Айвен Роман и мисс Хэвишем. Остановленные часы

(из цикла «незакрытый гештальт»)

Глава 1
В кабинете пахло воском.
Не тем, что от свечей — этот запах Айвен знал наизусть, — а другим, тяжёлым, сладковато-тухлым, каким пахнет свадебный торт, простоявший на столе очень долго. Он не удивился. Он давно перестал удивляться тому, чем пахнет чужая боль перед тем, как войти в его кабинет.
Часы на стене остановились без четверти девять.
Айвен заметил это не сразу — просто в какой-то момент понял, что маятник не двигается, а тиканья, которое он слышал всю ночь, больше нет. Тишина стала абсолютной, глухой, будто кабинет накрыли стеклянным колпаком.
Озон пришёл следом. Не резкий — застоявшийся, будто гроза случилась много лет назад и с тех пор так и не выветрилась из воздуха.
Кресло напротив стало тяжелее раньше, чем в нём кто-то появился. Айвен видел это по тому, как продавилась обивка — медленно, неохотно, словно вес не хотел садиться.
Она возникла не сразу целиком. Сначала — жёлтое кружево, некогда белое, теперь цвета старой слоновой кости. Потом — туфля на одной ноге, вторая нога босая. Потом — лицо.
Ей было лет восемьдесят или тридцать пять, но кожа была натянута туго, как у восковой фигуры, а глаза — молодые, обиженные, будто принадлежали двадцатилетней невесте, которую заперли внутри этого сморщенного тела и не выпускали.
Фата свисала клочьями. На груди, там, где полагалось быть букету, — висели пожелтевшие письма, перевязанные лентой, истлевшей почти до нитки.
— Вы не остановили часы, — сказала она вместо приветствия. Голос был сухим, как страница, которую вот-вот перелистнут и она рассыплется. — А должны были. Все останавливают часы, когда их бросают. Вы просто не знаете этого, потому что вас никто не бросал у алтаря.
— Мисс Хэвишем, — сказал Айвен. Не спросил.
— Уже сто шестьдесят лет как мисс, — она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от треснувшего фарфора. — Он не пришёл в без четверти девять. Я не сняла второй туфли. Я так и хожу — одна нога обута, другая нет. Вы думаете, это блажь старухи?
— Я думаю, что вы всё ещё стоите там, — тихо ответил Айвен. — В той комнате.
Она села — вернее, опустилась, как оседает подгнившее платье на манекене.
— Я не отлучаюсь оттуда все эти года, профессор. Это моя комната. Свечи оплыли. Торт покрылся паутиной. Мыши прогрызли в нём ходы — я слышу их по ночам, они грызут сахарную корку, и мне кажется, это грызут моё сердце. Я хотела, чтобы всё осталось так, как было в ту минуту. И оно осталось.

Глава 2
Айвен молчал. Он умел молчать так, что тишина сама тянула из человека следующее слово.
— Знаете, что самое страшное? — продолжила она, глядя не на профессора, а мимо, в какую-то свою точку в пустоте. — Не то, что он не пришёл. Мужчины уходят, это в порядке вещей, и Комписон был подлецом, каких поискать — он получил моё приданое и мою веру одним махом и не поперхнулся. Страшное — это то, что я сделала после.
— Что вы сделали?
— Я взяла на воспитание девочку. — Голос дрогнул впервые. — Маленькую, чужую, ничью. Эстеллу. Я растила её как оружие. Учила её, как разбивать сердца. «Разбей его сердце, — говорила я, — разбей его сердце, у тебя нет своего, я вынула его и заменила льдом, чтобы тебе не было больно, когда ты будешь делать это». Я готовила её для мести. Не за себя одну — за всех женщин, которых бросали. Так я себе говорила.
Она подняла руку — тонкую, с длинными жёлтыми ногтями, — и посмотрела на неё, будто впервые видела.
— А потом пришёл мальчик. Пип. Влюбился в неё так, как только можно влюбиться в лёд — до обморожения. И я просто созерцала. Смотрела и радовалась. Каждый раз, когда его лицо ломалось от боли, я чувствовала — вот, вот оно, справедливость. А потом однажды я увидела его глаза и поняла, что вижу не месть. Я вижу себя саму, тридцать лет назад, в той же комнате, в том же платье, брошенную у алтаря.
— И что вы сделали тогда? — спросил Айвен.
— Ничего, — прошептала она. — Я ничего не сделала. Я просто наблюдала. Годами. Пока Эстелла не выросла настолько холодной, что даже меня саму испугал результат собственного воспитания. Она сказала мне однажды: «Вы сделали меня такой, а теперь удивляетесь, что я не могу вас любить». И я не нашлась, что ответить. Потому что она была права.

Глава 3
Сова на камине блеснула — тускло, будто через слой пыли.
— Профессор, — сказала мисс Хэвишем, и в этот раз в голосе не было ни капли яда, только сухая, выветренная усталость. — Я умерла в огне. Знаете это? Свеча, кружево, я вспыхнула, как тот самый торт, о котором мечтали мыши. Пип тушил меня своими руками, обжигал ладони о моё же платье. А я, пока горела, кричала не «помогите». Я кричала: «Что я наделала. Что я наделала».
Она замолчала. Часы на стене — те самые, остановленные — вдруг тихо, натужно, скрипнули, будто хотели пойти и не смогли.
— Вы спрашиваете себя это до сих пор, — сказал Айвен. Не вопрос — констатация.
— До сих пор. — Она подняла на него глаза, и впервые в них не было ни фарфоровой холодности, ни старушечьей желчи — только чистый, беззащитный испуг. — Комписон украл у меня один день. Один. А я украла у Эстеллы всю её способность любить. Кто из нас двоих совершил большее преступление, профессор? Я ращу этот вопрос в себе дольше, чем растила саму девочку.
Айвен долго смотрел на неё. Потом произнёс, тихо, без нажима — так говорят вещь, которую нельзя повторить дважды, потому что она бьёт только один раз, с первого удара:
— Вы не мстили Комписону. Вы мстили времени за то, что оно не остановилось вместе с вами. Вы заставили часы стоять, но не смогли заставить стоять Эстеллу — она росла, несмотря на всё, что вы в неё вкладывали. И вы возненавидели её за это. За то, что она — живая, а вы давно нет.
Мисс Хэвишем не шевельнулась. Только пальцы, лежавшие на пожелтевших письмах, чуть сжались.
— Вы хотите сказать, что я завидовала собственной воспитаннице?
— Я хочу сказать, что вы столько лет играли роль призрака в собственном доме, — ответил Айвен, — и в какой-то момент перестали замечать, что дом давно пуст, а призрак — уже не роль.

