Пауль Хейзе Проданная песня

                Проданная песня
       Никто, кто когда-либо практиковал или любил песенную поэзию, не станет отрицать, что искусство поэзии среди собратьев по цеху стОит замка или поместья, в то время как те, кто предпочитает звук золота и серебра любой музыке струнных или человеческих голосов, не отдали бы за него ни копейки и склонны считать его самым никчемным и бесполезным из всех искусств. Поэтому мы не скажем ничего нового первым и не обратим их в свою веру, но другим расскажем небольшую историю, в которой расскажем, как высоко ценилось пение когда-то, в то время, когда поэзия также считалась золотым фондом и поддерживала свой народ, когда и знатные, и простые люди считали ее необходимым для выживания и не могли обойтись без прекрасных новых песен так же, как без хлеба. Однако, возможно, в утешение и назидание хочется напомнить, что мир не всегда был настолько корыстолюбив и сосредоточен исключительно на самой незначительной выгоде, что, когда-то существовали люди, которые считали всё лишнее теперь самым необходимым тогда и презирали все богатства и славу мира в сравнении с простым поцелуем, который, безусловно, мог привнести золото в сокровищницу души.
     В Оверни, вскоре после окончания ожесточенных Альбигойских войн, в солнечном маленьком замке, окруженном лесами и садами, жили два брата. Буря войны прошла мимо него, не повредив ни одной крепостной стены. Это было тем более удивительно, что старый хозяин замка, господин де Мэнсак, был всецело предан еретической партии и выражал свои пламенные протесты против Рима и папских крестоносцев не в одной неуклюжей обличительной речи, а, используя в ней самые искусные рифмы. Однако чудо было омрачено тем, что эти пламенные протесты не выходили за стены замка и, следовательно, подобно кулаку в кармане, не могли спровоцировать врага на ответные действия. Но не трусость мешала доблестному барону позволить своим зажигательным факелам свободно и открыто взмывать в темное, затянутое облаками небо. Он бы не стал скрывать своего искреннего мнения, даже если бы столкнулся с мрачным Симоном де Монфором*. Однако, несмотря на его усердные занятия стихосложением в свободное время, он питал глубокое и справедливое нежелание раскрывать свою тайную склонность к художественному слову кому-либо из посторонних, поскольку смиренно считал себя не лучше того, кого сегодня обычно называют дилетантом. Желание его было велико, а сил маловато, и поскольку он когда-то был знаком с настоящим трубадуром, которому он смущенно и нерешительно показывал свои штудии, умоляя сказать ему чистую правду, и который, будучи честным человеком,  отказал ему в поэтическом воображении, восхваляя при этом его изящную стихотворную структуру, он полностью отказался от своего любимого занятия и с еще большей настойчивостью посвятил себя воспитанию двух сыновей, Остора и Пьера, которые еще в детстве проявляли особую страсть ко всевозможным рифмованным произведениям и, в которых он надеялся осуществить все, что оставалось лишь недостижимой мечтой и желанием в его собственном сознании.
    Поскольку он в совершенстве овладел техникой поэтического слога, его сыновья не могли найти лучшего учителя, чем собственный отец, и поэтому, когда этот замечательный старик умер, они стали настоящими молодыми стихотворцами, и горше всего они оплакивали его кончину, скорбя о том, что у него больше не будет возможности наслаждаться общением со своими детьми, увидеть их на пике поэтической славы, которая была дарована семье Мэнсак, благодаря ему.
    Двое молодых людей, которые вот-вот должны были покинуть родительский дом в качестве начинающих менестрелей, недолго оставались в замке, горюя о смерти отца, тем более, что замок теперь казался вдвойне опустевшим, а дворы и княжеские замки Прованса стали казаться еще более привлекательными. Они доверили свою вотчину управляющему, который торжественно поклялся заботиться об имении так же преданно, как если бы сам прославленный рыцарь все еще повсюду руководил его делами, и отправились в свое первое поэтическое путешествие с туго набитыми кошельками. Поскольку они очень любили друг друга и никогда не разлучались с детства, они намеревались оставаться связанными братскими узами в своих путешествиях и в стремлении к своему призванию. Но вскоре они поняли, что это предприятие невозможно осуществить, не поставив под угрозу их до сих пор гармоничную братскую любовь и верность. Между ними неизбежно бы возникла ожесточенная вражда, как из-за красивых женщин, так и из-за расположения влиятельных людей, не говоря уже о том, что менестрели или жонглеры будут косо смотреть друг на друга всякий раз, когда один будет петь или играть лучше другого, или получит более ценное вознаграждение. Когда дело дошло до того, что их пришлось однажды силой разнимать, словно двух мастифов, сражающихся друг с другом, старший и всегда более мудрый Остор сказал своему брату: «Дорогой брат, будет хорошо и полезно, если мы разойдёмся и пойдем разными путями, как бы тяжело это ни было. Каждый из нас должен постараться проложить свой путь в этом мире, ведь два Мэнсака в одном месте – это уже слишком много. Поэтому, если ты хочешь пойти на юг, я поверну на север, или наоборот, как тебе удобнее. Когда год закончится, мы снова встретимся в замке нашего отца, чтобы провести радостную неделю вместе, без зависти и ревности, и поделиться своими впечатлениями.»
 Младший Пьер, мечтатель, которому самому никогда бы не пришла в голову такая гениальная идея, тем не менее, был доволен, хотя втайне это его огорчало, ведь он не раз затмевал в поэтическом состязании своего дорогого брата. Поэтому он обнял Остора, сел верхом на лошадь и отправился на юг, в то время как Остор отправился в направлении прекрасных лугов Дюранса, куда родственник их отца приглашал обоих братьев. Он тоже втайне был глубоко раздражен тем, что брат его затмевает, особенно учитывая то, что раньше его считали более одаренным из двоих, даже во время ученичества у отца. И действительно, в знаниях и мастерстве ремесла, учитывая его благоразумный, хладнокровный и интеллигентный характер, он намного превосходил младшего брата, и его песни можно было считать профессионально отточенными, если бы речь шла только о точности выполнения задания.
Но в свободном взаимодействии людей и в бурной жизни мира, более неуемная натура его брата проявилась с невероятной силой, и мужчины и женщины охотно позволили себе увлечься потоками его духа, не задумываясь о том, были или не были нарушены какие-либо правила искусства и не отклоняется ли каждый стих от своих правильных четырех или пяти стоп. С тех пор Остор свободно демонстрировал свое искусство, по которому он отнюдь не сходил с ума, подобно мудрому садовнику, который заботится о том, чтобы не размещать прекрасный фонтан, бьющий множеством изящных струй и, образующий пересекающиеся дуги и фигуры, в том месте, где рядом с ним свободный горный ручей естественным образом льется с крутых скал неподалеку, и своей естественной силой и звуком заглушает этот искусственный фонтанчик.
     Когда испытательный год закончился и братья, в соответствии со своим обетом, воссоединились в замке Мэнсак, их радость от встречи лицом к лицу была безмерной. Они не могли наглядеться друг на друга, бродили, обнявшись, возвращаясь во все места своих детских игр. Однако, позорный обман, совершенный в их отсутствие коварным управляющим замка, который под предлогом всеобщего неурожая преподнес им «урожай» в маленьком мешочке, омрачив этим их первый вечер, когда они сидели друг напротив друга с кубками вина, отмечая встречу. Более практичный по жизни Остор, который, казалось, тоже таил в себе другое тайное недовольство, пришел в ярость, обнаружив это гнусное предательство. Он ударил неверного слугу, осмелившегося отдать им мизерную десятину, по лицу и приказал ему немедленно собрать свои пожитки и покинуть замок, а затем, пока Пьер рисовал изящные фигуры на столе, куда пролилось вино, острием кинжала, произнес одну из своих хорошо продуманных речей, в которых он был мастером, поскольку даже этот взрыв праведного негодования не смог полностью разрушить его природное душевное равновесие.
«Дорогой брат,» — сказал он, — «урок, который преподал нам этот неверный слуга, обошелся нам слишком дорого, чтобы отмахнуться от него и беззаботно продолжать жить по-старому. Если этот слуга, состарившийся в нашем доме, затеял такое за нашей спиной, сея град и бурю, чего же мы можем ожидать лучшего от совершенно чужого человека, которому мы могли бы доверить должность управляющего? Не то чтобы мое сердце стремилось к деньгам и имуществу, тем более, что я уверен, что смогу хорошо зарабатывать своим пением, которое необходимо для моих основных нужд и для свободной рыцарской жизни. Однако, мне невыносимо видеть, как тебя обманывает и грабит какой-то негодяй, а наш дорогой отец, да упокоится его душа, если бы мог, покачал бы головой и рассердился на своих сыновей, которые так пренебрегают своим законным наследством. Более того, даже когда мы путешествовали раздельно, занимаясь своими благородными искусствами, у меня было несколько возможностей убедиться в том, насколько сомнительно и нецелесообразно, когда два поэта с одним и тем же именем действуют одновременно. В некоторых местах меня принимали уже известным и популярным певцом, благодаря песне, которую сочинил ты, и, возможно, ты тоже пережил нечто подобное.
