Водные девы

Водные девы

Те люди из политуправления, что читали нам в Ташкенте лекции о международном долге и марксистской диалектике, очень любили порассуждать о материализме. Мол, мир познаваем, бога нет, а все загадочные явления — это либо происки контрреволюционного духовенства, либо временный недостаток образования у трудящихся масс. Красиво пели, падлы. Гладко. Жаль только, в зеленке под Баграмом их диалектика ломалась на первой же мине-лягушке, а хваленый материализм выветривался из башки вместе со вкусом теплой, отдающей хлоркой воды из резинового бурдюка.

Знаете, я вообще-то человек приземленный. Сугубо. Документы, устав, калибр пять-сорок пять, сухой паек номер два, вот это моя логика. Если человека полоснуть очередью из ПКМ, он падает и больше не дышит. Если залить в бак БМП дрянную солярку пополам с ослиной мочой, движок стуканет. Все просто, понятно, цинично. Жестоко, но по правилам. Однако за те два года, что я протащил свои офицерские кости по каменистым кручам Гиндукуша, мне довелось уяснить одну нехитрую штуку. Мир вокруг нас — это не схема из школьного учебника. В нем водятся такие углы, куда лучше не заглядывать даже со взводом десантников и полным боекомплектом. Земля, штука древняя, а здешняя земля, древняя вдесятеро. Она видела Александра Македонского, видела Чингисхана, и нас, парней в выцветших панамках, она тоже видела. И переварила.

Дело было в августе восемьдесят шестого. Самое паскудное время, когда солнце не просто греет, а вжимает тебя в каменистую крошку, вытапливая остатки мозгов через пот. Наша рота, вернее, то, что от нее осталось после затяжных боев под Чарикаром, получила приказ прочесать кишлак Кала-и-Кух. Мертвое, глухое место, зажатое в узкой горной складке. Про душманов разведка докладывала неопределенно, что «возможны остаточные группы». На армейском языке это означало, что нас посылали в качестве живой приманки, проверить, сидит ли кто в дувалах с китайскими ДШК или чисто.

Мы шли уже четвертый час. Пыль стояла такая, что скрипела на зубах, а легкие превратились в наждачную бумагу. Солдаты вымотались до предела. Автоматы набили мозоли на плечах, подсумки тянули вниз, а в баклажках у всех давно плескалась пустота. Железный закон здешней войны: не доверяй тишине. А кишлак встретил нас именно ею, глухой, ватной, неестественной тишиной.

Обычно в брошенных кишлаках хоть что-то да шевелится. Ну, тощая коза, забытая хозяевами, ну куры, ну одичавший пес тявкнет из-за угла. А тут ни хрена. Голые глинобитные стены, пустые глазницы дверных проемов, растрескавшаяся от зноя земля под ногами. Запах стоял довольно специфический. Сухой навоз, глина и легкий привкус чего-то застарелого, гнилостного. Жители ушли отсюда явно не вчера, и причем ушли спешно, побросав даже дырявые казаны.

— Растяжки смотреть, под ноги глядеть, поодиночке не соваться, — привычно, хриплым от жажды голосом скомандовал я, махнув рукой командирам взводов.

Мы двигались тремя цепями. Справа со своими ребятами шел лейтенант Смирнов, питерский интеллигент, который за полгода в Афгане научился материться виртуознее любого прапорщика-каптерщика. Слева прикрывал Толя Хромов, мужик тридцать лет, кадровик до мозга костей, у которого даже в этой глухомани ремень был затянут строго по уставу. А в центре, прямо за мной, шагал сержант Корабельников, наш незаменимый замок, дембель, коренастый сибиряк с тяжелыми кулаками и хитрым прищуром. Корабельников был из тех парней, которые не пропадут ни в тайге, ни в пустыне. Он умел варить кашу из топора, чинить радиостанцию Р-148 с помощью куска проволоки и такой-то матери, а уж стрелял так, что духи его откровенно побаивались. Настоящий, тертый армейский волк, которого, казалось, ничем нельзя было удивить или испугать.

