Последний день лета

-  У восьмых классов сбор завтра в девять-ноль-ноль, - сообщил папа, появляясь в дверях с большущим полосатым арбузом в руках. – Ты же в восьмой идёшь, доня, я не перепутал?
- Не перепутал! – Женька попыталась забрать арбуз, но папа не отдал:
- Доня, не надо, тяжёлый очень.
Папа скинул лёгкие летние туфли у порога  и понес свою пузатую ношу в ванную:                у  Воробьёвых было заведено мыть дыни и арбузы в ванне,  тщательно намыливая им бока мочалкой с хозяйственным мылом и долго поливая из душа.
-  А цветы надо завтра нести   или только первого? –  озабоченно спросила мама, показываясь из кухни   и на ходу вытирая руки полотенцем. 
Женька пожала плечами.
- Кто-то и на сбор несёт, и первого, а кто-то только на День Знаний. Я бы, наверное, подарила   завтра   Анне Анатольевне букет, - дочка вопросительно посмотрела на маму.
- Если хочешь подарить завтра, то, конечно, купим, - кивнула мама. – Ну, давайте, ребята, мойте руки  и  все за стол!
- А арбуз? – выглянул из ванной папа.
- И арбуз  неси, - весело сказала мама и кинула папе полотенце.


Последний день лета казался  Женьке каким-то странным днём. Странным и особенным. Он был совершенно не похож  на   все остальные дни в году   и представлялся ей  магическим переходом, порталом:  из долгой поры беззаботного ничегонеделанья, пропитанной солнцем, солёным морским ветром, запахами скошенной травы   и   кипящего в тазах   варенья, -   к чему-то совершенно другому, -  да, хорошо знакомому и тоже любимому, но   забытому и   потому   волнующему своей  непривычной  новизной.

Женька была не из тех, кто терпеть не может школу, и уже в конце июля, жадно проглотив весь список книг на лето, начинала скучать по учёбе.  В начале августа она  тащила маму на школьную ярмарку  – закупиться тетрадями, ручками, линейками, -   и предвкушала, с волнением и трепетом,   новый учебный год,   ожидая от него чего-то необыкновенного, важного,  чего-то такого, что   непременно изменит её жизнь. 
 
Нет, нельзя сказать, что Женька   была недовольна  или несчастлива, но почему-то  жизнь   казалась   ей   какой-то   не совсем настоящей,   что ли,   чем-то похожей  на репетицию в театре:  с оговорками, ошибками, забытым текстом роли, фальшивыми  интонациями и неверными жестами, - а ей хотелось, чтобы всё получалось сразу,   правильно, красиво, эффектно, и чтобы  весь мир смотрел на неё с восхищением, верил  ей  и вызывал на бис.   И все эти ощущения у Женьки были  крепко связаны именно со школой,  поэтому последнего дня лета, на который обычно назначали сбор класса, она ждала всегда с нетерпением   и   какой-то щемящей тоской.

Три месяца каникул казались бесконечными, и всё равно, тридцать первое августа наступало всегда внезапно, ошарашивая   предательским  утренним холодком, от которого голые ноги под юбкой покрывались мурашками, - только надевать колготки было, конечно, рано, потому что днём всё равно ещё  будет тепло.
В этот  раз Женька ждала дня сбора  ещё больше, чем обычно, потому что она безумно соскучилась по Веронике. Их закадычная девчоночья дружба родилась ещё  в первом классе, когда на одной из переменок, в рекреации, Вероника скомандовала Женьке:
- А ну-ка, покружись!   -  обычная девчачья забава, чтобы посмотреть у кого юбка взлетает выше и  красивее.
И потом они кружились вместе, так, что их форменные коричневые юбки в складку  поднимались, словно балетные пачки. А потом,  вдвоём, взявшись за руки, с визгом убегали от пухлого Борьки Лычко и прятались от него в безопасности  женского туалета, куда мальчишкам  вход  строго запрещён.  С того самого дня не было для Женьки человека лучше, ближе и роднее, чем Вероника  (ну, не считая Женькиных родителей, конечно).

