта пока не догадывалась и только поводила вокруг изумленным взглядом, не останавливая его ни на чем и ни на ком, улыбаясь загадочно и слегка смущенно.

Мать разрешила ей обломать сирень, буйно зацветшую в углу двора, усмехнувшись, узнав, что дочь надеется выручить какие-то за это деньги. Еще разрешила купить, если деньги, и правда, случатся, бумазейное платье в ближнем ларьке - темное, не маркое и, кажется, ей впору.
- Туфли свои отдам, в носки ваты подложишь - не спадут, - пообещала мать, и Тюха зарделась: ей было уже перед кем показаться в новом наряде, но имя этого человека она боялась произносить даже шепотом из-за суеверия. Да и ничего еще между ними не произошло ровным счетом: просто живут на одной улице, встречаются, а вчера он прокатил Тюху на велосипеде. Что прокатил - не новость, раньше, бывало, довозил до магазина или до школы, а вот как прокатил! Тюха сейчас еще слышит его дыхание на своем затылке, а щеку все еще щекочет его темный кучерявый чуб. Имя, между прочим, у него самое прекрасное: Валентин. Когда-то, давным-давно мать прочитала ей сказку из затрепанной чьей-то книжки, которую тут же отдала, и Тюха на всю жизнь запомнила ее до слова. Там королевским сыном был Валентин, заколдованный лесной ведьмой, а полюбила его и спасла отважная Ная. Тюхе сильно хотелось быть Наей, но мать дала ей суровое имя - Маргарита. «Ничего, скоро паспорт буду получать, переменю. Стану Наей», - мечтательно думала Тюха.
Сама она прочитала «Анну Каренину» и «Идиота», грустные до слез книги из домашней библиотеки соседской учительницы. Ей хотелось прочесть что-нибудь еще, но библиотека была маленькой и книги ходили по рукам, оседали где-то подолгу, а вставать на них в очередь Тюхе не хотелось. Тогда она снова взяла «Идиота», за этой книгой никто не гонялся, и принялась учить наизусть. Ей нравилось помнить целые страницы, нравилось проговаривать их вслух, когда оставалась одна, меняя интонацию, позу, изобретать за героев жесты. Слова книги входили в нее прочно, становились сначала понятными, а потом близкими, будто она их выдумала и соединила сама, будто она придумала и эту чудную Настасью Филипповну, и еще более чудного князя Мышкина. Только вот полюбить этого тихого князя Тюха никак не могла: физическая сила и отвага уже влекли ее, волновали, казались единственно возможными определяющими качествами мужчины. Такой Валентин с ее улицы, такой королевич из сказки.