Он сделал паузу, ожидая одобрения Пьера. Поскольку Пьер никогда не сталкивался ни с чем подобным и не хотел расстраивать брата, он ограничился молчаливым кивком головы, после чего Остор продолжил: «Видишь ли, если это уже произошло в начале нашей поэтической жизни, как мы, после десяти или двадцати лет работы над ней, сможем справиться с этой путаницей и каждый сможет сохранить свою славу точно и ясно для себя? И действительно, мы ничего об этом не спрашивали и братски хранили наши достижения честь по чести, как и никогда не ссорились из-за раздела имущества. Остается еще неприятная загвоздка в том, что у каждого из нас свой стиль и склонность в поэзии, в соответствии с которой нас едва ли можно считать сыновьями одной матери. Однако склонности и привычки тех, кто нас слушает, тоже различаются, и те, кто предпочитают твой стиль, не всегда бывают в восторге от моего, в чем мне иногда приходилось убеждаться. В Монпелье я исполнил свои самые прекрасные стихи в сложных рифмах и с самыми замысловатыми мелодиями перед дамой, которая слушала меня лишь вполуха, потому что ожидала более легкой песни, как в твоем стиле, и, вероятно, у тебя был похожий опыт.
И снова Пьер что-то пробормотал в ответ, из чего можно было сделать вывод «да» или «нет», и с ещё большим рвением вычеркнул на столе первую букву имени, в то время как Остор, медленно расхаживавший по комнате взад и вперёд, остановился перед ним.
    «Возможно, тебе это покажется странным, дорогой,» — сказал он, — «но я могу размышлять сколько угодно, я не найду лучшего выхода из этой передряги: я считаю, что нам следует честно разделить всё, что нам завещал наш добрый отец, начиная с сегодняшнего дня, больше не используя совместно его недвижимость, замок, земли и песни, а разделив их так, чтобы один получил замок, а другой — песни, что, я думаю, ты тоже сочтешь справедливым разделом. Каждая часть обеспечит своему владельцу богатую и достойную жизнь. Тот, кто останется здесь в замке, возьмет на себя обязанность следить за тем, чтобы имя нашего дома не вымерло, и чтобы отцовские владенья не погибли, чего неизбежно следует опасаться, если за нашими спинами слуги возьмут на себя роль господ. Око Господа успокаивает коров и не дает сорнякам расти на пшеничном поле. Но тот, кто уносит с собой другое драгоценное наследие нашего прославленного прародителя — песню, — оказывается в ином положении, и к земным благам, которые расцветают для него, благодаря покровителям и знатным женщинам, благам, которые, возможно, не могут сравниться со стоимостью надежного земельного владения, — приходит обретение славы и наслаждение жизнью в достатке, так что ему скорее можно позавидовать, чем пожалеть. Но чтобы исключить любые причины для раздора или последующего сожаления, давай обратимся к жребию и будем рассматривать его решение как волю Небес. А теперь скажи мне, дорогой брат, что ты думаешь о моем предложении?»
Пьер тихо сидел за столом, положив голову на левую руку. Поначалу предложение отказаться от прежних жизненных удовольствий, если судьба так решит, показалось ему настолько возмутительным и чудовищным, что, несмотря на веские доводы брата, он склонялся к ответу, что это совершенно исключено. Однако, чем дольше Остор говорил с ним, тем убедительнее казалась эта странная идея, особенно учитывая, что он привык считать своего старшего брата более опытным во всех вопросах, требующих мудрости и житейского понимания, и решил подчиниться ему без особых колебаний.
Но теперь другой тяжелый камень, лежавший на его сердце, начал катиться и склонил чашу весов в пользу этого разделения. Какое-то время он страстно ухаживал за прекрасной графиней в доме графа Руссильона, пока благородное и дружелюбное поведение ее мужа не усмирило его разум и не подавило его нечестивые желания. Поскольку он обладал честной душой и был хорошо воспитан отцом, он не мог заставить себя поддаться зову своей страсти, согласно необузданным обычаям того времени, и посчитал бесчестным привносить грех и беспорядки в дом, который гостеприимно принял его. Таким образом, с тяжелым сердцем он покинул это место, где, если бы он вел себя более беспринципно, его непременно ждала бы вожделенная награда. Однако он унес с собой осознание того, что, несмотря на его прекрасное пение, ему все еще чего-то не хватает, чтобы разбогатеть как трубадуру, особенно учитывая рану, полученную там, которая надолго удерживала его от того, чтобы обратиться к другой прекрасной женщине. Не менее позорной для свободного человека поначалу была перспектива предстать перед богатыми и влиятельными господами, в качестве человека, предлагающего свои услуги. Поэтому, когда Остор закончил свою речь, Пьеру показалось предложение брата почти проявлением высшей мудрости, что таким образом он сможет раз и навсегда избавиться от внутреннего конфликта. Он быстро стер имя женщины, которую все еще тайно желал, рукоятью кинжала, быстро поднялся из-за стола и, свободно и радостно глядя на брата, ответил, что этот мудрый план он полностью одобряет, и они без колебаний могут приступить к его осуществлению.
Остор был доволен, но настоял на том, чтобы они сначала поклялись друг другу в верности рукопожатием, что не будут роптать ни сейчас, ни позже по поводу судьбы, а будут неизменно поддерживать свою братскую любовь, ежегодно встречаясь в замке, и каждый будет показывать и делиться с другим тем, что он приобрел или чем наслаждался за это время. Они также не хотели, чтобы жребий решал кубок, а предпочли войти в замок рука об руку; тот из них, к кому первому старый сторож, длинношерстный наваррский волкодав, подойдет и ласково поприветствует, отныне будет единственным владельцем замка, а другой сохранит право петь. Поскольку они оба одинаково заботились о собаке и всегда брали ее с собой на совместную охоту, это казалось справедливым и честным судом Божьим.
Однако же решение было принято в пользу младшего брата, который поначалу был не очень доволен, особенно потому, что чувствовал, будто его брат тоже надеялся на другой исход. Но, когда Остор заверил его, что ничто не могло бы его обрадовать больше, чем остаться совсем одному, и что он намерен приложить все усилия, чтобы мир точно знал, как относиться к песням де Мэнсака, Пьер тоже смирился со своей судьбой, которая поначалу казалась ему менее суровой, поскольку ему еще нужно было время, чтобы забыть ту прекрасную женщину. Он позаботился о том, чтобы обеспечить своего дорогого брата всем необходимым для путешествия, а после прощания с Остором остался на родине в не особо благостном, скорее, в раздражительном настроении, где ему, безусловно, придется много работать, пытаясь исправить ущерб, причиненный их неверным управляющим.
Но, когда худшее было позади, непокорные слуги вернулись к своим прямым обязанностям, и самые важные полевые работы были завершены, молодого хозяина замка охватила тоска, подобающая его положению, от которой он больше не мог избавляться рифмами, как прежде, и поэтому ему пришлось искать другие способы держать ее на расстоянии. Он объезжал соседние замки, чтобы приветствовать знатных кузенов или друзей своего дома, устраивал изысканные пиршества в своем маленьком замке или организовывал грандиозные охотничьи забавы, а поскольку он был красивым, стройным мужчиной с рыцарской осанкой, к тому же холостым и с безупречным характером, было неизбежно, что взгляды родителей счастливых дочерей были прикованы к нему, и он едва мог перевести дыхание от приглашений, которые получал со всех сторон. Какое-то время это его развлекало, хотя ни одна из подходящих знатных дам в радиусе семи миль не вызывала у него особого интереса. Поскольку ему не нужно было спешить, а, учитывая его молодость, выбор для него оставался открытым еще на долгие годы и дни, он довольствовался спокойным скольжением взад и вперед в своей прохладной стихии, подобно золотой форели, на которую было заброшено двадцать лесок, и лишь на время исчезал под защитой каменных стен своего замка, когда крючок подбирался слишком близко к его коже.
Его любовная тоска постепенно угасла в сердце, не оставив и следа, кроме некоторой меланхолической неприязни к подобным страданиям и радостям, которая удерживала его от всяческих любовных ухаживаний в обществе соседей. Однако, когда вернулась весна и аристократические удовольствия утратили свою первоначальную привлекательность, в нем зародилось другое томление, которое сильно его тревожило, особенно по  пасмурным утрам, когда он в одиночестве отправлялся в лес, вооружившись охотничьим копьем, прислушиваясь к еще сонному дыханию природы или наблюдая за первым птичьим пометом в кустах и ветвях. Он уже начал писать многочисленные песни, приветствуя первые зеленые ростки и всю расцветающую красоту нового года, и поскольку сто лет назад прекрасная весна была неисчерпаемым источником лирического щебетания для поэтов Лангедока, так же, как и для поэтов нашего времени, он должен был сказать себе, что мир мало что потеряет, если его договор с братом помешает ему добавить еще тысячу первую из тысячи своих весенних песен. Он считал, что раз и навсегда лишился не только перспективы поэтической славы, но и возможности заниматься любимым делом — поэзией — находясь в полной изоляции. И действительно, он поступил мудро, ведь, как говорится, не только кашель, дым и любовь нельзя скрыть, но и поэтический огонь не довольствуется невидимым тлением, а стремится вспыхнуть с силой сквозь малейшую щель.