Этим летом, после седьмого класса, девочки  виделись, против обыкновения, всего два раза, ещё в июне. На их первую летнюю встречу Женька надела новое платье: красное, в белую полоску, с перламутровыми пуговками. Мама корпела над ним несколько дней и нещадно колола   Женьку булавками во время примерок.  Но результат стоил таких мучений.  Едва Женька подошла к Никиному подъезду, подруга окинула её быстрым оценивающим взглядом и сразу угадала:
- Тебе сшили?
- Нет. Купили. Немецкое, - махнув небрежно рукой, зачем-то соврала Женька.
- Да-а? – протянула Вероника со смесью удивления, зависти и сомнения в голосе. – А покажи-ка бирку? Что за фирма?
Бирки, разумеется, никакой не было, и у Женьки похолодело в животе от собственного вранья   и   стыда  перед подругой.
- Срезали уже. Выпороли, - снова сочинила она, отводя глаза и мысленно проклиная себя за то, что так глупо попалась.   
Соврала она потому, что ей  всегда  хотелось казаться лучше перед Вероникой, хотелось  заслуживать её дружбу.    А чем она могла быть лучше, кроме придуманного заграничного платья?  Учились они с Никой одинаково хорошо: с первого класса шли вровень,  оставаясь отличницами и в пятом, и в седьмом классе, тогда как другие мало-помалу   уже сдали позиции и скатились до хорошистов и даже троечников.  У обеих девочек были занятия помимо школы:    Женька ходила в бассейн и  в художку, а  Ника – в музыкальную школу, хотя и спортивное прошлое у неё тоже было:  три года в спортивной гимнастике, которую пришлось бросить из-за слабого здоровья.
 
Во  всём  же  остальном Женька всегда чувствовала превосходство Ники над собой,  но не завидовала, а восхищалась, почти преклонялась перед ней,  что, кстати, невероятно злило  Женькину маму. 

 Во-первых, Вероника, по мнению Женьки, была намного  красивее её. На фоне крупной, смуглой и темноволосой подруги, она выглядела каким-то  неземным созданием: хрупкая, с фарфоровой кожей, белокурыми локонами,  серо-голубыми глазами на пол-лица   и такими длинными ресницами, что тень от них лежала на бледных щеках.   Женька как-то  вдруг заметила, с разочарованием и грустью, что в сказках все хорошие девочки  похожи на  Нику, а плохие, злые – на неё, Женьку,   и это ещё больше укрепило в ней восхищение   подругой   и собственное самоуничижение.
 
Во-вторых,  кроме  классически одобряемой внешности  и  редкого,  очень красивого имени, у Женькиной подруги была совершенно невероятная фамилия  - звучная, благородная, нерусская - Дикусар! -  которая, разумеется, тоже возвышала её над всеми одноклассниками, включая  и  Женьку.
 
 А ещё у Вероники дома был телефон.  Настоящая роскошь! Женька знала Никин номер наизусть и могла бы назвать его без запинки, даже если б её разбудили среди ночи. Сколько раз набирала она   заветные шесть цифр на тугом металлическом диске телефона-автомата возле автобусной остановки… Набирала и, крепко прижав  к уху трубку,  затаив дыхание, слушала  длинные гнусавые гудки.  И потом – голос Никиной мамы, или её папы:

- Здравствуй, Женя. А Ники нет сейчас, она у бабушки.
Или:
- Женя, здравствуй. Сейчас позову её… Ни-и-ка-а! К телефону.

Чаще всего Женька звонила подруге вечером,    когда   обнаруживала,  что забыла  записать домашнее задание, и обычно в телефонной  трубке  она слышала, как Ника бренчит  на фортепиано – готовится к уроку в музыкалку.     Если телефон-автомат на остановке не работал, Женька бежала через дорогу  к Веронике домой,  а когда возвращалась, запыхавшись,   сжимая в руке бумажку с номерами упражнений или  параграфов, папа всегда встречал её одной и той же фразой:

- О, доня, от дурной головы – ногам горе!

Женька и  сама корила себя за «дурную голову»  - не такую светлую, как у Ники,   ведь та никогда не забывала записывать домашку.   У Женьки и в мыслях не было, что подруга тоже забывала, просто   могла позвонить   кому угодно, не выходя из дома.
 
Впрочем, Вероника, казалось, и не догадывалась об отношении Женьки к ней. И девочки просто дружили, как дружат все девчонки их возраста. Вместе кружили свои юбки на переменах, вместе прыгали в резиночку, вместе шли в школу и из школы, а  после уроков часто  подолгу стояли, болтая обо всем на свете,  у Никиного подъезда, -  стояли до тех пор, пока   кто-то  из   их   мам   не начинал звать дочку с балкона.
 