Рядом со мной, едва поспевая за широким шагом сержанта, семенил наш переводчик, рядовой Назаров, чистокровный таджик из-под Душанбе. Парень был тихий, начитанный. Все таскал в сидоре какую-то потрепанную книжку стихов на фарси. Мы его использовали, когда надо было шмонать местных на блокпостах или разбираться в захваченных документах.

Мы вышли на центральную «площадь» кишлака. Назвать это площадью, конечно, можно было только с большой натяжкой. Просто пятачок земли, окруженный полуразрушенными дувалами, где сходились три узкие, как кишки, улочки. Посреди этого пятачка журчал ручей, мелкий арык, подпитываемый, видимо, подземным ключом откуда-то сверху, с ледников. Шириной он был едва ли в метр, а глубина, тьфу, воробью по колено, сантиметров пятнадцать прозрачной воды, сквозь которую отчетливо виднелась серая речная галька. И вот там, прямо посреди площади, у самой воды, сидели они.

Первой мыслью было: засада. Рука сама рванула затвор, рота замерла, как по команде. Глухо защелкали предохранители тридцати автоматов. Мы взяли площадь в кольцо за долю секунды. Спецназовская выучка. Тут думать некогда. Сначала целишься, потом разбираешься.

Но стрелять никто не стал. Потому что картина была, мягко говоря, нетипичная для зоны боевых действий.

На плоских валунах у самой кромки арыка сидели две молодые женщины. Местные, судя по ярким, расшитым синим и бордовым шелком платьям. Такие пуштунки носят в основном по праздникам. Лица у них были открыты, никаких чадр или паранджи. Они сидели к нам полубоком, наклонив головы, и занимались самым будничным, мирным делом, какое только можно представить. Костяными гребнями девицы медленно, синхронно расчесывали свои смоляные, невероятно длинные волосы, опускавшиеся почти до самой земли.

— Твою мать… — негромко, но отчетливо выдохнул за моей спиной Хромов. — Это еще что за явление Христа народу? Откуда здесь тёлки?

Вопрос был резонный и одновременно риторический. В зачищаемой зоне появление гражданских, да еще женщин без присмотра мужчин — это нонсенс. Либо это приманка, под которой заложен фугас, либо смертницы с гранатами под полами платьев.

— Корабельников, Хромов, ко мне. Остальным держать периметр. Шаг влево, шаг вправо, огонь на поражение.

Я чувствовал, как внутри шевелится нехорошее предчувствие. Профессиональное чутье подсказывало, что-то здесь кардинально не так.

Мы двинулись вперед. Медленно, шаг за шагом, держа девиц на мушке. Назарова я потянул за рукав:

— Спроси у них, кто такие, где мужчины и что они тут забыли. Живо.

Таджик шагнул вперед, открыл было рот, чтобы крикнуть дежурное «Эй, шимо кистед?», и вдруг осекся. Будто споткнулся о невидимую стену.

Я глянул на него боковым зрением и похолодел. Назаров, парень в общем-то не из трусливых, который под обстрелами сидел вполне достойно, изменился в лице за секунду. Его кожа приобрела какой-то землисто-серый, мертвенный оттенок. Глаза выкатились из орбит, а губы начали мелко-мелко трястись, издавая бессвязный хрип. Цевьё автомата выскользнула из его обмякших пальцев и с сухим стуком упала в пыль.

— Назаров, ты чего, перегрелся? — рыкнул на него Корабельников, делая еще шаг вперед. — Оружие подними, чучело!

Но таджик его не слышал. Он с каким-то утробным стоном рухнул прямо на колени, в раскаленную придорожную грязь. Задрыгал ногами, вбивая колени в камни, и запричитал на своем языке, срываясь на визг. Он не просто испугался, а он ломал пальцы, крестился, хоть и мусульманин, тыкался лбом в землю и вымаливал пощаду у кого-то, глядя не на нас, а на этих двух девиц у ручья. Из его бессвязного лепета я разобрал только судорожное, повторяющееся как заклинание: «Хаперай… Тоба, тоба… Хаперай… Худоё, рахм кун…»

— Что он несет, капитан? — навел автомат на Назарова Хромов, решив, видимо, что у парня поехала крыша от жары. — Чего он скулит?

— Назад… товарищ капитан… уходите… все уходите…

Назаров пополз назад на карачках, не поднимая головы, захлебываясь слезами и слюной.

