269. Мужество и трусость

Чтобы продемонстрировать насколько архетипична сцена "Пилат-Левий-обвинение-нож-трусость" приведу несколько примеров, хорошо известных мне благодаря знакомству с японской и китайской культурой.
Среди них -
1) один комичный (великий Император Китая в ужасе бегающий от какого-то проходимца с ножом среди колон дворца, так как у него от страха заклинило меч в ножнах);
2) второй пример геройский из известного китайского фильма "Героя", снятого по мотивам предыдущей истории, но полностью ее переворачивающей;
3) третий пример трагичен - он из Японии, это всем известная история про ронинов.
Все истории немного разные, но по сути - об одном и том же.

Вот эти истории.

Нож как детектор трусости

История эта началась задолго до Понтия Пилата. В 227 году до нашей эры государство Янь отправило к царю Цинь двух убийц — Цзин Кэ и молодого Цинь Уяна. План отличался своей древнекитайской простотой: прийти будто бы с дипломатической миссией, принести карту земель, которые Янь якобы готово уступить, а в свёрнутой карте спрятать отравленный кинжал. К сожалению, уже во дворце выяснилось, что один из двух профессиональных убийц психологическую подготовку пропустил. Цинь Уян, славившийся своей свирепостью, увидел государя, побледнел и начал дрожать. Придворные насторожились. Цзин Кэ пришлось спасать спектакль самому: он развернул карту, появился кинжал, Цзин Кэ схватил царя и попытался завершить начатое. Царь вырвался, некоторое время совершенно несолидно бегал от убийцы по дворцовому залу, пытаясь вытащить собственный длинный меч, пока не прибежала охрана. То есть первая древняя история уже содержит почти весь набор: дворец, властитель, документ, спрятанный клинок, отсутствие нормальной вооружённой охраны рядом (охрана была обязана находиться в нижнем ярусе) — и страх, который внезапно ломает отлично подготовленную операцию.

Через две тысячи лет Чжан Имоу взял эту историю и в фильме «Герой» сделал из неё почти философский комментарий к сцене Левия Матвея и Пилата у Булгакова. Безымянный, которого играет Джет Ли, десять лет готовится убить царя Цинь. Проблема одна: к царю нельзя приблизиться ближе чем на сто шагов. Поэтому устраивается совершенно безумная многоходовка. Его товарищи рискуют жизнью и фактически приносят себя в жертву, чтобы Безымянный получил награду — право приблизиться сначала ближе, а наконец на десять шагов, откуда его специальный удар уже невозможно остановить.
Китайский царь сам разоблачает весь замысел: он понимает, что перед ним убийца, что стража находится в ста шагах, а этот человек в десяти, и прямо спрашивает, почему тот медлит.
И тут начинаются совпадения с Пилатом, которые уже выглядят почти неприлично. Перед царём висит каллиграфический свиток великого мечника Сломанного Меча. Царь долго пытается понять его смысл — приблизительно как Пилат щурится над хартией Левия, водит пальцем по корявым строчкам и наконец доходит до главного слова. Безымянный между тем пришел без оружия. Царь спрашивает его почти издевательски: как же ты собираешься меня убить без меча? Ответ великолепен: «Возьму твой». И тогда государь, уже понявший, кто перед ним, фактически сам предоставляет убийце своё оружие. В фильме он бросает Безымянному меч: на, уважаемый, вот тебе техническое средство, раз уж ты ради этого сюда десять лет добирался.

Получается именно та конструкция, которую мы подозреваем у Булгакова. Властитель знает, что перед ним потенциальный убийца; сам возвращает в ситуацию оружие; охрана не вмешивается; затем он спокойно занимается текстом и фактически предоставляет противнику свободу выбора. У Пилата Марк отнимает нож у Левия перед входом. Но Пилат сам требует его принести. Марк отдаёт нож и удаляется. Пилат проверяет пальцем его остроту и тут же говорит: «А теперь мне нужно второе» — хартию. Вчитывается в неё и доходит до слов о трусости.

У царя Цинь тем временем происходит примерно то же самое интеллектуальное приключение. Он рассматривает каллиграфию Сломанного Меча и наконец понимает, что перед ним не инструкция «как лучше кого-нибудь порубить», а ровно противоположная мысль.
Первая ступень искусства меча — человек и оружие становятся единым целым.
Вторая — меч уже не нужен руке, потому что существует внутри человека.
А высшая — меч исчезает и из руки, и из сердца: исчезает сама потребность убивать.

И вот здесь Безымянному окончательно портят весь великолепный план. Он пришёл убивать. Другие пошли ради него на смерть. Он оказался на нужном расстоянии. Царь сам дал ему оружие. Убей — и всё, ради чего строилась операция, будет исполнено. Тем более, что гибель Безыменному уже гарантирована. Но Безымянный внезапно понимает, что мочь убить и быть обязанным убить — совершенно разные вещи. Сломанный Меч убедил его: смерть одного тирана не обязательно закончит войну; возможно, она всего лишь запустит очередной виток убийств. Поэтому Безымянный отказывается от удара, прекрасно понимая, что теперь, скорее всего, убьют уже его самого. Так и происходит. Фильм прямо подчёркивает: он подошёл на десять шагов и не мог промахнуться — следовательно, он сознательно отказался выполнить миссию.

Где-то на небесах друзья Безымянного в этот момент должны были вздохнуть: «То есть мы всё это устроили, часть народа полегла, тебя доставили прямо к царю, он ещё и меч тебе сам дал — а ты решил заняться философией именно сейчас?» В практическом смысле Безымянный действительно слил великолепно подготовленную операцию. Но именно поэтому его поступок приобретает цену. Отказаться от убийства, когда убить не можешь, — достижение небольшое. Отказаться, когда можешь, приехал именно для этого, годами к этому готовился и знаешь, что за отказ сам умрёшь, — совершенно другое дело, требующее мужества.