Когда в четвёртом классе начался  долгожданный английский, Женька была на седьмом небе от счастья, -  ещё и потому, что здесь класс делился на две группы  и  ей  с Вероникой наконец-то  разрешили   сидеть   вместе.  И здесь, на новом   любимом предмете    подружки снова шли вровень, немножко соревнуясь и  порой помогая друг другу,  вместе обожали молодую и красивую англичанку  Юлию Марковну и вместе устраивали ей молчаливый бойкот в отместку за то, что она редко вызывала их отвечать.   Перед Новым годом   Женьку с Никой выбрали разучивать сценку  на английском  для  концерта, и Женьке досталась роль Кота, а Нике – роль умной Мышки, которую Кот не сумел выманить из норки.   Женька немножко расстроилась из-за того, что у её Кота гораздо меньше слов, чем у Мышки.  А  когда Юлия  Марковна,  наряжая девочек перед выступлением, накрасила Нике кончик носа своей розовой помадой и воскликнула:
- Ну какая же милая, какая очаровательная Мышка у нас получилась!  - Женька впервые испытала не восхищение, а укол  ревности и зависти к подруге.

 Но она и сама прекрасно видела и понимала, что Ника  очаровательна, и тягаться   с ней в этом бессмысленно. Потому что изначально она, Женька,  – не главная героиня, не тот самый положительный персонаж, на чьей стороне   все  и   кого все любят. Ей  приходилось   просто  принять это   и   продолжать  жить с этим.


На каникулах, не в силах расстаться надолго, девочки   часто  гуляли вместе или ходили друг другу в гости.   Звала всегда Женька, ну просто потому,   что не могла ведь Ника ей позвонить,   некуда было, - и если  ей везло,  и Ника оказывалась дома и брала трубку,  они договаривались на какой-то день, и Женька ждала этого дня  как самого большого и радостного праздника. С Никой   ей   было говорить – не наговориться, играть – не наиграться, и она совершенно не замечала времени, когда проводила его  с подругой.  Несколько часов пролетали, как один миг,  и когда Женькина мама, открывая ей дверь, восклицала с досадой:

- Ну что можно было там делать полдня?   – Женька только вздыхала:

-  Мама, ты не понимаешь!

А эти летом так вышло, что они только два разочка погуляли, а потом Ника улетела в родителями в Москву,  а потом  Женька уехала с мамой в пионерлагерь – мама работала там фельдшером в медпункте, - и так до конца августа девочки больше и не увиделись.  Женька очень ждала встречи на сборе, предвкушала долгие разговоры и рассказы обо всех новостях,  и так сильно волновалась из-за этого, что ночью накануне плохо спала и проснулась утром с тяжёлой головой.

Натянув перешитые из маминой джинсовой юбки шорты и простую футболку и   наскоро проглотив пару бутербродов с чаем, Женька выбежала из дома пораньше, чтобы успеть на рынок за цветами,     и  с букетом  ярко-розовых  астр поспешила в школу. Возле  дома Вероники   Женька  сбавила шаг, с бултыхающимся за   рёбрами сердцем взглянула на знакомые окна в третьем этаже, немного помедлила у  подъезда,  но  оттуда никто не вышел,  и она  снова   помчалась  по  тысячу  раз исхоженному пути, не чуя под собой ног.   Завтра – первое сентября, думала Женька, а это значит,  можно снова начать всё сначала:   не делать помарок и не вырывать листы из тетрадей, не забывать дома галстук и форму для физры,  не пропускать Советы Дружины и не молчать на них, и всегда находить достойный  ответ, когда кто-то в классе  говорит ей гадости.  Хотя самым достойным ответом, по мнению Женьки, было бы  гордое молчание. Она даже репетировала  специальное  выражение лица дома перед зеркалом.   Только…  если бы ей  такие же  большие и глубокие   глаза,   как у Вероники!  Она могла бы одним взглядом повергать обидчиков ниц.  Но                с такими  узенькими  глазками,  как у неё,   никого  особо не повергнешь.

Самый короткий путь к школе лежал через стадион, и шагая вдоль ограды футбольного поля, Женька вспоминала, как весенними вечерами они  с Вероникой «пасли» здесь Юрку Кравцова из восьмого «В». Сначала в него влюбилась по уши Ника, а потом, сама не заметив, как это вышло, и Женька потеряла голову от его чёрных кудрей и карих глаз.  Конечно,  она боялась  признаваться в этом  подруге,  ведь  влюблённость в того, кто уже был «занят» Никой,   как будто предавала их дружбу. Но долго хранить в  тайне свои преступные чувства не получилось. И Ника, сперва возмутившись Женькиным вероломством,   спустя какое-то время   благосклонно разрешила подруге делить с ней предмет  воздыханий.   Впрочем, девочки и не надеялись на взаимность:  Никина мама доходчиво объяснила им, что мальчишки в Юркином  возрасте  обычно обращают внимание на девочек постарше. И теперь они просто терпеливо ждали, когда повзрослеют, чтобы уже самим кружить голову всяким   кареглазым красавчикам. А пока оставалось только  любоваться   Юркой   и   мечтать.