— Это не люди… Это Хаперай… Духи гор… Водные девы… Они заберут всех… Не смотрите им в глаза!

Я хотел было прикрикнуть на паникера, пнуть того, но тут девицы одновременно, словно по команде, прекратили чесать волосы. Они медленно, синхронно повернули головы в нашу сторону. И вот тут цинизм моего армейского разума дал первую, глубокую трещину.

Лица у них были обычные. Даже красивые по-своему, с правильными, тонкими чертами, бледной для здешних мест кожей и огромными темными глазами. Никаких клыков, никакой мертвечины, никакой голливудской чуши. Но когда эти глаза остановились на нас, по спине у меня продрал такой ледяной мороз, какого я не испытывал, даже когда по нашему КНП прямой наводкой бил душманский миномет.

Они смотрели на нас. Но в этом взгляде не было ни страха перед тридцатью вооруженными мужиками, ни удивления, ни злобы. В нем вообще не было ничего человеческого. Знаете, как смотрит сытая кошка на ползающего муравья? Или как смотрит вековая гранитная скала на пролетающую мимо муху? Абсолютное, леденящее душу равнодушие и какая-то древняя, тяжелая сытость. Они не мигали. Человеческий глаз устроен так, что он постоянно совершает едва заметные движения, моргает, реагирует на свет. А эти же две сидели и смотрели монолитно, не шелохнувшись, словно две статуи, которым зачем-то подарили видимость жизни.

И в эту же секунду воздух вокруг нас изменился. Миг назад это был удушливый, вонючий зной пустого кишлака. Теперь же в ноздри ударил резкий, пронзительный запах мокрой скальной мяты, талого ледникового снега и старого, сырого погреба. От этого запаха закружилась голова. По телу разлилась странная, пугающая слабость. Ноги налились свинцом, а автомат в руках показался неподъемным рельсом. В ушах возник плотный, гудящий шум, сквозь который едва пробивался далекий, судорожный шепот ползающего в пыли Назарова.

— Капитан… — тихо, как-то по-детски позвал Смирнов откуда-то сбоку. — Что это?.. У меня ноги не идут…

Я попытался поднять автомат, но пальцы не слушались, будто их скрутило. Это не был страх в обычном понимании, когда адреналин бьет в кровь и ты готов бежать или драться. Это был «сукут», абсолютный, парализующий волю морок, который навалился на всю роту одновременно. Тридцать здоровых, обстрелянных мужиков стояли со стеклянными глазами, не в силах даже нажать на спусковой крючок.

И тут вперед шагнул Корабельников. Он стоял ближе всех к арыку. Его сибирская натура, видимо, сопротивлялась до последнего, но сопротивлялась как-то странно. Лицо разгладилось, с него исчезла вся дембельская наглость и хитрый прищур. Глаза сержанта стали огромными, круглыми и абсолютно пустыми. Он опустил свой АК-74 стволом в землю. Его пальцы разжались, и верный автомат, с которым он прошел полтора года, глухо упал на валун.

— Сержант, стой, назад! — попытался крикнуть я, но из горла вырвался лишь жалкий, сиплый шепот.

Воздух стал густым, как кисель, так что выдавить из себя звук стоило титанических усилий.

«Твою мать» — подумалось мне в тот миг.

Корабельников меня не слышал. Он вообще больше ничего не слышал в этом мире. На его губах появилась блаженная, идиотская улыбка. Так улыбаются младенцы во сне или безумцы в палате. Он сделал один шаг к ручью. Потом второй. Девушки смотрели прямо на него, и их костяные гребни снова медленно поплыли по черным прядям волос.

Сержант подошел к самой кромке воды. Он протянул руки вперед, словно тянулся к чему-то невероятно прекрасному, дорогому, к тому, ради чего стоило бросить и роту, и родину, и саму жизнь. Одна из девиц едва заметно повела подбородком, как будто подзывая его ближе.

Корабельников сделал еще шаг, и его сапог погрузился в прозрачную воду арыка. И в этот момент девицы начали отступать.

Они не побежали, нет. Они даже не прыгнули в воду с брызгами и криками, как сделали бы обычные девчонки, застигнутые врасплох взводом десантников. Нет. Это было самое паршивое и противоестественное зрелище во всей этой истории, от которого у меня внутри до сих пор все переворачивается, стоит только вспомнить.

