Я ворую огурцы у бабушки Латифы

Я, городская девчонка, долго не могла взять в толк: почему деревенская жизнь — это бесконечная работа, как уходящая за горизонт просёлочная дорога? Мне казалось, что все сговорились, объединились в тайный союз, чтобы извести меня поручениями и сделать мою жизнь максимально несладкой.

В деревне у каждого ребенка была своя «повинность» — негласная и незыблемая, как закон всемирного тяготения. Спорить или, упаси боже, лениться было делом гибельным. Праздность здесь почитали за грех пострашнее кражи, а бездельника — за существо второго сорта, почти что пустое место.

— Ну что ты опять застыла, как памятник самой себе? — строго одёргивала меня тётушка, вытирая о передник натруженные, пахнущие парным молоком и сеном руки. — Дел невпроворот, солнце уже в зените, а ты стоишь и хлопаешь глазами, как истукан!

Она и представить не могла, что я не бездельничаю. Я была занята делом куда более важным, чем прополка грядок. Я засмотрелась на бабочку — обычную, желтокрылую, — и в голове моей уже разворачивалась самая захватывающая история о её тайных странствиях, о далёких странах и о том, как она, крошечная и хрупкая, умудряется не сбиться с пути в этом огромном, шумном и таком требовательном мире…

— Почему я должна всё время за вами бегать? — ныла я, пытаясь не отставать от Эльзы на узкой тропинке. Высокая, жёсткая трава хлестала меня по голым ногам, оставляя на коже красные, зудящие полосы, будто я продиралась сквозь строй крапивных розг.

— Потому что ты копуша, Гуля, — смеялась Ляля, даже не оборачиваясь. — Я-то здесь каждый куст по имени знаю, а ты плутаешь, как слепой котёнок в трёх соснах.

Моя нерасторопность особенно остро чувствовалась в играх с деревенскими детьми. Стоило нам разбежаться, как ребята мгновенно растворялись в пространстве, словно испарялись в жарком мареве. Я же долго и мучительно продиралась сквозь колючий репейник, который вцеплялся в платье, как голодный пёс, и больно царапал кожу. Отовсюду доносился их звонкий смех, а я, запыхавшись, сердито думала: «Специально прячутся, чтобы досадить, вредители мелкие!»

Ляля теряла терпение, когда мы выбирались на колхозные поля за кукурузой.
— Давай быстрее, Гуля! Шевелись, а то поймают — шкуру спустят! — подгоняла она.

Назад мы летели, почти вприпрыжку, с замиранием сердца: не дай боже, попасться кому-нибудь из правления колхоза, ведь это считалось воровством, а за воровство, как гласил журнал «Крокодил», полагалось клеймо «расхитителя народного хозяйства». Согласитесь, не самое почётное звание. Тяжёлая сетка врезалась в ладони, оставляя глубокие красные борозды, а сухие кукурузные листья хлестали по лицу, шурша, как змеиная чешуя. От страха сердце колотилось где-то в горле, а ноги наливались свинцом, будто я бежала не по полю, а по вязкому киселю.

Я пыхтела, как паровоз, изо всех сил стараясь не отставать, но деревенские ребята, привыкшие к такой беготне с пелёнок, были проворны, как ящерицы. Они легко уходили вперёд, даже не оглядываясь.

— Подождите! — кричала я им вслед, задыхаясь от бега и пыли, которая оседала на губах горьким сухим привкусом.

— Гуля, быстрее! Ты можешь бежать хоть немного шустрее, или у тебя ноги из ваты? — сердито бросала через плечо Ляля.

— Я и так бегу! — всхлипывала я, едва не плача и крепче прижимая к груди тяжёлую сетку.

Даже маленький Марат, обгоняя меня, весело дразнился:
— Ха-ха-ха, Гуля опять плетётся в хвосте, как старая кляча!

— Вот догоню — получишь! — грозила я, размазывая по лицу слёзы и пыль.

— А ты попробуй, догони! — хохотал он, прибавляя ходу.

— Зато я тебе сейчас уши надеру, будешь знать, как дразниться! — кричала Ляля, на бегу отвешивая Марату увесистый подзатыльник.

Впрочем, надо отдать им должное: со мной они старались быть вежливыми. Всё-таки я была для них «городской» — неженкой, которую нужно было беречь, даже если очень хотелось оставить в хвосте.

Однажды нас угораздило ввязаться в авантюру с огурцами. Вернее, ввязались все, а полезла, разумеется, я — как самая невезучая. Наша «шайка» была подобрана по принципу «кто во что горазд». Заводилой выступал двенадцатилетний Ирек по прозвищу Бака, значит «жаба». Прозвище он получил заслуженно: стоило ему расхохотаться, как окрестности оглашались звуками, подозрительно напоминающими брачные игры земноводных в пруду. Ирек был старшим, а значит, по неписаным законам нашей округи, всегда имел право на самые безумные идеи.

Следом шла Ляля — существо, сотканное из чистой энергии и готовности вляпаться в любую неприятность. За ней плелась молчаливая Эльвира, из которой слова приходилось вытягивать клещами, и семилетний Марат, чей затылок, стараниями парикмахера-любителя, напоминал тыкву с одиноким, гордо торчащим чубчиком. Ну и я, замыкающая это шествие.