 Каждый  вечер  Юрка играл с друзьями в футбол, а девчонки  чинно, под ручку, прогуливались вокруг  стадиона  и   будто бы беззаботно болтали, а на самом деле караулили,  когда   мяч  вылетит с поля:   чтобы метнуться за ним, с дико бьющимся, выпрыгивающим из груди сердцем   и ватными коленями,  и   «подать» его футболистам.   Женька с Никой делали это по очереди, и однажды, догнав мяч и   бросив  на поле,  Женька расслышала сквозь  звон   в ушах   хрипловатый, ломающийся  голос:

- Спасибо, девочка!

Она повернулась  к Нике: та смотрела на неё с натянутой улыбкой, плохо скрывающей  вдруг вспыхнувшую   зависть.

- Это Он   сказал «спасибо», ты слышала? Сказал    тебе,   - прошипела она, увлекая Женьку за собой и оглядываясь на поле, где потрёпанные бутсы снова изо всех сил били по несчастному   мячу.

- Они же всегда «спасибо»  говорят, - попыталась оправдаться Женька, - просто так случайно вышло.

Но щёки у неё так и пылали:  от  смущения, радости и   чувства вины перед Никой.
 

Сейчас стадион был пуст, и только два огромных иссиня-чёрных ворона важно расхаживали по вытоптанному бутсами полю и что-то выискивали в жухлой траве.  Интересно, нравится ли ещё Веронике  их Юрка? А может быть, летом они даже познакомились и подружились – ведь живут в одном доме, только в разных подъездах. От этой мысли у Женьки засосало под ложечкой, и она крепче сжала хрупкие стебли астр и ещё больше ускорила шаг.  Если что-то такое и произошло, думала она, Ника непременно сегодня же  всё  ей  расскажет.  Быстрым и лёгким  шёпотом, щекочущим ухо, как пёрышко,  выложит ей   всю правду прямо на сборе, пока Анна Анатольевна будет говорить про  всякие «организационные моменты».  Да   Ника уже  давно бы всё  ей   рассказала, если бы они успели  встретиться до сбора, но оба раза, когда Женька набирала  на тугом металлическом диске  номер подруги,   ей отвечали только бесконечные долгие гудки.

Миновав стадион, Женька спустилась по крутой лестнице без перил на тополиную аллею, ведущую прямо к школьному двору. Эта аллея, кстати, разделяла район  вокруг школы на две части:   слева от аллеи жили «обычные» ученики, а справа – дети из семей  «райкомовских».  Что значит  «райкомовские», Женька не очень понимала,   и про   разницу  между   ними   и  «обычными» учениками  никогда не говорилось вслух.  Однако разница эта  чувствовалась.   И отличить «элитных» от «простых»  было  легко, несмотря на одинаковую школьную форму: девчонки  с правой стороны  аллеи носили кружевные или нейлоновые  фартуки,     мальчишки – импортные кроссовки, а ещё – и те, и другие   ходили не с портфелями, а с «дипломатами»,  запирающимися на кодовые замки,   и смотрели на всех сверху вниз.   Дружили «райкомовские» между собой, не смешиваясь с «обычными», но в младших  классах  скорее потому, что   гуляли в одном дворе, а вот в старших – уже вполне осознанно.   Женька и Ника жили слева от аллеи, но Вероника  ходила в одну музыкальную школу с «райкомовскими» девчонками  из их класса   и поэтому была всё-таки   ближе к ним.
   
Высокие стройные тополя по обе стороны аллеи стояли сейчас, притаившись, и грустно протягивали  узловатые толстые ветви    с   начинающими желтеть и сохнуть по краям, листьями.   Пара веток, видимо, сломанных птицами, лежала на земле, и увидев их, Женька вспомнила раннюю весну в  пятом классе: было начало марта   и всюду ещё лежал  запоздалый снег, но  солнце светило так радостно, а небо раскинулось так широко, словно хотело обнять весь мир. Они с Вероникой возвращались со школы, и здесь, на аллее вот так же заметили несколько обломанных, и почему-то  сплошь обледеневших веток. Бугристые  серые прутики просвечивали сквозь гладкую и  прозрачную толщу льда: она заиграла на солнце ослепительными бликами, когда девочки взяли эти ветки в руки.