   Поэтому он предпочитал избегать этих вспышек до наступления росы и тех дней, когда его сердце переполнялось тоской и жаждало излить свой голос в песне, и ждал громкого, трезвого дня, который заглушит голос его юности. Но, когда он понял, что не совсем защищен от возвращения к поэтической лихорадке, он тщательно оберегал себя от романтических отношений с одной из дочерей соседки, поскольку до сих пор считал лучшими стихами в истинной любви те, которые прославляли объект обожания, и заявлял, что страсть без рифмы подобна супу без соли или, выражаясь более восторженно, розе без аромата.
    В результате, в своем искусственно поддерживаемом одиночестве, досуге, который он не знал, как оживить, его настроение становилось день ото дня хуже, пока, наконец, его не охватила почти болезненная меланхолия. Единственным лекарством от этого состояния для него было оседлать лошадь и совершать дикие, авантюрные поездки с утра до вечера, хоть как-то укрощая свою беспокойную кровь физической разрядкой. Когда же он возвращался в замок, где все было в порядке, а слуги, которые были к нему очень привязаны из-за его мягкого характера, выполняли свои обязанности более пунктуально, чем прежде под гнётом скупого управляющего, вялость и безмолвие его жизни часто настигали его с такой силой, что из глаз текли слезы. Затем он запирался в своей комнате, вставал с постели и проводил дни в тупом бессознательном состоянии, время от времени бормоча себе под нос скорбные речи, которые невольно принимали форму стихов, пока он, словно испугавшись рифмы, не обрывал их, не вырывал из стены копье или арбалет и не убегал обратно в лес, чтобы излить свою смертельную скорбь на какое-нибудь невинное дикое животное или хищную птицу, словно завидуя их свободе и крику, который, казалось, насмехался над его собственным безмолвным гнездом.
Однажды знойной летней ночью беспокойный мужчина либо не смог найти дорогу из леса в свой нежеланный дом, либо пренебрег поисками, устроился на ночлег во мху у подножия старого клена. Открыв глаза на рассвете после глубокого сна, он увидел место, где провел ночь. Лес простирался до дна долины, по которой протекал узкий ручей, а с противоположного берега снова плавно поднимался солнечный склон, где росла изумрудно-зеленая трава. Весь луг был покрыт пасущимися овцами, их колокольчики весело звенели, а на вершине холма можно было увидеть загон, в котором стадо содержалось всю ночь, и двухколесную повозку пастуха. Внизу, где вода протекала мимо небольших кустиков орешника, сидела пастушка на старом пне ивы так близко к берегу, что ее босые ноги омывали волны. Она распустила свои длинные черные волосы, чтобы заплести их заново в косы, а рядом с ней на траве лежал пастуший посох и овчарка, которая не сводила с нее глаз, наполовину как серьезный сторож, наполовину как преданный и любящий друг, и каждый раз, когда взгляд хозяйки встречался с его взглядом, он шевелил своим пушистым хвостом. Она все еще выглядела немного сонной, так как несколько раз довольно сильно зевнула, обнажив немаленький, но ярко-красный рот с белоснежными зубками. Затем, однако, она, казалось, прислушивалась к пробуждающемуся вокруг пению птиц и начала подражать ему, смеясь между делом, когда ей удавалось завязать более продолжительный разговор с той или иной птичкой, зябликом или малиновкой, с которыми она соревновалась. Заплетая волосы в две длинные, тяжелые косы, она наклонилась к воде и, зачерпнув ее сложенными ладонями, охладила лицо и свою смуглую шею, которая выглядела пышной и сильной под белой рубашкой. Затем она подманила собаку, вышла из воды и высушила ноги о жесткую шерсть собаки, которая, видимо, вполне привыкла к этой процедуре. Сделав все это, она достала из сумки кусок хлеба и начала откусывать большие куски, время от времени бросая лакомство своему верному спутнику.
Пьер наблюдал за этой мирной сценой из своего тенистого уголка напротив с таким завороженным вниманием, словно перед ним разворачивались величайшие чудеса света. Он ясно различал каждую черту молодого лица и удивлялся, почему оно так его очаровало, ведь оно не отличалось особой красотой, а напоминало лица сотен других девушек из того счастливого края, где, конечно же, только молодость воплощает изящество и изобилие жизни. Но эти два глаза, сияющие, как две ягоды белладонны на ветке, и милый маленький курносый носик, вместе с полным, но изящным подбородком, казались ему самым прекрасным, что он видел за долгое время, а одинокое щебетание бедной девочки, ее смех и игра с собакой совершенно очаровали его, так что он отдал бы многое, чтобы оказаться на месте ее четвероногого друга, чтобы она почесала ему спину своими ручками, а он бы ловил кусочки, которые она откусывала своими белыми зубками. Он оставался совершенно неподвижным, чтобы не спугнуть её. Но, когда она доела хлеб и собиралась вернуться к своему стаду, он тоже поспешно поднялся, поспешил вниз по лесистому склону, и с такой силой перепрыгнул через воду, опираясь на своё длинное охотничье копье, что раздался громкий всплеск, и собака, которая его сразу увидела, разразилась громким лаем. Девушка тоже остановилась на полпути, спускаясь вниз по склону, но, увидев приближающегося господина из замка, не выказала ни малейшего беспокойства или смущения; она лишь чуть плотнее запахнула рубашку и, опираясь на пастуший посох, спокойно остановилась, придержав собаку, которая вот- вот готова была броситься на незнакомца оскалив пасть. Теперь Пьер, убедившись, что стадо и молодая пастушка принадлежат поместью Дорс, граничащему с его замком, начал разговор с девушкой в умеренном фамильярном тоне, свойственном господам, и одновременно в стиле идиллических бесед, которые в то время часто писали под названием «пасторальные рассказы». Поскольку он все еще мечтал вернуться с тихой тоской в утраченный мир поэзии, ему было уместно пережить здесь, в яркой реальности рассвета то, что он прежде считал лишь очаровательным вымыслом, описанным, например, в шести знаменитых «пасторальных рассказах» Гиро Рикье.*
«Девушка (Тоса)», — начал он, — «я наблюдал за твоими проделками у воды и верю, что внутри ты такая же чистая ведьмочка, как и снаружи. И все же ты слишком красива, чтобы ничего не знать о любви, и, конечно же, твой возлюбленный ждет тебя в кустах, чтобы ты подарила ему утренний поцелуй».
«Господин» — быстро ответила она, — «Вы ошибаетесь. Я по-прежнему свободна и не замужем, невинна, как мой самый маленький ягненок, которого я кормила молоком, и не собираюсь менять это положение в своей жизни в ближайшее время».
И Пьер ответил: «Но ты уже не такая маленькая, чтобы оставаться одинокой. Скажи мне, сколько тебе лет?»
«Ровно с мой мизинец.»
«Дай мне его, чтобы я мог его расспросить».
 «Господин, Вы бы могли взять всю мою руку! Но она мне нужна, чтобы управлять моим посохом». И она подняла посох лукаво-угрожающим жестом.
«Поскольку я не принадлежу к твоему стаду,» — сказала Пьер, смеясь, — «ты можешь выбросить эту палку и присесть ко мне на лужайку. Я научу тебя всему тому, чего ты еще не знаешь».
«Господин, я глупый ребенок и у меня нет времени учиться тому, что делают в замках аристократов. Пожалуйста, уступите мне дорогу; мой Ястреб начинает терять терпение, так как он понимает Ваши слова так же плохо, как и я».
«Почему ты назвала свою собаку «Ястребом»?
«Потому что он пикирует вниз, как ястреб, как только стаду или самой пастушке угрожает опасность.»
«Поэтому, пожалуйста, оставь его сегодня в покое. Ведь я сам не причиню тебе вреда, но только любовь и доброту. Серьезно, девушка, ты мне очень нравишься, и поскольку у меня нет возлюбленной, а у тебя нет любимого, я думаю, мы бы подошли друг другу.»
«Никогда, господин. Я Вам не ровня.»
«Так ты меня знаешь? А как тебя зовут?»
«Вирнетта, господин, к Вашим услугам. А Вы господин Пьер де Мэнсак, владелец замка, того, что наверху, и поэтому Вы мне не подходите.»
«Разве я недостаточно благороден?»
«Конечно, нет. Ведь я королева, а Вы всего лишь рыцарь. Смотрите, мой народ повинуется мне по первому зову, и, если враг вторгнется в мое царство, мне достаточно лишь свистнуть своему полководцу, и он прогонит его, даже если тот будет в десять раз сильнее, потому что он не боится умереть за свою королеву. А высоко на холме стоит мой трон, и каждый вечер солнце заливает его золотом. Но, если мне больше не понравится это место, я перенесу свое королевство в другое, где мои подданные найдут для себя свежую пищу.»
«Ты счастливая принцесса, Вирнетта, и у тебя есть полное право гордиться собой и демонстрировать свои богатства. Но, если бы ты взяла меня в качестве верного вассала, это не пошло бы тебе во вред, а, наоборот, умножило бы твое счастье; я также привел бы твоего полководца туда, где он мог бы найти хорошую добычу, и, я не хочу, чтобы он видел во мне врага. Однако, как мне кажется, на твоем троне достаточно места для двоих.»
«Господин, это всего лишь глупые слова. Позволь мне теперь уйти. Ибо вот идет моя мать, которая осмелилась бы еще более жестко тебе ответить и смотреть на тебя, чем Ястреб, если бы услышала, что осмелился предложить господин де Мэнсак. Идите с Богом и забудьте о возвращении, ибо корона, которую я ношу, слишком высока для Вас, и я знаю, как охранять ее днем и ночью.»