Сирень брали неохотно, Тюха уже устала протягивать вперед букеты и повторять: «Берите, сирень свежая, только что наломала». В кармане ее старой, потертой на локтях кофты брякали монеты, едва составляющие сумму в пять рублей. Ей было очень обидно, что платье теперь мать не купит, а значит, и туфли не отдаст. Хотела уже возвращаться, как вдруг услышала:
- Здравствуйте! Бог мой, да вы ли это?
Перед Тюхой стоял тот самый молодой военный, встреченный зимой у отца. Он был в новенькой форме, на погонах сияли звездочки - знаки различия, которые Тюхе еще не дано было прочесть, грудь стягивала портупея. Тюха густо покраснела, двинула ногой ведро, намереваясь от него отделаться, ведро опрокинулось, не выпустив сирень, однако вода залила газету торговки справа, и та, взяв высокую ноту, закричала:
- Нет, вы только посмотрите на нее, тюху несчастную!..
Военный подал торговке знак, и она моментально затихла, поджав губы и скосив на Тюху взгляд. Та, потупясь, теребя край вытянувшейся кофты, молчала и не знала, как поступить.
- Я покупаю. Вместе с ведром, можно? - спросил военный, и Тюха почувствовала его пальцы на своем локте. Вскоре они уже шли по улице, военный нес ведро с сиренью, а Тюха то и дело спотыкалась о камни, раскиданные по дороге.
У ее избы, почти у калитки, держась слегка за ивовый плетень, сидел на велосипеде Валентин. Он увидел их издали и гордо выпрямился, не собираясь отступать. Тюха замедлила шаг, попробовала отстраниться от военного, но он этого не заметил и все говорил, говорил что-то веселое, но она не смеялась. Не заметил он и Валентина, его горящего взгляда, его презрительной ухмылки. Прошел мимо, остановился, поставил на землю ведро, уже совсем серьезно сказал:
- Не торгуйте больше, пожалуйста, вам это не идет.
Тюха глубоко вздохнула, поведя плечом, и неожиданно резко спросила: «А вам-то какое дело?»
Валентин все сидел на велосипеде, смотрел и усмехался, потом оттолкнулся от плетня рукой и помчался, поднимая клубы пыли.
- Шлюха! Шлюха! С кем попало! - услышала Тюха, и взгляд ее распахнулся, стал чем-то похож на взгляд волчонка, которому капканом прищемили лапу.
- Вам-то какое дело? Вам-то!..
Она ворвалась во двор, с разбегу ударилась о запертую дверь и принялась колотить в нее кулаками, зная, что мать дома. Та открыла, поправляя смявшиеся волосы - спала, ругнулась по привычке, но, взглянув на дочь, осеклась.
- Что ты, что ты, откуда ты такая?
Тюха пробежала в комнату, плюхнулась на табуретку, широко, некрасиво расставив ноги, уронила голову в ладони. Ей хотелось сейчас одного - умереть.
- Да что же это ты?! - снова закричала мать и, постояв над ней, отправилась в сени разжигать керосинку - заваривать траву от «психа».

На следующий день она все же купила Тюхе бумазейное платье и заставила надеть. Умытая и причесанная, та уже не напоминала вчерашнюю, мать перестала тревожиться и, слегка досадуя на себя, ворчала:
- Выжала - не мытьем, так катаньем - выжала!
 Тюха о чем-то вспомнила, нашла кофту, пошарила в кармане.
- На вот, за сирень.
Бегло взглянув на деньги, мать ахнула: много.
Тюха тоже посмотрела и тоже ахнула: слишком щедро расплатился с ней военный, десятками, за что только? Ведро во дворе, сирень у калитки. Однако, как всегда, ей не хотелось и на этот раз что-то объяснять матери: не поверит и не поймет. Потому она отвернулась к тусклому зеркалу, зажатому на этажерке старым неговорящим репродуктором и коробкой из-под ниток, и взялась себя разглядывать. Она себе не нравилась: не нравились скулы, выступающие, как у отца, бесцветные, пепельные волосы, бесцветные глаза, густые брови... «Брови можно выщипать... - вяло пришло в голову, - как у отцовской певички...» Зеркало отражало окно и дорогу, по дороге взад и вперед летал на своем велосипеде Валентин, Валька, выворачивая шею всякий раз, как равнялся с окном. «Пусть себе, - думала Тюха сначала равнодушно, потом - мстительно. - Пусть теперь мечется, дурак!»
Она еще не знала, что сумеет простить его и оправдать, не знала, что так поступают все женщины на свете, если хоть чуточку любят, что уже завтра, забыв и военного, и Валькины обидные слова, сядет на его драндулет, а Валька, склонившись, будет вроде нечаянно касаться щекой ее затылка и мчать, рискуя врезаться в чей-то забор или встречную телегу. Машин в их городе было тогда еще очень мало, они изредка пробегали по центральной мостовой, оставляя за собой непривычный и солидный запах бензина, к которому принюхивались, качали довольно головами и с надеждой говорили: «Оживаем помаленьку, отходим от войны проклятущей, отходим. Скоро, глядишь, карточки отменят - совсем заживем». Говорили это люди пожилые, а такие как Тюха о том не задумывались. Они мчались на раме старого драндулета в свое будущее, глубоко припрятав в памяти ранние ожоги и ушибы, беды и промахи, чтоб вспомнить о них когда-нибудь, как не о себе: светло и беспечально.