- Как будто их заколдовала Снежная Королева, - прошептала Женька.

- Ага, -  кивнула Ника. – И мы можем их расколдовать!

Девочки понесли ледяные ветки домой. У Женьки оттаявшая ветка постояла в банке с водой неделю, и потом мама, наводя порядок, выбросила её. А Вероника после весенних каникул примчалась в школу с горящими глазами и сообщила, что на её веточке  набухли почки и кое-где   уже показались зелёные клювики. Тогда Женька и порадовалась за Нику, и позавидовала ей, и немножко позлилась на маму за выброшенную ветку, а теперь она думала  о той весне с нежной грустью.
 
Как же здорово будет сегодня после сбора посидеть с Вероникой вон на той скамейке в глубине аллеи и посекретничать!  Только бы  рыжая  Люська  Шушкова не увязалась за ними, как всегда. Так-то, конечно, Женька ничего не имела против Люськи – с ней тоже можно было и поболтать, и посмеяться, но вот посекретничать при ней не получится. Особенно про Юрку Кравчука.  Потому что Люськин старший брат учится с Юркой в одном классе, и если она разболтает брату, а тот   выложит всё Юрке, то им с Вероникой – конец. В чём именно заключался бы  этот «конец», Женька не представляла, но ей всё равно было страшно до головокружения.   Эх, если бы влюбиться в  Люськиного   брата, -  с ним запросто можно было бы познакомиться и подружиться;   только  брат её  – такой-же огненно-рыжий и конопатый, как она, да ещё и лопоухий в придачу. А в такого Ника с Женькой влюбиться ну никак не могли бы!

Хотя Женька иногда думала, что,  наверное, зря они с Никой выбрали красавчика Юрку.   В школе он   -  первый сердцеед,  и потому  нет никакой надежды, что он когда-нибудь обратит на них внимание. То есть, нет,  Веронику, когда она подрастёт, Юрка  мог бы заметить. А Женьку… Нет, ей    это   не светит, с её-то внешностью. Что уж говорить о мальчишках,  если   даже  лучшая подруга видит, насколько она, Женька,   некрасивая.  Этой весной   на уроке английского Ника   пристально глядела на профиль отвечавшей с места    Женьки, и как  только  она села,  шепнула:

-  Ой, какие же  губы у тебя  толстые. Прямо, как вареники.

Женька молча проглотила это замечание, совершенно не зная, что ответить. А дома долго разглядывала себя в зеркало  и  признала  с горечью, что губы у неё и правда совсем не удались. Впрочем, как и всё остальное.  Единственное, что ей досталось хорошего, так это маленькие, аккуратные уши. Но кто на них вообще обращает внимание, кому они интересны, уши эти?    Папа   рассказывал Женьке про одну очень талантливую девочку-художницу, Надю Рушеву: она ещё в школе училась, а её рисунки  уже на выставках  висели в московских музеях,  - так эта художница уши никогда не рисовала на портретах, потому что считала их самым  уродливым, что есть в человеке.

Подходя к концу аллеи, Женька увидела, как  разноцветные футболки и сарафаны стекаются к зданию школы, собираются  в группки, притягиваясь, словно   гвоздики к магнитам, к своим классным руководителям. Она  вытянула шею, стараясь разглядеть своих,   заприметила длинного  Саньку Утёсова,   маячившего слева от крыльца  и взяла  курс прямо  на него.

- Это вам, здравствуйте! – Женька  протянула букет Анне Анатольевне и быстро окинула взглядом всех, кто уже прибыл. Девчонки из  «элиты» были   уже почти все в сборе   и стояли кружком, что-то бурно обсуждая и хихикая;    подтягивались заспанные, румяные и вихрастые  мальчишки;   Вероники ещё не было.  Женька отошла в сторонку, чтобы не вступать в разговоры:   без подруги она чувствовала себя как-то неуверенно, будто  стояла на одной ноге, и ей казалось, что все смотрят на неё с насмешливым выражением, хотя она не смогла бы объяснить, почему ей так кажется.