 
       Она спокойно отвернулась от него и поднялась по склону к тележке пастуха, неподалеку от которой, словно из-под земли выросла старуха с корзиной в руке, оглядываясь по сторонам и выкрикивая имя «Вирнетта». Недовольный Пьер остался позади. Ему совсем не хотелось встречаться со старухой и, возможно, слышать от нее еще более нелестные вещи, чем от молодой девушки. Задумчиво он пошел по склону и спустился обратно к ручью, вдоль по течению которого ему оставалось последовать, чтобы через час снова добраться до своего замка.   
     Но едва он вошел в свою тихую комнату, как тут же достал письменные принадлежности и принялся превращать в изящные рифмы разговор, который у него состоялся с робкой девочкой. Ее ответы показались ему самыми веселыми и очаровательными из всех, которые когда-либо пастушка произносила в пасторали, и это почти примирило его с тем, что ему не повезло больше, и, что он не снискал ни малейшего расположения своенравной девчонки.
Закончив стихотворение, он неустанно перечитывал и дорабатывал его, стараясь ничего не менять в её собственных словах. Затем, впервые за долгое время, он с аппетитом пообедал и выпил несколько больших бокалов крепкого белого вина, постоянно думая об утреннем приключении и вспоминая прелести гордой молодой девушки. Теперь ему всё больше казалось, что он был недостаточно красив рядом с самоуверенной девушкой, и он решил попытать счастья завтра в тот же час и более смело воспользоваться своим господским правом.
Но, когда наступила ночь, ему стало невыносимо ожидание долгих, тёмных часов, сон никак не приходил. И вот он незаметно покинул замок, избегая даже взгляда привратника, словно все уже знали, что он задумал, и побрел вдоль небольшой речки, которая, несмотря на беззвездное небо, непременно вела его в то место, о котором он страстно мечтал.
Когда он, крадучись, забрался на холм, с самой высокой точки которого на него безмолвно смотрела темная хижина, скрывавшая его сокровище, его сердце забилось сильнее, чем в те дни, когда он обычно бродил вслед за знатной дамой в сумерках. Пес по кличке Ястреб залаял; Пьер тихо позвал его по имени, и собака, успокоившись, подбежала к нему и подозрительно, хотя и с нежностью посмотрела на ночного посетителя, поскольку утром он ее погладил. Однако, она последовала за ним и потерлась носом о ногу осторожно идущего человека, словно предупреждая его, не нарушать благодушного настроения между ними, неправильным поведением. Пьер подошел вплотную к хижине пастуха, дверь которой была плотно закрыта. Он прижал ухо к деревянной стене и услышал тихое дыхание спящей внутри девушки.
Сонные животные в загоне заволновались и слегка приподняли головы, ощутив необычное беспокойство. Однако собака издала короткое, резкое рычание, чтобы заверить их, что она здесь и им не о чем беспокоиться. Затем, навострив уши, она расположилась между столбами повозки, которые были прислонены к земле, и пристально уставилась на маленькую дверцу. После недолгой паузы Пьер, наконец, решил осторожно постучать в дверь небольшого домика, и тут внутри послышалось волнение. Однако его зов и просьба выйти на минутку, поскольку ему нужно было обсудить что-то важное, остались без ответа. Он знал, что кто-то внутри не спит, и поэтому начал запинаться, страстно и настойчиво признаваться, что не знал ни покоя, ни отдыха с тех пор, как увидел её, и торжественно и искренне клялся не злоупотреблять ночной тишиной и уединением, чтобы получить хотя бы малейшую милость, в которой она ему отказывала. Это заклинание шепотом продолжалось довольно долго, но никто из обитателей дома не счёл нужным ответить. Избалованный господин, который вряд ли стал бы так долго умолять безрезультатно гораздо более знатную даму, наконец, пришёл в ярость, когда понял, что его ночная роль ещё менее почётна, чем утренняя.
Поэтому он позволил стыду соблазнить себя и произнес несколько угроз, предупредив упрямое, замкнутое существо о своем гневе и возможной мести. Тотчас же из тихой комнаты раздался пронзительный свисток, и в тот же миг Ястреб спрыгнул со своего сторожевого поста, яростно лая на испуганную ночную сову, но при этом не используя своих острых клыков. Пьер понял, что было бы не по-рыцарски использовать охотничий нож, который он носил за поясом, против верного животного; скорее, единственным выходом было отступление, сохранив ему жизнь. И он начал громко и весело петь, пытаясь успокоить непослушного зверя ласковыми словами, и, сдерживая гнев и желая невидимой госпоже спокойной ночи, убежал, словно лиса, подальше от надежно охраняемой голубятни.
  Он также воздержался от того, чтобы облечь это ночное приключение в рифму, тем более что пасторальная поэма, в которой пастушка не отвечала бы ни на один из его вопросов или просьбу, была бы просто неслыханной. Вместо этого он дал своему израненному сердцу утешение в нескольких строфах, сравнивая жестокую застенчивость девушки со всем в природе, как мертвым, так и живым, известным как нечто суровое, твердое и непроницаемое, но прежде всего с магнитом, который, как он утверждал, притягивал его дерзкое сердце к себе, защищенное от всякого женского соблазна, шаг за шагом. Это давно забытое упражнение в его любимом искусстве поэзии подействовало как бальзам на его рану и успокоило боль. Но, когда на следующее утро он увидел этот исписанный накануне листок, лежащим перед его кроватью, он в ярости от стыда разорвал его на части, осознавая, что какая-то деревенская девчонка смогла довести его до такого состояния, и торжественно поклялся себе не бежать за ней в третий раз, а раз и навсегда прогнать из памяти черные, похожие на омут глаза, смуглую кожу с алым румянцем, и большой, смеющийся рот с его сверкающими белыми зубками.
  К несчастью, во время своей вечерней прогулки, которую он предпринял с чувством верности клятве, двигаясь в противоположном направлении, он вскоре наткнулся на луг между волнистыми кукурузными полями, над которым издалека нависала черная глыба, резко выделяющаяся на красноватом фоне неба. Присмотревшись, он увидел, что это не что иное, как пастушья повозка, и не какая-нибудь, а та самая, о которую он ударился головой прошлой ночью. Более того, хозяйка этой повозки невинно сидела на одном из бревен, рубашка была у нее на коленях, и она усердно штопала ее, время от времени подмигивая своему верному спутнику, когда одна из овец слишком похотливо приближалась к пшеничному полю. Пьер замер на месте, ему все еще достало мужества, чтобы избежать опасности. Но, когда он увидел, что девушка тоже заметила его и расхохоталась, вероятно, потому что ей показалось забавным, что они оба таким образом бросились навстречу друг другу, ему показалось бесчестным позволить ей остаться на поле, не рискуя разыграть шутку; поэтому он подошел к ней как можно тише и продолжил разговор, который, конечно же, ни к чему хорошему для него не привел. Поскольку позже он снова записал эту болтовню, считая, что чистое «вино поэзии», которое она влила ему в рот, достаточно достойно поэтического воплощения, это новое пасторальное стихотворение можно опубликовать здесь, хотя оно и утратило часть своего очарования и мелодичности в немецком переводе:

                Гуляя утром по лугам,
                С пастушкой я столкнулся,
                И сразу понял по глазам,
                Что я ей приглянулся.
                Я через луг к ней побежал,
                Она же рассмеялась,
                И в мое сердце погружалась
                Всем существом. Что мне осталось?
                От страсти я едва дышал.

               
                «Как дева нынче будет спать?»
                Ответ: «Спасибо, как вчера».
                «А коль любимый будет звать?
                Ты дверь не станешь открывать?»
                «Зачем? Потерпит до утра.
                Я все спишу на ветра шум,
                На шепот, страх, на буйство дум;
                Такой как я положен ум,
                Иначе мне несдобровать.

                «Собьет тебя, ветрюга, с ног!»
                «Давно бы сбил, коль сбить бы мог!»
                «Скажи, колдунья, что ж за рок,
                Тебе мешает полюбить?»
                «Мне птичка, певчая весной,
                Пропела, что рука в перчатке
                Меня захочет приласкать,
                Но стоит мне послушной стать,
                погибну я в неравной схватке.
               
                «Ты что, глумишься надо мной,
                Надежды навсегда лишая?»
                «Бог милосерд, Господь с тобой
                Он даже грешных возвышает.»
                «Когда?» - «В День Страшного суда!               
                Еще есть время измениться,
                Стать лучше.» – «Чем я так не мил?
                «О, сир, нам лучше помолиться…
                Молчание придаст нам сил».               
               
               

Этот тон сохранялся долгое время, поскольку поэт тщательно вбивал в сердце каждое резкое слово, вырвавшееся из уст его своенравной возлюбленной, подобно Святому Себастьяну, который, несмотря на золотые стрелы, радовался своей мученической смерти. Но поскольку это почти всегда сводится к одному и тому же, давайте остановимся на приведенном выше примере.
 Мы также воздерживаемся от описания хода этой бесплодной любовной игры на протяжении семи или восьми дней, которые она длилась, с трудом написанного летописцем, и даже от включения сюда рифмованных свидетельств его растущего заблуждения, поскольку не каждый волосок, морщинка или родимое пятно на смуглом лице Вирнетты могут быть столь же важны для более хладнокровного наблюдателя, как для восторженного поэта, который считал, что обнаружил в этом простом ребёнке воплощение всего самого очаровательного, утешительного и необходимого, что мужчина находит в женщине: здоровую молодость и грацию, честь и здравый смысл, а также материнский инстинкт, благодаря которому это существо каждый день и каждый час кажется новым. Его страсть к ней разгоралась всё сильнее и сильнее, и она не утихла даже тогда, когда однажды, когда Ястреб лежал раненый с перевязанной головой после схватки с большой собакой мясника, на боку позади телеги и был не в силах защитить свою хозяйку, она довольно сурово показала ему, из чего сделан её пастуший посох. Его губы незаметно приблизились слишком близко к ее круглому плечу, слегка выглядывающему из-под рубашки. Но едва он коснулся запретного плода, как его постигло суровое наказание. Девушка посмотрела на него, как на преступника, чья шея больше не держалась на плечах, поспешно выбила его руку, которая вот-вот должна была обхватить ее ладонь, своей палкой и тут же спряталась в задней части своей повозки, хотя луна только что погасла, и еще не настало время, когда она обычно безжалостно отправляла своего почтенного спутника домой.

