Зачем сейчас читать Юрия Трифонова? Ко дню рождени

Вместо эпиграфа:

Человек расщепляет атом, исследует мир до мельчайших крупиц, близок к тому, чтобы силою своего знания этот мир уничтожить, но трепещет беспомощно перед загадкой: настоящее или нет?

«Время и место»

Ко дню рождения Юрия Трифонова

Даже если бы я не смотрел интервью Трифонова, не видел его портретов, я все равно знал бы, как он выглядит: серьезный, неулыбчивый мужчина, немногословный, тщательно подбирающий слова, скупой на эмоции, мимику, на все внешние проявления чувств, с тяжелым лицом, но острым, очень умным взглядом. Под таким взглядом чувствуешь себя вывернутым наизнанку, подсвеченным в самых темных закоулках души. По его произведениям я вижу его и знаю, что он таким и был.

Трифонов -- тонкий психолог и внимательный наблюдатель. Как Гоголь в "Мертвых душах" он собирает людские личины, но, в отличие от Гоголя -- таково веяние времени -- ничего нам про них не рассказывает. Он дает нарезку их жизни, показывает поведение в обыденных ситуациях -- в ситуациях, в которых каждый читатель уже бывал или может оказаться, и из этого возникает не видение, а знание самой личности этого человека. Личности всегда глубже, чем типажи, которые препарировал Гоголь. Раскрыть читателю личность персонажа -- задача сродни сделать точную копию сознания человека. В работе с растровой графикой есть такой прием: при увеличении качество картинки портится, улучшить ее можно, достроив недостающие, но подходящие по окружению пикселы. У Трифонова я вижу такой же прием: векторы душевных движений героев показывают все недостающее, из чего конструируется характер.

Внешность у Трифонова вторична. Описание героя может появиться во второй половине книги, и его можно смело игнорировать — к тому времени герой в воображении уже обрел дух, и плоть, и кровь. Трифонов и сам не придает этому особого значения и иронизирует над этой неважностью в "Старике", где герои меняются за жизнь неузнаваемо, но облик из разных времён сливается в единое, где неважен ни сколиоз, ни морщины, ни старушечьи сетования, если глаза все такие же синие. В каждом человеке есть сердцевина, не подверженная коррозии, и скоропортящаяся оболочка, чья ценность по ходу жизни стремительно падает, так стоит ли тратить на неё время?

Да и вообще героев своих Трифонов не любит, уверен в этом. Любовь слепа, у любимых не замечаешь недостатков, любимых бережёшь, им подыгрываешь. Трифонов — суровый отец. Он из тех, что вывезут тебя на середину озера, столкнут за борт и погребут домой щи хлебать: захочешь жить, и плавать научишься. Трифонов без жалости кидает своих героев в любые водовороты и смотрит: выберутся или нет. Не подскажет, руку не протянет. Его нелюбовь, отстраненность к своим творениям гарантирует беспристрастность, неоднозначность, несовершенство персонажей, из-за этого в них веришь.

Заметили? Я все время говорю про холодность, отстранённость, дистанцирование, закрытость. Таким его сделала жизнь. Подростком он потерял родителей во время сталинских репрессий. Когда читаешь его дневник, видишь боль, видишь отстранение, видишь пустоту на том месте, где должно быть по;лно и видишь литературу, которой он эту боль забивал, уже тогда, пятиклассником.

Запись от 22 июня 1937 года:

Сегодня меня будила мама и сказала:

– Юра! Вставай, я должна тебе что-то сказать.

Я протер глаза.

Таня привстала с постели.

– Вчера ночью, – начала мама дрогнувшим голосом, – у нас было большое несчастье, папу арестовали, – и чуть не заплакала.

Мы были в отупении...

Я нисколько не сомневаюсь, что папу выпустят, папа самый честный человек...

Сегодня у меня самый ужасный день...



28 июля 1937 г.:

Прошло больше месяца, прежде чем я снова стал писать.

От папы никаких известий. Мама 7-го и 21-го июля передала деньги.

У нас все по-старому. Рассказ «Диплодок» я еще не кончил, но одна часть уже написана.



19 декабря 1937 г.:

Весь вечер стонали и плакали женщины. Мы остались совершенно одни. Папа – арестован. Павел – арестован. Е. А. – умер... ОДИНОЧЕСТВО. ОДИНОЧЕСТВО!



3 апреля 1938 г.:

Сегодня ночью пришли из Н.К.В.Д. и забрали маму. Нас разбудили. Мама держалась бодро и к утру уехала. Сегодня в школу я не пошел. Остались мы одни с бабушкой, Аней и Унди...7-го пойдем с Аней узнавать в какой тюрьме мама. Несчастье...

Это выдержки с огромными пропусками. Если вы прочитаете все записи за 1937-1938 гг., вы увидите, как жизнь сбивает мальчишку с ног, как он поднимается, пытается жить, пытается не убить себя невыносимостью бытия, пытается уходить в свои мальчишеские игры, интересы, в литературу, которой он уже тогда занимался, и новый удар, и снова надо жить, а на то, чтобы просто выжить, нужно сил больше, чем есть у двенадцатилетнего пацана. Мне кажется тогда он ушёл в литературу так, как уходят в наркоманию, и она до конца жизни осталась единственным местом, где ему было комфортно.

В 25 лет Трифонов, говоря клишировано, "проснулся знаменитым". "Студенты" получили сталинскую премию — премию того, кого он не мог не винить в своём сиротстве. "Студенты" построены вокруг кампании борьбы с "низкопоклонством перед Западом", и главный герой гнёт сталинскую линию в этой истории. Четверть века спустя Трифонов снова вернётся к этой теме и напишет "Дом на набережной".

За прошедшее время он повзрослел, научился работать с полутонами и намёками, обжил и достроил хэмингуэевский айсберг до высот, какие старине Хэму и не снились, а, главное, сохранив уважение к себе, научился уважать читателя. Ему больше нет нужды что-то объяснять: видящий — узрит, читающий — пропустит сквозь себя и поймёт что-то новое.

В "Доме на набережной" больше нет ни положительных, ни отрицательных героев. Каждый раз, когда читатель радостно нацепит на персонажа нимб или рога, Трифонов в следующей же сцене сшибет всю эту декорацию, потому что это реальная жизнь, в которой нет ни ангелов, ни демонов по сути, а есть только по ситуации. Потому что литература по Трифонову это и есть жизнь во всем ее несовершенстве и многоцветии, без любимой классиками черно-белой дихотомии.

Я бы мог ещё многое написать, но главное — суть — мне кажется, передал. Трифонов довел реализм — историю обычного человека в обычных обстоятельствах — до пика, до той степени совершенства, когда простота и понятность сама по себе обрастает смыслами, а в обыденности отражаются понятия глобального масштаба.

Зачем сейчас читать Трифонова? Чтобы узнать и понять больше о советской эпохе. Еще для понимания человеческой психологии, вневременной природы человека (от его повестей пользы больше, чем от любого раскрученного психологического нонфика), а еще для того, чтоб научиться масштабировать, строить макромодели из микропримеров. Не в последнюю очередь для того, чтобы насладиться его поэтикой, изучить сложнейший и разнообразнейший мастерский инструментарий.

А ещё, и это, по-моему, очень важно, Трифонов всей своей жизнью и творчеством показывает: в самой безнадёжной ситуации остаётся два выхода: один — разрушение, второй — созидание, а какой выбрать — твоё дело. Трифонов не учитель. Он наблюдатель. Очень зоркий и глубокий наблюдатель.