- Как же сильно вы изменились за лето, как выросли! Вас просто не узнать,   - говорила Анна Анатольевна, принимая скромные августовские букеты из загорелых рук своих учеников. – Спасибо, спасибо, мои дорогие…

Она улыбалась и складывала цветы на сгиб локтя одной руки, прямо как актриса на сцене, а другой рукой приобнимала за плечи каждого из подошедших.  Женька стала украдкой разглядывать лица одноклассников – такие знакомые, но в то же время,    и правда изменившиеся   за три месяца каникул. Ей показалось, что черты у всех стали крупнее и грубее, у многих на лбу появилась  россыпь  прыщей,   кто-то подстригся совсем коротко, а кто-то, наоборот, отрастил волосы. Мальчишки сильно вытянулись, но всё равно пока не догнали девчонок,  один только  Санька Утесов возвышался над всеми, как подъёмный кран.  Наверное, и  она стала немного другой, просто на себе это не очень заметно,  не то что, когда смотришь на других со стороны.

 Женька вздохнула и  посмотрела   в сторону аллеи, откуда должна была появиться Вероника. Она не сразу узнала её, уже выходившую из тени деревьев. Но в миг узнавания  сердце прыгнуло к самому горлу и во рту пересохло о волнения и радости.  Вероника шла своей  лёгкой,   танцующей походкой, только теперь  она ещё как-то совсем  по-взрослому, совсем по-женски   качала бёдрами, так  что юбка красиво  колыхалась из стороны в сторону,     и   на ходу  одной рукой, медленно и небрежно поправляла длинные  пепельные локоны.  Женька впервые видела Нику с распущенными волосами, -    раньше она всегда собирала их в хвостик на затылке, - а ещё, она впервые видела подругу  такой нарядной. Вероника шла на августовский школьный сбор, словно на приём к английской королеве,   но  пока она приближалась, Женька, полуослепшая от волнения, различала лишь что-то летящее, сияющее, бело-розовое…

 Она непроизвольно сделала шаг навстречу подруге, вся потянулась к ней, стараясь поймать её взгляд,  даже руку вскинула:  вот я! я здесь!  - но Никины огромные глаза, казавшие почти чёрными  в тени невероятно длинных ресниц, смотрели  даже не мимо, а будто сквозь    неё   –   будто  Женька была   невидимкой.    А    подойдя   уже  почти вплотную,     Вероника  опустила глаза   и…   скользнула    мимо неё, прямо к  группке  «элиты».  Вошла в   их  тесный  кружок  и  встала  к  Женьке  спиной.

Женьке стало трудно дышать.  Она с усилием сглотнула, протолкнув в горло шершавый комок и уставилась, всё ещё не веря своим глазам, в узкую спину и белокурый затылок подруги.  Она смотрела так пристально, словно хотела одной силой взгляда заставить Нику обернуться, но та продолжала беззаботно болтать о чём-то с девчонками, всё так же  поправляя каким-то новым, незнакомым, совсем взрослым движением свои распущенные волосы.  С одной стороны они были подобраны над ухом розовым перламутровым гребнем, а с другой – просто падали пепельным водопадом, закрывая половину лица, словно Ника была не советской восьмиклассницей, а по меньшей мере,  голливудской кинозвездой.    Девчонки с восхищением и нескрываемой завистью рассматривали Никин наряд: ярко-розовая юбка-плиссе, белый джемпер, спадающий с одного плеча,   ожерелье из розового жемчуга, а на ногах – самый писк моды: японские розовые «мыльницы», прозрачные, с блестками  внутри.
 
Женька тоже,  наконец,   разглядела всё это великолепие в деталях, и ссутулившись, втянув голову в плечи, отступила ещё  дальше в сторону, к большой клумбе   и стала  с нарочитым     вниманием изучать  цветы:  здесь бурно, как всегда в конце лета, разрослись её любимые нежные «мотыльки»: белые, бледно-розовые,  малиновые  - прямо, как сегодняшняя Вероника…    Женька глядела   на   них сквозь  пелену слёз    и вспоминала: самое начало четвёртого класса,   они с Никой после уроков остановились у этой клумбы, заворожённые цветами,  и,  недолго думая, принялись обрывать их  - ведь их здесь так много, и ничего страшного, если они сорвут несколько цветочков и отнесут домой.

- Что это вы делаете, а?!  Что творите?! -  загремели вдруг раскаты грома прямо над их головами. Девочки в ужасе оглянулись и    увидели сначала  выпуклые пуговицы серого жакета, а потом, подняв глаза, - высокую красно-рыжую причёску директрисы.  Вот так попали!