       Теперь Пьер, еще больше воодушевленный этим ощутимым доказательством добродетели своей возлюбленной, попробовал другой подход, обратившись к матери, которая жила одна в одной из самых бедных хижин в Дорсе и едва сводила концы с концами, зарабатывая на жизнь ткачеством и прядением. Когда он застал ее врасплох у ее скромного очага, при зажженной свече, и она не встретила его, птицелова, выслеживавшего ее дикую голубку, самым радушным приемом, он тотчас же, словно желая избавить опытную старуху от лишних слов, сделал ей предложение: он хотел видеть Тосу в своем замке в качестве управляющей и экономки над всеми слугами, поскольку из-за своего рыцарского звания он не мог взять ее в жены. Он заверил, что о ней будут хорошо заботиться, и он всегда будет относиться к ней с большим уважением, а если бы он когда-нибудь, что было немыслимо, привел бы домой хозяйку, рядом с которой ей не было бы места, ей должны были бы обеспечить на всю жизнь такое содержание, какого ни одна вдова барона не могла себе представить. Мать бы тоже не осталась с пустыми руками, и тут же положил рядом с камнями очага мешочек с золотом, словно в качестве платы за благородную сделку. Но здесь дела у него пошли еще хуже, чем с молодой женщиной.
Ибо после того, как старуха, которая сначала пыталась отмахнуться от него, отрицательно качая головой, осознала его упрямую одержимость этим планом, в ней пробудились такая ярость и негодование, и, не говоря ни слова, она схватила золото и бросила его в лицо искусителю. Ему пришлось поспешно отступить, ибо старуха, чьи умные и правильные черты лица зловеще исказились, казалось, размахивала прялкой не менее искусно, чем ее дочь размахивает пастушьим посохом, так что в хижине нельзя было надеяться ни на понимание, ни на выгоду, как в бою в открытом поле.
На следующее утро в дверь господина Пьера постучал маленький мальчик, неся корзинку, похожую на те, в которых дети собирают разбросанный по проселочным дорогам хлам. В этой корзинке, которую он поставил перед юным бароном, старуха отправила ему золото, разбросанное по всем углам ее дома накануне, причем ни одной монетки не пропало. Пьер отомстил за это оскорбление, отдав маленькому посыльному все содержимое корзинки. Однако это так глубоко оскорбило и унизило его, что он заболел лихорадкой и несколько дней не мог выйти из дома.
В это время его посетил монах, хорошо известный и желанный гость во всей стране, поскольку он совмещал дела сватовства, оказывая материальную поддержку для своего монастыря с еще более прибыльным и благотворительным делом. Он стремился отплатить за то, что сам потерял, дав обеты другим детям Божьим, помогая знатным женщинам найти мужей, а холостякам, избегающим брака, — жен. Поскольку его духовные странствия вели его из замка в замок, из рыцарского двора в дворянское имение, он знал всех подходящих дочерей в возрасте от шестнадцати до тридцати шести лет, а также незамужних кандидаток противоположного пола. В своем благонамеренном старческом уме он вел своего рода учет этих дел, постоянно представляя себе два списка, расположенных напротив друг друга, в которых, по его житейскому мнению, были имена молодых женщин и холостых мужчин, наиболее пригодных для вступления в брак.
В этом списке молодой господин Мэнсак уже некоторое время занимал первое место, а напротив него, на почетном месте среди дам, была некая Жермонда Ломанская, наследница старинного, весьма почтенного рода, единственного, который Пьер намеренно пропустил во время своего осмотра окрестностей. Он знал, что его брат Остор был там желанным гостем, и, в соответствии с их договоренностью, не хотел никому напоминать о том, что когда-то существовал второй трубадур с тем же именем.
Когда монах застал его в ужасном настроении, едва оправившегося от лихорадки, выходящего из своей одинокой комнаты, он тут же предложил свое универсальное средство от всех недугов молодой крови, восхваляя прекрасную Жермонду во всех отношениях как образец для подражания. Мрачный молодой холостяк сначала резко отверг его, начав говорить о своем брате. Однако монах тут же успокоил его: Остор давно уехал из Ломбардии и вряд ли когда-нибудь вернется, поскольку тем временем получил респектабельное положение в Нарбонне и обратил свой взор на графиню Пуатье. Тем не менее, Пьер, казалось, оставался глух ко всем мольбам посредника. Но как только тот пожал плечами и ушел, ему пришло в голову, что это может быть лучшим и самым верным способом избавиться от чар, которыми его околдовала деревенская девушка, и оправиться от своей бесцельной глупости. В то же время он подумал, что было бы неплохо показать Вирнетте, какой глупой маленькой гусыней она была, так упрямо и грубо отвергая своего высокородного возлюбленного, и что, когда она услышит, как он скачет вдоль берега реки рядом с прекрасной невестой под звуки скрипок и флейт, доносящихся из свадебного замка, она непременно почувствует после этого нотку сожаления и тоски.
  Чтобы не скомпрометировать это похвальное начинание случайной встречей с ней, он на следующий же день отправился в замок господина Ломанье. Там его так любезно приняли отец, мать и сама прекрасная молодая девушка, что ни слова не было сказано о его прежнем пренебрежении. И не прошло и нескольких дней с тех пор, как он исчез с поля зрения пастушки, когда была назначена помолвка, и по настоянию Пьера помолвка была назначена на следующее воскресенье, за три недели до свадьбы.
Спешка жениха была вызвана не столько нетерпением всепоглощающей любви, которую он, возможно, испытывал к своей невесте, сколько исключительно мыслью о том, что ежегодная встреча с его дорогим братом приближается на третьей неделе, и он не хотел, чтобы брат пропустил торжество. С тех пор он ничего от него не слышал, но так уверенно предвкушал его приезд, что не видел необходимости отправлять ему известие о помолвке, а свадебное приглашение отправил через гонца, которому пришлось искать его повсюду. Время пролетело для него совсем не так медленно и нетерпеливо, как обычно для влюбленного, который едва может дождаться дня, когда исполнятся все его желания. Скорее, с нарастающей тревогой он наблюдал, как один вечер за другим исчезают, рассвет и очередная веха на пути страданий, по пути, на который он сам себя обрек. Дело было не в том, что его невеста казалась ему непривлекательной, или что ее родители не сделали все, чтобы показать, как они довольны его выбором. Но хотя всё было устроено так, чтобы удовлетворить даже самые требовательные его желания, жгучая обида всё же терзала его душу.
Прекрасной молодой девушке из знатного рода и воспитанной семьи, обладавшей, как мы бы сказали сегодня, некоторым литературным образованием, поскольку знала имена и стихи самых известных трубадуров, не удавалось вытеснить из сердца своего дикого, взрослого возлюбленного образ простой девушки. Каждое легкое слово, слетавшее с губ каштанововолосой Вирнетты, казалось ему драгоценным, словно она была бедным ребенком из сказки, из уст которого, как только она открывала рот, падали жемчужины и драгоценные камни, а даже самые нежные слова его теперешней невесты казались ему не лучше отполированных камешков или позолоченных монет. Прекрасная юная девушка вскоре заметила, что ее жених иногда впадал в лукавое замешательство рядом с ней, а когда выходил из него, смотрел ей в лицо, словно на совершенно незнакомого человека. Поначалу она сама, казалось, не слишком обрадовалась этому блестящему предложению, но впоследствии, похоже, решила завоевать расположение своего жениха. Поскольку он теперь так несправедливо усложнял ей жизнь, она тоже вернулась к своей прежней холодной застенчивости и недовольству, и поэтому молодая пара часто могла полчаса сидеть неподвижно и молча, как две высеченные из камня фигуры у церковного портала, поскольку господину Пьеру, приходя или уходя, едва ли приходило в голову, что он имеет право, и даже обязанность, целовать эту прекрасную молодую девушку без добродетельного пастушьего посоха, который мог в это вмешаться.
Но труднее всего ему казалось то, что в присутствии избранницы он ни разу не испытывал ни малейшего искушения нарушить договор с братом и воспеть свою любовь, красоту и добродетель невесты в тайных стихах. Место внутри него, где журчал источник, едва уловив развевающийся вдали платок Вирнетты или даже хвост доброго Ястреба, покачивающийся в траве, вдруг навсегда иссохло и заросло крапивой и колючками.
Но, когда его брат Остор вернулся в старый замок за несколько дней до свадьбы, он показал вернувшемуся брату радостное лицо, которое было лишь наполовину притворным, поскольку воссоединение принесло в его сердце первое теплое солнце за долгое время. Остор, на лбу которого виднелась мрачная морщинка, тоже был явно тронут радостью, обнимая брата. Он прибыл в торжественной процессии на великолепном коне, поскольку всегда ценил великолепие внешнего вида, и на вопрос о своих обстоятельствах ответил, что у него есть все основания быть довольным ими. «Что ж,» — ответил Пьер с натянутой улыбкой, — «все сложилось так, как мы оба хотели». И он объяснил, что намерен жениться через три дня и просто ждал брата. Последний искренне пожелал ему счастья. Но когда он спросил имя невесты и узнал, что Жермонда де Ломань поселится в замке Мэнсак в качестве госпожи, он внезапно побледнел и тщетно пытался сдержать шок, запинаясь и сбивчиво объясняя, что не сможет присутствовать на торжестве, поскольку твердое обещание обязывало его уехать на следующий же день. Однако он не обманул своего брата, который не успокоился, пока не узнал истинную причину этого внезапного беспокойства. Он никак не мог оставаться простым наблюдателем, признался тщательно допрашиваемый человек, когда другой, даже его самый любимый брат, приводил домой женщину, которую он сам любил, тщетно ухаживал, но так и не смог забыть. И теперь он рассказал, что несколько месяцев он очень настойчиво ухаживал за молодой госпожой Ломань и даже завоевал ее расположение, но был решительно и без всякой надежды отвергнут ее отцом, который не хотел отдать своего единственного ребенка бездомному бродячему певцу.
Пьер слушал это, погрузившись в размышления, и не стал сразу отвечать. Даже, когда его брат искренне воскликнул, что от всего сердца желает ему счастья, которого ему так не хватало, и что, возможно, через год он полностью выздоровеет, и ему не составит труда пожать руку невестке и укачать её первенца на коленях, младший брат оставался в мрачном настроении. Наконец, однако, вместо того, чтобы продолжать этот разговор, он совершенно неожиданно спросил, как дела у Остора с его певцами и не нашёл ли он в них утешение и поддержку своей утраченной надежды.
 «О брат,» сказал Остор, «песня подобна наряду,  которым хорошо одетый человек может наслаждаться, но который становится посмешищем, когда у человека нет даже самой элементарной одежды». Я чувствовал себя таким несчастным в своей наготе, что предпочёл бы заползти в землю, чем показаться в штанах и притворяться утончённым, чего так сильно не хватало моей бедной душе. Если бы я не обратился к графу Нарбонну, который знал и уважал нашего отца, а также знал о нашем прежнем пении, кто знает, чем бы всё закончилось. Теперь меня там кормили, одевали и почитали, всегда надеясь, что время моего молчания подойдёт к концу. Недавно я снова достал свой ржавый струнный инструмент, чтобы попробовать поиграть, но был потрясён тем, насколько грубо и неприятно он звучит, и одному Богу известно, смогу ли я когда-нибудь снова извлечь из него полную ноту. Но это не должно омрачать твою новообретённую радость, дорогой брат. Отпусти меня и передай привет моей невестке от меня, и не говори ей, что я жаловался тебе на кое-что. Жребий определил нашу судьбу; теперь каждый должен принять свою.»
«Брат, — сказал Пьер, держа его за руку, — «а что, если в тот день, когда нам выпал слепой, глупый жребий, призрак или злой дьявол, вселился в честного старого пса, чтобы опозорить нас обоих? Что происходит между честными купцами и деловыми людьми когда сделка, о которой сожалеют обе стороны, отменяется — разве это не должно быть возможно между братьями?» Остор посмотрел на него с тревогой. Но Пьер продолжил, объяснив ему, что сам он так же не подходит на роль оседлого господина замка, как Остор до сих пор наслаждался вкусом странствующей поэзии, и что он предлагает ему честную сделку: он выкупит его песню в обмен на замок и владение Мэнсаком, вместе со всеми налогами, подарками и льготами, связанными с ним.
Однако на следующее утро, когда Остор поздно встал и спросил, где хозяин дома, он узнал, что Пьер уехал рано. Но он никому не сказал, куда направляется. Он не возвращался весь день, потому что дорога в Ломань занимала полдня, и ему нужно было забрать оттуда невесту, которую вместе с родителями, подружками невесты, слугами и всем прочим нельзя было просто так посадить на лошадь в мгновение ока.