Они начали отступать. Медленно, плавно, шаг за шагом, сохраняя ту же идеальную, нечеловеческую осанку и продолжая водить костяными гребнями по волосам. И с каждым их шагом назад ручей, этот паршивый арык глубиной в пятнадцать сантиметров, где из воды торчала серая галька, стал вести себя как бездонная океанская пропасть.

Сначала в воду ушли их ступни. Вода вокруг них даже не помутнела, не пошли круги, не поднялся со дна застарелый ил. Девки просто опускались строго вертикально, словно их затягивал невидимый лифт. Вот синий шелк подола скрылся под прозрачной кромкой, вот вода дошла им до пояса. Сквозь прозрачную струю я отчетливо видел их бедра, платья, и камни на дне, которые физически должны были их остановить, но не останавливали. Дно арыка для них просто перестало существовать.

Корабельников шел следом. Наш тертый, сибирский замок, который три месяца назад в одиночку вытащил из-под обстрела раненого лейтенанта, теперь шагал в воду с лицом счастливого дурачка, поймавшего золотую рыбку. Сержант сделал шаг, и его тяжелый армейский сапог ухнул в ручей по колено. Но самое страшное то, что он не наступил на дно. Его нога ушла вниз, в пустоту, туда, где секунду назад отчетливо виднелась галька. Сержант покачнулся, но не испугался. Наоборот, его блаженная улыбка стала еще шире, а пальцы рук судорожно задвигались в воздухе, пытаясь ухватиться за уходящие под воду черные пряди женских волос.

Где-то далеко справа глухо, словно из-под толщи ваты, засипел Хромов. Его лицо перекосило от судороги, он пытался поднять руку с автоматом, но рука дрожала и опускалась, точно к ней привязали двухпудовую гирю.

Вся наша рота стояла столбами. Тридцать мужиков с высшей боевой выучкой, прошедшие огонь и воду, просто смотрели, как их товарища затягивает в пятнадцатисантиметровый ручей. Морок стоял такой, что дышать было больно. Запах ледниковой мяты и сырого склепа забил легкие, вытеснив кислород.

Девки ушли под воду уже по грудь. Их лица по-прежнему были обращены к Корабельникову, а огромные, немигающие глаза словно выпивали из него остатки разума. Сержант сделал второй шаг. Вода сомкнулась у него на поясе. Его разгрузка с магазинами, фляга, ремень, все это плавно погрузилось в ручей. И тут морок, висевший над площадью, на долю секунды дал едва заметную слабину. Мой палец на спусковом крючке Стечкина наконец шевельнулся.

Я не думал. Времени на думы не было вообще. На чистых рефлексах, преодолевая дикое, свинцовое сопротивление собственного тела, я рванул пистолет вперед и, даже не целясь, нажал на спуск три раза подряд.

Звук выстрелов прозвучал странно. Не было привычного хлесткого раската, который обычно бьет по ушам в каменных мешках кишлаков. Сухой, приглушенный треск, словно кто-то ломал сухие доски под одеялом. Две пули ушли в камни, выбив серую крошку, а третья, кажется, чиркнула по плечу одной из девиц.

Их это не ранило. Но от звука железа и пороховой гари морок над ручьем на мгновение лопнул, как мыльный пузырь. Запах мяты исчез, уступив место привычной вони тухлятины и навоза. В ушах перестало гудеть. Хромов рядом со мной матерно выдохнул и упал на одно колено, Смирнов за скалой шумно, с хрипом втянул воздух, словно только что вынырнул из глубины. Но для Корабельникова это секундное освобождение пришло слишком поздно.

В тот самый миг, когда грохнули выстрелы, обе девки одновременно ушли под воду с головой. Их длинные черные волосы мазнули по поверхности ручья, как хвосты огромных рыб, и мгновенно исчезли. Корабельников, потеряв опору, рухнул вперед, лицом в воду.

— Хватай его! — заорал я дурным голосом, бросаясь к арыку. — Держи!

Ноги еще плохо слушались, коленки подгибались, но страх за своего бойца пересилил глухой ступор.