  – Вы только посмотрите на них, ишь, умные какие! Вы садили эти цветы, чтобы рвать? Из какого класса? Так.  Наказание вам: весь год будете поливать все цветы в рекреациях. Поняли меня?  А теперь   марш отсюда!

И Женька с Никой весь четвёртый класс честно и добросовестно дважды в неделю обходили с ведром и лейкой всю школу, поливая цветы.

- Тоже мне наказание, - сказала тогда Вероника, -   это даже прикольно.
 
И Женька была с ней полностью согласна. Она всегда соглашалась с Никой. А делать что-то вместе с ней   было для Женьки  самым большим счастьем. Семь лет  Вероника была её кумиром  и    самым близким  человеком.    И вот сегодня   она просто молча прошла мимо: так легко и равнодушно, лишь обдав   её сладким облаком  каких-то заграничных духов.

Женька понимала, а скорее, чувствовала, что подойти к Веронике сейчас, сказать ей «Привет»,  спросить, как  у неё дела, никак нельзя.  Вернее, можно, но только это уже совершенно ни к чему. Снова наткнуться на этот пустой безразличный взгляд, идущий сквозь тебя?  Нет.   И Женька продолжала изучать «мотыльки», изо всех сил    желая,   чтобы этот сбор поскорее уже закончился.  Через пару минут прискакала рыжая Люська Шушкова, бросила Женьке на ходу «Привет!» и примкнула к своей группке вертушек и хохотушек, с которыми тоже дружила почти с первого класса.  А Женька так и стояла в стороне от всех, снова и снова, уже против своей воли, останавливая на Веронике взгляд, полный недоумения и грусти.   
Поглощенная своими мыслями и переживаниями, она не видела, как внимательно наблюдает за ней Анна Анатольевна.  А ещё, не видела, что возле их классной руководительницы  появилась какая-то совсем новая девочка.
 
- Ребята, подойдите все ближе ко мне! – высокий, звенящий голос  Анны Анатольевны, перекрывающий общий  гул, вывел Женьку   из оцепенения,  она тряхнула головой и повернувшись  к учителю,   заметила новенькую.  Высокая, худенькая, в синем джинсовом сарафане   и с толстой  тёмно-русой косой, перекинутой на грудь, она застенчиво смотрела на своих будущих одноклассников сквозь большие круглые стёкла  очков. 

- Прежде,    чем  я расскажу вам планы на завтра, разрешите представить  нашу новую ученицу, - весело сказала Анна Анатольевна и положила руку новенькой на плечо. – Это Надя.   Надя Франк. Она приехала к нам из Баку. Надеюсь, ей  будет уютно в нашем классном коллективе  и она найдет здесь друзей. А пока,  чтобы Наде  проще было привыкнуть к новой школе, я хочу попросить… -  учительница сделала короткую паузу, обводя глазами весь притихший    восьмой «Г»,   - я хочу попросить…Женю Воробьёву взять над ней шефство.  Женя, ты ведь не против?

Женька пожала плечами.  Ей было сейчас всё равно. Хоть шефство, хоть что… Жизнь потеряла для неё   всё очарование   и    весь смысл.  От неё отказались, отвернулись, её бросили, значит,   она   недостойна дружбы.   Значит, пусть будет нянькой  для этой  тетёхи в очках.    Она послушно приблизилась к новенькой и сказала бесцветным голосом:

- Привет.
 
- Привет, Женя, - ответила та,   и с доверчивой готовностью сразу взяла  Женьку за руку, так, словно они были знакомы уже сто лет, просто давно не виделись. Ладонь у неё была прохладная   и чуточку шершавая.  –   Ты с первого класса здесь учишься?

- Угу,  - кивнула Женька  без всякого энтузиазма, но всё же посмотрела новенькой в глаза. И даже удивилась тому, какой у неё внимательный и мягкий взгляд.   Прямо ласковый. Спросила:

– Ты с какой стороны аллеи живёшь?

-  Это как понять? – улыбнулась Надя, чуть склонив голову набок.

- Ну, твой дом – там? Или там? – махнула Женька   рукой  поочерёдно в обе  стороны.
 
- А!  Я в другом районе живу.  Просто там в школе мест нет, а сюда меня записали, - объяснила новенькая. – Я на трамвае  буду ездить, всего три остановки.  А ты близко от школы живёшь?