Глава 4
— Я не могу снять платье, — сказала она вдруг, тихо, почти по-детски. — Понимаете? Даже сейчас. Оно приросло. Не к телу — к тому, кем я стала после того утра.
— А если бы могли, — спросил Айвен, — что бы вы сняли вместе с ним?
Она задумалась. Долго. Свеча, которой не было в кабинете, будто всё равно потрескивала где-то на периферии слуха.
— Право быть жертвой, — сказала мисс Хэвишем наконец. — Я столько лет была той, кого предали. Это давало мне право ничего не строить заново. Право ненавидеть весь мир и учить ненависти ребёнка. Пока я невеста у разбитого алтаря — с меня взятки гладки. А если я сниму платье… кем я стану? Просто старухой, которая испортила девочке жизнь от скуки и злости. Это страшнее, чем гореть.
Айвен кивнул — медленно, без осуждения.
— Комписон обманул вас один раз, — сказал он. — В без четверти девять того злосчастного утра. А вы обманывали себя каждый день после этого, все эти годы, будто то утро всё ещё длится. Он давно забыл ваше имя. А вы всё ещё стоите у алтаря — только теперь одна, добровольно, и дверь давно никто не запирал.
Она открыла рот. Закрыла. На щеке, там, где кожа была тонкой, как папиросная бумага, блеснуло что-то влажное — не слеза, скорее её призрак, память о слезе.
— Эстелла… она простит меня? — спросила мисс Хэвишем еле слышно.
— Не знаю, — честно ответил Айвен. — Это не мой вопрос и не моя история. Мой вопрос — простите ли вы себе то, что столько лет путали месть с любовью и называли это воспитанием.

Глава 5
Воздух в кабинете начал густеть — не сгущаться, а именно густеть, будто в него подмешали патоку. Запах воска стал сильнее, потом резко сменился озоном — свежим, колючим, будто снаружи наконец пошёл настоящий дождь после сорока лет засухи.
Мисс Хэвишем медленно поднялась. Кружево на подоле зашуршало сухо, как осенние листья.
— Я не буду снимать платье сегодня, — сказала она. — Может быть, никогда. Но, кажется, впервые за эти годы я не хочу, чтобы часы стояли. Только не знаю, как заставить их снова идти.
— Никто не знает, — сказал Айвен. — Обычно просто перестают их слушать. И они идут сами.
Она посмотрела на сову на каминной полке. Перламутровый бок блеснул — не ярко, но отчётливо, будто из глубины проступила тонкая трещина света.
— Она правда всё помнит? — спросила мисс Хэвишем.
— Всё, — ответил Айвен.
— Тогда пусть запомнит не невесту у алтаря. — Голос её впервые за вечер прозвучал почти твёрдо. — Пусть запомнит женщину, которая наконец задала себе правильный вопрос. Хотя бы раз в жизни.
Дымка обвила её у щиколоток, поднялась к подолу, к пожелтевшим письмам на груди. Она не сопротивлялась — стояла прямо, насколько позволяла сгорбленная временем спина, и смотрела на пустое кресло, в котором остался груз прожитых в желании отомстить лет.
— Прощайте, профессор, — сказала она. — Или нет. Не прощайте. Просто — не поминайте строго...
Она истаяла не вспышкой, а медленно, как оплывает свеча — сверху вниз, от фаты к подолу. Последним исчезло кружево на туфле — той единственной, что была обута.
Озон выветрился быстро, будто дождь и правда прошёл где-то рядом.
Айвен долго сидел, глядя на пустое кресло. На подлокотнике осталось пятно — не воск, не пыль. Отпечаток ладони, тонкой, костлявой, будто кто-то держался за подлокотник всю встречу, боясь упасть.
Часы на стене — те, что всегда были в кабинете, — вдруг тихо, деловито затикали, хотя минуту назад Айвен готов был поклясться, что они всегда шли.
Он подошёл к камину, налил себе кофе — и посмотрел на сову.
— Она так и не сняла платье, — сказал он. — Но, кажется, впервые за такой срок подумала о том, что можно его снять.
Сова молчала. Но её перламутровый бок, там, где раньше не было ни трещины, ни изъяна, теперь тускло светился — будто внутри неё зажгли крошечную, едва живую свечу.
За окном светало. Не праздничный, не яркий рассвет — обычный, серый, не лондонский, но настоящий.
Айвен допил кофе и закрыл глаза.


Конец эпизода.

Образ мисс Хэвишем, созданный Чарльзом Диккенсом в романе «Большие надежды», является общим достоянием литературы и искусства. В данном эпизоде представлена авторская интерпретация — своего рода квантовое отражение героини и профессора, ищущих ответы на вечные вопросы в новой реальности. Визуальные образы к произведению созданы при помощи ИИ.