Ирек оглядел нас с видом полководца перед решающей битвой и торжественно объявил:
— Идём к Латифа-эвий. За огурцами.

Мы замерли. Латифа-эвий была женщиной суровой, с характером, напоминающим колючую проволоку, а её собака — чудовище неопределённой породы — внушала ужас даже местным котам.

— Кто со мной? — вопросил Ирек, обводя нас взглядом, полным фальшивого благородства.

Добровольцев, как ни странно, не нашлось. Мы стояли, старательно изучая носки своих сандалий.

— Ну, раз вы такие трусы, будем тянуть жребий, — вздохнул Ирек. Он выломал из куста ветку, разломил её на куски — один короче остальных — и зажал в кулаке. — Правила просты: кому достанется огрызок, тот и идёт.

— А ты? — спросила я, почуяв неладное.

— А я — на стрёме! — отрезал Ирек с таким достоинством, будто собирался держать оборону крепости. — Стоять на страже — это, знаешь ли, стратегическая задача. Кто-то же должен прикрывать тылы?

Остальные, будучи детьми наивными и свято верящими в авторитет старших, согласно закивали. Жребий, разумеется, выпал мне.

— Ну что ж, туганым,* — Ирек по-дружески, но как-то подозрительно покровительственно хлопнул меня по плечу, — судьба выбрала тебя. Иди и не бойся. А я буду ждать за забором. Если что — свистну.

Легко сказать «не бойся», когда сам сидишь в густых кустах, в безопасности. А каково было мне? Огород Латифа-эвий казался краем света, полным опасностей. Собака, хоть и сидела на цепи, утробно рычала, стоило мне лишь подумать о чужих грядках. А если выйдет сама хозяйка? Она ведь не просто накричит — она дойдёт до самого правления, а что потом будет со мной и Лялей, даже думать не хотелось.

Но увы, делать было нечего: прослыть в глазах ребят трусихой — участь горше самой лютой порки. Мы с Иреком, словно два заправских партизана, прокрались к ограде. Я осторожно вытянула шею, оглядываясь по сторонам — остальные затаились поодаль, в колючих зарослях дикого шиповника, и только приглушённое сопение выдавало их присутствие. Сердце колотилось, как сумасшедшее, когда я с кряхтением перемахнула через забор. В огороде царила тишина, густая и липкая, но каждый шорох, каждый предательский шелест листвы заставлял меня вздрагивать.

Пригибаясь к самой земле, я короткими перебежками двинулась к огуречным грядкам. Любой куст казался мне грозным псом Латифа-эвий — чудовищем, готовым в любую секунду выскочить из-за угла с яростным рыком, от которого душа уходит в пятки. Спотыкаясь на неровной почве, я наконец добралась до цели и, дрожа от напряжения, принялась судорожно срывать огурцы.

Ирек, притаившийся в кустах, как заправский шпион, шипел на меня, переходя на свист, от которого по спине бежали мурашки размером с кулак:
— Давай быстрее! Ну же, растяпа! Сейчас Латифа-эвий  выйдет — она нас так огурцами отходит, что мало не покажется, до самой зимы икать будем!

Набив подол платья огурцами так, что он оттопырился, словно упитанный, нахохлившийся гусь, я потрусила к забору. Старалась изо всех сил, чтобы не растерять добычу, но огурцы, как назло, норовили выскользнуть, будто живые, и прыгали по подолу, как сумасшедшие.

— За мной ведь никто не гонится? — громким шёпотом спросила я, воровато оглядываясь на дом, где в окне, казалось, вот-вот мелькнет грозный силуэт, а в руках у Латифа-эвий блеснёт карающий веник.

У края огорода я перевалилась через доски, придерживая подол, набитый «урожаем». Стоило мне спрыгнуть на ту сторону, как Ирек, возомнивший себя великим комиком, выскочил из кустов с диким рыком:
— Р-р-р! Гав-гав!

От неожиданности я подпрыгнула, поскользнулась на ровном месте и едва не угодила прямиком в навозную яму. Огурцы-предатели рассыпались по пыльной земле, а сердце, испуганное до смерти, забилось где-то в горле, как пойманный воробей.

— Дурак! Ты чего?! — вскрикнула я, едва сдерживая слёзы от обиды и страха.
— Да ладно тебе, испугалась, что ли? — заквакал Ирек, заливаясь таким смехом, что даже куры в соседнем дворе встрепенулись и начали кудахтать, как на пожаре. — Я же пошутил!

— Ква-ква Бака! Ну и шуточки у тебя! — хотела было я рассердиться по-настоящему, но тут подоспели остальные ребята. Глядя на их беззаботные, перепачканные в пыли лица, на их сияющие от авантюры глаза, я не выдержала и сама прыснула.

Подобрав рассыпанные огурцы, компания припустила прочь, только пятки засверкали. Я, наскоро отряхнув ладони от липкой земли, бросилась следом, боясь отстать от этой шумной, непутёвой, но такой счастливой детворы.