Женька вернулась домой после сбора в задумчивости. Медленно, как в полусне, переоделась в домашнее. Долго мыла руки в ванной, рассматривая короткие, кое-где обломанные  ногти.  Потом пошла на кухню.  Там  громко пело радио, и папа, который недавно вернулся с ночного дежурства   и   разогревал обед,  подпевал ему.

- Что, доня, какие вести с полей? – поинтересовался папа. – Что нового?

Женька села за стол, упёрла подбородок в сложенные перед собой руки и уставилась в пространство.  Через раскрытую настежь балконную дверь   в кухню   веяло  тёплым ветром, и слышно было, как пронзительно свистят высоко в небе маленькие дерзкие стрижи.  Это были любимые Женькины птицы, потому что они  всегда  прилетали  точнёхонько   в день  рождения Вероники, третьего мая,  - Женька давно заметила это.  И теперь они кружили, кружили, кружили под облаками, носились, как крошечные истребители, и Женьке казалось,   что  свист у них какой-то грустный, да  и немудрено:  ведь совсем скоро им улетать на   юг.   Кончилось их лето здесь…
 
Женька вздохнула.

- Случилось что-то? – папа  отставил  шкворчащую  сковороду с  конфорки   и  сел напротив дочки.

- У меня горе, - сказала Женька    и скривилась так, словно хотела заплакать,  только слёз не было.

- Ого. Какое?

- У меня больше нет… подруги.   Вероника  не хочет со мной дружить. Только я…. я не понимаю, почему. Что я сделала не так? Что со мной не так?

И она рассказала папе, как всё было сегодня.
 
- Н-да.  Это, безусловно,  горе, -   согласился папа. 
 
Помолчал, озадаченно  потёр переносицу: когда горюет тринадцатилетний человек, его  горе так   легко преумножить   неверными  словами и  фальшивыми утешениями.  Женька тоже молчала. Папа тихо откашлялся и снова заговорил, медленно, осторожно, точно взвешивая каждое слово.

 -  Знаешь, доня.   Я понимаю, что ты чувствуешь. Очень хорошо понимаю.  Да.

-  С тобой разве  такое было? – Женька посмотрела на папу недоверчиво.
 
-  Когда-нибудь такое бывает, наверное,  со всеми.   Рано или поздно  каждый  проходит через что-то похожее.   Да. И со мной, конечно, такое тоже было.
 
-  Тебя  тоже бросили и  не объяснили, почему? 
Папа кивнул. Снова тихо откашлялся.
 
 -  Видишь ли, доня,   люди  отказываются от нас не  потому, что мы плохие и  не заслуживаем их дружбы или … любви.   И не потому, что плохие они.  А просто потому, что  мы  с ними   слишком разные. Из разного теста, понимаешь?  У людей могут быть одинаковые…хм…способности,   схожие интересы,   даже   симпатия друг к другу, но… если они   из разного теста, то пирога дружбы не испечь.  Неизбежно он развалится. Дружба закончится.   И уходит  тот, кто первый это почувствовал, кто первый понял…

Женька молча слушала его,  стараясь вытолкнуть из своих мыслей  сегодняшний  Никин  пустой взгляд, её  равнодушные  спину и затылок.    Папа снова немного помолчал.

- Возможно, если бы   ты  поняла это раньше, - он сделал ударение на слове «ты», -   то …

Женька замотала головой, не дав ему договорить:

- Нет, нет, я бы никогда так не сделала!   Никогда!  А если бы даже  сделала, я бы объяснила.

- «Никогда» - самое лживое на свете слово, доня, - грустно улыбнулся папа. – Это во-первых. А во-вторых, поверь мне, когда человек тебя бросает, лучше не знать, почему он это сделал. Да, лучше не знать.

Женька хотела спросить, почему, и открыла уже рот, но тут вдруг поняла. Поняла, что папа прав.  Этого и правда лучше совсем-совсем не знать. Они с Никой из разного теста, вот и всё,  вот и всё.
 
-   А знаешь, что самое хорошее, доня? – ободряюще улыбнулся папа. -  Самое классное, что    в конце   концов   ты   всё равно находишь своих.   Понимаешь?  Своих, которые будут с тобой долго-долго, не скажу, что всегда,   но они точно так просто   не уйдут.   Так что…   Сегодня это для тебя горе, да. Но… 
«Но  как же я хотел бы, чтобы это было самое большое горе в твоей жизни», - подумал он, но не стал говорить это вслух.   

-  Но это пройдёт, всё проходит.  Достань-ка арбуз из холодильника! Отметим  с тобой  последний день лета