      Однако прежде чем дело дошло до этого, жених хотел в последний раз проверить их чувства. Он принял смущенное выражение лица и, опустив глаза, в присутствии дочери сказал родителям жены, что на свадьбу пришел его брат и напомнил ему об их братском договоре, согласно которому они поочередно, год за годом, отказывались от имущества замка. Он совершенно забыл об этом и теперь был вынужден взять с собой молодую жену в путешествие сразу после свадьбы, надеясь, что ей это понравится, поскольку это был самый приятный образ жизни в мире и более полезный для молодых, чем оставаться в одном и том же семейном кругу с самого начала.
По тому, как эта речь повлияла на родителей и невесту, он понял, что всех гораздо больше волновал замок и владение Мэнсаком, чем его владелец; более того, по слезам, которые уже вот-вот должны были хлынуть из голубых глаз Жермонды, он понял, что даже при прочих равных условиях она отдала бы гораздо большее предпочтение первому жениху и все еще цеплялась за горькую мысль о том, что отвергла Остора, не обеспечившего себе достойного заработка. Поскольку это было все, что хотел знать Пьер, он не оставил семью в их неловком положении надолго, а со смехом заявил, что все это было просто шуткой, что Мэнсак отныне никогда больше не перейдет в другие руки, и что прекрасная Жермонда в любом случае станет лишь женой владельца замка, поскольку она слишком хороша и ценна для поющего бродяги, которому негде преклонить голову. Дальнейшие события настолько предсказуемы, что их можно пересказать в нескольких словах. Когда сверкающая свадебная процессия приблизилась к замку, где Остор оставался один, разрываясь между страхом и надеждой, в последний момент ему пришла в голову мысль сбежать. Но прямо на пороге ворот он столкнулся со всей кавалькадой и был вынужден остановиться, сделав вид, будто проделал такой долгий путь, чтобы встретить молодую пару. Однако Пьер тут же вскочил с седла, подвел лошадь, на которой ехала невеста, к своему брату и так громко, чтоб все могли услышать сказал: «Вот, дорогой брат, я привожу тебе твою любимую невесту, для которой я лишь изображал жениха. Ибо, поскольку теперь ты будешь единственным наследным господином Мэнсака на все времена, а прекрасный цветок этой земли может расцвести только тогда, когда его посадят в плодородную почву и будут согревать постоянным солнечным светом, только ты заслуживаешь этого счастья, которое я дарую тебе от братского сердца, лишь прошу тебя держать открытым теплое место в чертогах наших предков на случай, если какой-нибудь беспокойный бродяга захочет согреть руки и сердце у этого очага.»
Мы храним молчание о радостных взглядах и волнении, смехе и слезах, покачиваниях головами и объятиях, которые вызвали эти слова. Но когда буря немного утихла, стало ясно, что она ничего не нарушила, а, наоборот, расставила все по своим местам. И поэтому, немедленно и без каких-либо возражений с чьей-либо стороны, в замковой часовне состоялась свадебная церемония, и, когда Пьер сел напротив молодых за свадебный стол, а не рядом с ними, как он думал еще вчера, его взгляд встретил взгляд невесты через спину жареного павлина, который был исполнен  такой сладостью и теплотой, который он не видел за все время их помолвки.
Сам он был в лучшем настроении, чем за долгое время, пил сладкое свадебное вино в меру, но болтал без умолку, словно был в состоянии раннего опьянения, а на десерт исполнил свадебную песню, которую сочинил за столом в честь счастья молодой пары, к которой музыканты добавляли прекрасный припев после каждого куплета. Но, когда стол убрали и должны были начаться танцы, он, после мимолетного рукопожатия, незаметно отошел от своего счастливого брата, подозвал одного из слуг, которому отдал тайный приказ, а затем скрылся в сумерках, взяв с собой лишь мешок золота — столько же, сколько Остор увез в прошлом году, — без всякой печали отныне он будет появляться в этих местах, где его видели, как господина, лишь как гость.
       Он даже не задумывался, куда ему следует свернуть. Проведя свадебную процессию к замку в полдень, он прошел мимо скудного травянистого луга, вдали от прекрасных пастбищ Дорса. Здесь, недалеко от дороги, стояла старинная часовня, называемая Часовней Виселицы, потому что мимо нее проходила тропа к месту казни. Когда осужденного грешника казнили и кто-то возвращался с казни, было принято останавливаться здесь, у святилища, и молча читать несколько молитв «Отче наш» за душу только что осужденного. Вокруг этой простой часовни Пьер видел пасущихся овец своей любимой пастушки, но не мог разглядеть ни ее повозку, ни ее саму. Он лишь подозревал, что она прячется за диким лавровым кустом, разросшимся за часовней, наблюдая за процессией, не показываясь. С той стороны также доносился звук, похожий на рычание собаки, пасть которой была закрыта, чтобы заставить ее замолчать. Тогда овцы, с явным недовольством щипая кислую траву, заблеяли, обращаясь к богатым людям и лошадям.
Наступила ночь, и в ближайшем кусте соловей запел так тихо и томно, что сердце одинокого рыцаря наполнилось тоской и тихим блаженством. В то же время, однако, его беспокоило то, что ему придётся подойти к простодушной девочке и во что бы то ни стало расспросить её о её чувствах к нему. Ведь она пользовалась в его глазах таким же уважением, как и самая знатная дворянка, и он гораздо меньше боялся отказа, когда подошёл к прекрасной Жермонде, чем когда пришёл предложить пастушке свою руку и сердце. Но, приблизившись к маленькой часовне, он увидел Вирнетту, спящую на небольшой скамейке перед ней, и она показалась ему, хотя он только что вышел из толпы свадебных дам, в тысячу раз прекраснее, чем когда-либо прежде. В руке она держала кусок чёрного хлеба, который, казалось, только что откусила, и, погружённая в печальные мысли, прижалась к нему. На ее смуглых щеках мерцала легкая роса, а во сне ее юную грудь сотрясал всхлип, и рубашка, которая ее прикрывала, казалась мокрой от слез. Ястреб подкрался, виляя хвостом, словно хотел спросить своего старого знакомого, что так тяжело давит на сердце его госпожи. Но он смотрел, тронутый ее добротой, и не осмеливался сразу ее разбудить. Однако, когда он осторожно опустился рядом с ней на скамейку, она встревоженно ахнула и, узнав его, хотела поскорее уйти. Но он нежно обнял ее и заставил снова сесть рядом с ним, после чего они долгое время не разговаривали. Он видел, что ее глаза потускнели, и прежняя жизнерадостность совсем покинула ее.
«Господин,» — наконец сказала она, — «что вы здесь ищете?»
 «Жена моя!» — воскликнул он.
«Вы должны вернуться в свадебный дом».
«Я и намерен это сделать, Вирнетта. Но ты должна пойти со мной; ведь нет свадебного дома без невесты».
 «Господин, она в замке и будет по Вам скучать».
«Нет, дитя мое, она здесь, у виселицы, и я, конечно, вижу, что она немного по мне скучала, так как ее глаза все еще красные от слез».
«Вы издеваетесь надо мной,» — сказала пастушка, ее лицо раскраснелось от гнева, и она поспешно поднялась. «Пойдем, Ястреб, мы не можем оставаться здесь. Нас преследуют даже в этом бедном месте.»
«И они будут преследовать вас до конца, если вы не будете сидеть спокойно и не позволите порывистому ветру ласкать вашу щеку. Да поможет мне Бог, Вирнетта, я здесь, чтобы спросить, выйдешь ли ты за меня замуж!»
Она сердито посмотрела на него.
 «Помните, что Вы всего несколько часов назад спрашивали у другой женщины?» — сказала она. — «Отпустите меня!»
Он задорно рассмеялся и схватил ее за руку.
«Та другая женщина не хотела меня,» — сказал он, — «потому что предпочла моего брата. Отвернешься ли ты теперь от бедного изгоя, потерявшего имущество и дом, или из христианского сострадания дашь ему приют в своем сердце и поделишься с ним своей заботой?»
Она смертельно побледнела и застыла перед ним, потеряв дар речи. У нее не было времени даже подумать, что ответить, потому что в этот момент появился аббат близлежащего цистерцианского монастыря, проводивший свадебную церемонию господина Остора и прекрасной Жермонды, верхом на своей маленькой лошадке, а позади него на крупе сидел мальчик, служивший ему алтарником. Он имел обыкновение покидать все свадьбы, как только начинала играть музыка для первого танца. Теперь же он очень удивился, услышав, как его вдруг зовут, а еще больше, узнав голос господина Пьера, который, держа за руку деревенскую девушку, встал перед часовней и сказал ему:
«Ваше Преосвященство, умоляю Вас, прежде чем Вы отправитесь в путь, соедините другую молодую пару: меня, молодого господина Мэнсака, странствующего поэта по профессии, и эту девушку, хорошо Вам знакомую, которую Вы достаточно часто исповедовали, чтобы знать, что она достойна гораздо лучшего мужа. Но поскольку никого другого нет, и поскольку нынешний Пьер де Мэнсак любит ее так же сильно, как и она любит его в ответ, совершите Ваше святое служение и сделайте нас двоих одним существом, и дайте нам Ваше благословение. Аминь!»
Аббат, первоначально полагавший, что господин Пьер говорит в пьяном угаре и намеревается использовать его посредничество для бесчестного поступка, искал оправдания, которые, однако, влюбленный опроверг своим непоколебимым поведением. Маленький священник и деревенская девушка, случайно проходившие мимо, были вынуждены выступить свидетелями, и, таким образом, перед деревянным изображением распятого Христа в часовне Виселицы благородный господин де Мэнсак и его пастушка,  оказались неразрывно связаны друг с другом.
«Спасибо, Преподобный отец», — сказал молодой муж, обняв невесту и поцеловав руку аббата. «А вот и подарок для бедных Вашего монастыря, какой только может позволить себе странствующий человек. А теперь давайте попросим еще одного благословения».
Он также преподнес подарки мальчику и шаферу Вирнетты, которому доверили заботу о стаде. Затем он взял молодую жену под руку и пошел с ней через луг и лес к хижине, где жила мать Вирнетты. Но, когда они вошли, то увидели старуху, стоящую перед столом, накрытым богатым угощением, поданным в серебряных блюдах, освещенных свечами, горящими в серебряных подсвечниках. Все это было тайно доставлено в хижину слугой по приказу Пьера, и ему не разрешили сказать ни слова старухе, так что она еще не оправилась от изумления. Когда вошла молодая пара и она все поняла, ее совершенно оживила неожиданная радость ребенка, и она стала веселой и разговорчивой, в то время как дочь, казалось, внезапно потеряла жизнерадостность. Молодую женщину тоже с трудом удавалось уговорить прикоснуться к еде или сделать глоток из бокала, а мать пыталась доказать зятю, что понимает тонкости жизни, хотя так грубо отвергла его во время первого визита. Так все трое оставались вместе в согласии до полуночи. Затем Пьер встал, и старуха спросила, где они собираются переночевать; в хижине вряд ли удастся приготовить подобающее брачное ложе. «Мы идем домой», — ответил Пьер со смехом. «У моей дорогой жены есть свой дом, и, конечно же, для ее мужа найдется место в нем». С этими словами он попрощался с тещей, обнял возлюбленную и вышел с ней из деревни, обмениваясь всякими тихими шутливыми замечаниями, на которые она не отвечала. Звезды мерцали высоко в небе, словно сотни тысяч свадебных огней, а ветер, проносившийся над спящей землей, шептал свадебную песню на высоких верхушках деревьев.
 «Послушай!» — сказал Пьер, — «разве это не звучит веселее и слаще, чем все эти флейты и скрипки в замке Мэнсак?» Но она молчала и, дрожа, прижималась к нему. Затем они провели ночь в пастушьей повозке, оставленной стоять в одиночестве на холме; ведь даже верный Ястреб не мог принять их там, так как он не мог покинуть стадо. Они прожили в маленькой хижине три дня и три ночи, и им казалось, что они не променяли бы ее ни на какой замок. Когда другая пастушка пришла на место Вирнетты, Пьер и его молодая жена, которая теперь снова заговорила, засмеялась и запела, покинули местность, где постепенно стало известно о его браке, и любопытные люди стали глазеть на счастье странного пастуха.
Пока длилось лето, он и не думал о том, чтобы где-нибудь обосноваться. Он хотел сначала показать своей любимой жене, которая никогда не отваживалась выходить за пределы ближайшего пастбища, кусочек иного мира, и поэтому он придумал так называемый медовый месяц, который в то время был совершенно не распространен. Он был в таком хорошем настроении, что почти всегда сочинял стихи и пел во время походов. Он избегал дворянских замков, но в гостиницах, если встречал там хороших попутчиков, не считал себя слишком ценным, чтобы не развлекать их песней, последней, пришедшей ему в голову в дороге, и везде снискал себе славу и уважение. Чтобы Вирнетта тоже могла продемонстрировать свой талант, он сочинил несколько маленьких песенок, в которых она пела вторую часть и припев между ними, которые состояли только из пения птиц. Звучало это так:


Когда леса и дол звенят
Тиривит! Ку-ку! Тирили!
В сирени соловьи не спят,
Тьо-тьо, тви-тви тви-тви!
Кто там на корточках сидит
И ловит мух да блох
И не бросает шапку в синь –
Дурак, помилуй,  Бог!


Дрозд дразнит с ночи до зари
Хе-хе, тирвит! цики
Я утром полем проходил
Три-вит, ку-ку три-ли.
Вдруг слышу девушка поет:
Тьо- тьо! Цикю-цики!
Ах, не меня ль она зовет
На встречу у реки?


Она в ответ: «Совсем дурак!
Зачем ты мне, ведь ты бедняк,
Дрозд дразнит с ночи до зари:
«Хо-хо, тиривит, цики!»
Тут я священника позвал:
Тиривит, ку-ку, тирили!
Чтоб он меня с ней обвенчал
Тьо-тьо, цуки-цуки!

А он сказал: «Помилуй  Бог!
Какой же ты дурак –
Скорей малышку, обними,
Я вас могу благословить,
И будете в любви с ней жить.


      
В этой безобидной плутовской песенке мы также представили образец поэтического стиля господина Пьера, которым он завоевал расположение добропорядочных горожан и простого народа, так что его путешествие по стране принесло ему больше радости и почета, чем когда-либо прежде в качестве странствующего менестреля. Но, когда пришла зима, и его жена больше не шла так сладко рядом с ним, и деньги на путешествие грозили закончиться, он снял домик в маленьком городке на оставшиеся средства и отправил сообщение своей теще, попросив ее приехать и позаботиться о дочери и внуке. Сам он снова стал появляться среди сельской знати как настоящий трубадур, к которому из-за странных приключений, о которых рассказывали, относились скорее благосклонно, чем неблагосклонно. Для многих знатных дам, графинь и вице-графинь было делом чести сделать благородного господина Мэнсака нелюбимым для его скромной спутницы.
Пьер, несомненно, наслаждался всеми любезностями и учтивостью, выражая свою благодарность сочинением канцон в изысканном стиле, воспевающих прекрасных женщин во всей их нежности и почтении. Однако он старался не поддаваться искушениям, ни сердцу, ни личности, которые ему предлагались. Напротив, как только возвращалась весна, он внезапно исчезал, даже из того места, где чувствовал себя наиболее комфортно, и появлялся в скромном доме своей Вирнетты, в который он вкладывал щедрые дары своих благородных покровителей. Он знал, что она всегда ждала его с той же любовью и верностью, и что она заботилась о детях, которых родила ему, так же бдительно, как когда-то заботилась об овцах на родных полях. И когда он, наконец, умер в старости, и его старая жена закрыла ему глаза, на его лице сияла улыбка покоя, как доказательство того, что он никогда в жизни не пожалел о том, что отказался от рыцарского замка и гордой невесты в обмен на верное сердце и свободную песню.


*Симон де Монфор . 1200(1208)- 65 гг.  родился в родовом поместье Монфор в Иль-де-Франс во Франции, его отец — Симон де Монфор д'Эмори — был вождем крестового похода против альбигойцев.
*Гиро Рикье (Guiraut Riquier) — французский поэт XIII в., уроженец Нарбонны, один из последних трубадуров. Из 90 его произведений, принадлежащих к различным лирическим жанрам, лучшими считаются пасторали.