Мы пробирались гуськом, то и дело ойкая, когда жгучая крапива, злая, как сама бабушка Латифа в дурном настроении, жалила сквозь рукава. Мы крались, как заправские разведчики, хотя со стороны, наверное, напоминали стайку перепуганных воробьёв, пытающихся миновать колючие заросли шиповника. Тот цеплялся за одежду, словно хотел удержать нас в своих объятиях навсегда, чтобы мы не успели натворить дел.

Наконец перед нами вырос старый сарай. Он стоял на самом краю деревни — покосившийся, серый, до того одинокий, что сердце сжималось от жалости. Вокруг него буйствовал бурьян, вперемешку с молочаем и какими-то дикими, упрямыми травами, которые, казалось, захватили этот клочок земли в плен и никого не собирались выпускать.

Дверь, державшаяся на одной-единственной ржавой петле, скрипела на ветру, будто жаловалась на свою нелёгкую судьбу и на то, что в ней уже сто лет никто не хранил ничего, кроме пыли и призраков. Две вороны, до этого важно восседавшие на крыше, при нашем появлении с возмущённым карканьем взмыли в небо, растворяясь чёрными кляксами в густой синеве.

Мы проскользнули внутрь, то и дело оглядываясь: не маячит ли на горизонте бабушка Латифа? Она всегда появлялась из ниоткуда, с неизменным своим прутиком, от которого не спасали ни самые быстрые ноги, ни даже искреннее раскаяние, явлённое в слезах.

Внутри царил густой, настоявшийся полумрак, пахнущий сырой землей и забытыми тайнами — такими, знаете, которые хранятся в сундуках с приданым, давно съеденным молью. Сквозь прорехи в прогнившей крыше пробивался яркий, почти осязаемый сноп света. Он разрезал темноту, подсвечивая пылинки, которые танцевали в воздухе, словно крошечные, ошалевшие от свободы феи. Мы расселись на обломках досок, устроившись кто как мог.

— Гуля, ты настоящий герой! — наконец заговорил Ирек с восхищением разглядывая кучку украденных огурцов, а в глазах у него будто искры плясали. — Да что там герой — ты просто волшебница! Как ты это провернула ловко? У меня до сих пор сердце колотится! 

— И правда, Гуля, — подхватила Ляля, ловко выхватывая один из огурцов прямо у него из рук. — Так обвести вокруг пальца бабушку Латифу — это надо уметь! Настоящий талант, я считаю! 

— Ага! И собаки ты совсем не испугалась, — добавил маленький Марат, шмыгая носом и размазывая грязь по чумазым щекам. — Ты смелая, как в сказке про богатырей! 

Молчаливая Эльвира лишь согласно кивала, широко открыв глаза, будто боялась пропустить хоть слово. 

В моей груди разлилось тепло: тайная гордость за собственную дерзость. Я молодец! Я сделала это! Я смогла!

Ирек с хрустом надкусил огурец, пустив по подбородку прозрачную капельку сока, и протянул остальное нам. Его заразительный, «квакающий» смех, похожий на довольное бульканье лягушки в пруду, вмиг разогнал остатки страха. Сердце, ещё минуту назад колотившееся в горле, как пойманный воробей, наконец угомонилось.

Мы сидели, переглядываясь с таким торжеством, будто только что совершили как минимум государственный переворот. В глазах каждого читалось немое, гордое: «Ну мы и герои!». И мы смеялись, уплетали добычу с таким остервенением, что хруст стоял на всю округу — наверняка доводил до нервного тика соседских кур. Казалось, сам факт того, что мы стянули огурцы прямо под носом у грозной бабушки Латифы, добавлял им особенных вкусовых качеств — таких, каких ни в одном «законном» огурце отродясь не сыщешь.

Все ели огурцы  и смеялись. Я смеялась вместе со всеми, заражаясь общим весельем, но где-то под самой диафрагмой росло тихое недоумение — надутое, как воздушный шарик, готовый лопнуть от одного лишнего вопроса. Стоило ли оно того? Трястись от страха, удирать через заборы, сдирая коленки в кровь, — и всё ради того, что в изобилии растёт на любой грядке? Точно такие же: пупырчатые, хрустящие, с той самой приятной горчинкой у хвостика. И никто не грозился отхлестать тебя прутиком за то, что ты их сорвал.

Огурец он и есть огурец. Ну, может, с чужого огорода он чуточку слаще — словно в него специально подсыпали капельку запретного волшебства.

И вот теперь сидишь, хрустишь этим «трофеем», пахнущим пылью, землёй и чистой, беспримесной авантюрой и думаешь: «Ну вот, добыла. Великое сокровище. Ценный приз».

Но вслух я, конечно, ничего такого не сказала. Только хрустела и смеялась, старательно делая вид, что для меня это самое обычное дело — огурцы с риском для жизни. Как будто я каждый день так делаю. Как будто у меня в кармане целая коллекция шрамов от заборов и почётная грамота за самую быструю пробежку через соседский огород.











*туганым — сестрёнка (перевод с башкирского)