Мы с Хромовым долетели до ручья одновременно. Ввалились в воду прямо в сапогах. Глубина была прежней, по щиколотку, прозрачная вода весело журчала поверх серой гальки, а на дне не было ничего, кроме песка и мелких камней. Корабельников лежал ничком, раскинув руки. Мы ухватили его за лямки разгрузки, с силой дернули вверх и вытащили на берег, распластав на сухой, потрескавшейся глине площади.

Он дышал. Водой он захлебнуться не успел, так как провел лицом в ручье от силы секунды три. Но когда я перевернул его на спину и заглянул в лицо, у меня внутри все окончательно заледенело.

Это был не Корабельников. Вернее, тело принадлежало нашему сержанту, сибиряку и заводиле, но внутри этого тела больше никого не было. На меня смотрели абсолютно пустые, стеклянные глаза. В них не осталось ни дембельской наглости, ни страха, ни боли, вообще никакого проблеска мысли. Он слабо, идиотски улыбался углами губ, а его правая рука продолжала совершать в воздухе медленные, плавные движения, будто он все еще пытался поймать под водой чьи-то невидимые пряди волос.

Рота отходила из Кала-и-Кух молча. Мы не стали дочесывать оставшиеся дувалы. Командирское чутье подсказало мне, что из этого места надо убираться немедленно, пока солнце не село за скалы. Назаров, наш переводчик, так и шёл позади всех, шатаясь как пьяный, не поднимая глаз от земли и беспрестанно бормоча свои молитвы. Его мы потом комиссовали через месяц. Парень начисто лишился сна, заговаривался и панически боялся любого звука льющейся воды. Списали на тяжелую форму малярии с осложнением на психику. Благо, замполит наш, мужик понимающий, лишних вопросов в рапорте задавать не стал. Написал коротко: «Групповой тепловой удар в условиях высокогорья». В Ташкенте такое подписывали не глядя.

А Корабельников… Корабельникова я возил в госпиталь в Кабул лично. Врачи долго крутили его так и эдак, кололи какими-то сильными лекарствами, проверяли рефлексы. Физически сержант был здоров как бык. Сердце стучало ровно, легкие чистые, ни одной царапины. Но из ступора он так и не вышел. Из Кабула его переправили в Союз, в закрытый госпиталь под Псковом.

Я навещал его один раз, уже после вывода, в девяностом году. Специально крюк сделал, когда в отпуск ехал. Нашел эту лечебницу. Довольно серое, унылое здание за кирпичным забором. Вышел ко мне пожилой главврач, усталый такой дядька в потертом халате. Сказал сразу: «Перспективы нулевые, капитан. Мозг работает, но личность отсутствует. Точно стерли ластиком все, что там было».

Мне разрешили пройти в сад. Корабельников сидел на деревянной скамейке у небольшого декоративного пруда. Товарищ постарел, осунулся, на висках появилась ранняя седина. Одет был в больничную пижаму не по размеру. Он сидел абсолютно неподвижно, часами глядя в серую, стоячую воду пруда. На меня он даже головы не повернул, когда я сел рядом и положил руку ему на плечо.

Я попытался с ним заговорить, напомнил про Чарикар, про наш взвод, про то, как мы у духов три мешка изюма отбили. Все без толку. Сержант только блаженно, тихо улыбался своим мыслям и иногда, очень редко, опускал правую руку к самой земле, шевеля пальцами так, словно расчесывал чьи-то длинные, невидимые волосы.

Вот такая вот, понимаешь, диалектика с материализмом.

Я ведь сорок лет после этого прожил. Много чего повидал, и развал Союза, и бандитские разборки в девяностых, и похороны старых друзей. Ко всему привык, ко всей этой человеческой грязи и жестокости. Но до сих пор, когда на даче вечером сижу на веранде и слышу, как в саду тихо журчит дренажный ручеёк, у меня спина становится ледяной. И рука сама тянется проверить, на месте ли Стечкин. Потому что я точно знаю, что земля под нашими ногами — штука глубокая. И то, что живет на самом её дне, плевать хотело на наши уставы, калибры и приказы генерального штаба. Оно просто ждет тех, кто неосторожно подойдет слишком близко к воде.