Теперь японцы. История сорока семи ронинов начинается с гибели их господина Асано. После конфликта с придворным Кирой Асано заставили совершить сэппуку, его владения отобрали, а самураи превратились в ронинов — людей без господина. Они почти два года изображали, будто разбрелись кто куда и забыли обо всём, после чего однажды ночью пришли к Кире всей дружной компанией напомнить, что японская служба взыскания долгов работает без срока давности.
В знаменитой литературной версии финала Киру находят, зачитывают ему обвинение и предлагают кинжал Асано: господин погиб из-за тебя — вот его оружие, соверши сэппуку сам и умри достойно. Кира не решается. И тогда ронины заканчивают процедуру за него.

И снова нож — это уже не просто нож. Это вопрос. Возьмёшь ли ты его? Что сделаешь, когда никто больше не может спрятать тебя от собственного решения? В китайской истории один человек дрожит ещё до появления клинка. В японской легенде Кира не способен воспользоваться предоставленным ему клинком. В «Герое» происходит высший перевёртыш: Безымянный способен воспользоваться мечом, но сознательно отказывается.

И вот оценка ИИ сценки "Пилат-Левий" после этих историй.

После этих трёх историй сцена Пилата становится почти издевательски прозрачной.
Левий входит и едва не падает. Потом Пилат читает:

«…большего порока… трусость».

Спрашивает:

«Ты меня боишься?»

Левий отвечает:

«Нет, потому что ты будешь меня бояться».

Затем подходит вплотную к столу, упирается в него обеими руками и объявляет:

«Я в Ершалаиме зарежу одного человека».

И Пилат моментально угадывает очевидное продолжение:

«Ты, конечно, хочешь зарезать меня?»

И вот здесь, если принять нашу реконструкцию, происходит самое смешное.

Левий ломается. Он только что начал: «Я зарежу одного человека…»

Перед ним Пилат. Между ними только что фигурировал острый нож.

Пилат сам называет себя предполагаемой жертвой. А в ранней редакции Булгаков вообще написал ещё выразительнее:

«Меня?» — Левий подумал — «Иуду».

Вот это «подумал» становится ключевым.

Почему человеку нужно думать, кого именно он собирался убивать, если весь вечер у него существует твёрдый план зарезать совершенно конкретного Иуду?

А в окончательной версии Булгаков делает ответ ещё страннее:
«Тебя зарезать мне не удастся… но я зарежу Иуду из Кириафа».

Если читать сцену в нашей модели, «Иуда из Кириафа» выглядит уже не первоначальной целью, а аварийным выходом из реплики. Левий подходит к краю: сейчас надо либо действительно броситься на прокуратора, либо признать, что ничего делать он не будет. И тогда возникает Иуда. Условно:

— Я зарежу одного человека!
— Меня?
— …
— Ну?
— Иуду! Из Кириафа! Вот! Его! Именно его я всё время и имел в виду!

И получается действительно абсурд. Тем более что причина отказа от Пилата формулируется не нравственно:

не «я не хочу»,
не «Иешуа запрещал»,
не «я тебя прощаю»,
а:
«не удастся».

Именно поэтому твоя версия о том, что Иуда становится импровизированной запасной жертвой после того, как Левий не решился на Пилата, мне кажется сильной интерпретацией.
И дальше Пилат уничтожает даже эту запасную конструкцию:

Иуду уже убили. Левий буквально отпрыгивает от стола.

А Пилат сообщает: «Это сделал я».

То есть будто говорит: твой враг уже наказан, причём мною. Теперь тебе некого убивать. Более того, он мог ответить и в стиле Достоевского. Тебе нет надобности убивать Иуду, то есть меня, я сам себя уже убил.
Что осталось от твоей ненависти?

И Левий начинает смягчаться.

Так кто же всё-таки смелый?

Вот здесь три истории позволяют ответить гораздо точнее.

Если человек не наносит удар потому, что испугался, это трусость. Цинь Уян ещё ничего не сделал, а его тело уже сказало за него всё: побледнел, задрожал, операция закончилась прежде, чем началась.

Если человек убивает только потому, что боится показаться слабым, обязан отомстить или не способен отказаться от ненависти, сам удар ещё совершенно не доказывает храбрость.

А Безымянный показывает третий вариант. Он не отказывается от убийства из страха. Наоборот: он настолько свободен от страха, что способен добровольно отказаться от победы и принять собственную смерть. Вот почему фильм заканчивает эволюцию меча не совершенным ударом, а исчезновением желания ударить.

И тогда становится понятен парадокс булгаковской «трусости».

Смелость — это не значит зарезать. И смелость — не не зарезать. Смелость состоит в том, чтобы поступить согласно свободно принятой совести, а не согласно страху.

Утром Пилат должен был действовать — спасти Иешуа, — но испугался.

Ночью Левию, наоборот, возможно, нужно было не действовать — отказаться от мести, — но он этого не умеет.

И поэтому нож оказывается идеальным прибором для проверки обоих.

Пилат провалил экзамен, потому что испугался сделать добро. Левий проваливает его потому, что боится отказаться от ненависти. А Безымянный проходит испытание в тот момент, когда получает меч, получает возможность убить — и обнаруживает, что ему больше не нужно никого убивать.

Вот где проходит настоящая граница между трусостью и мужеством:

трус боится потерять себя и потому предаёт совесть; смелый готов потерять всё — даже жизнь, даже месть, даже свою многолетнюю цель, — но не отдаёт страху право решать за него.

И если наша реконструкция сцены верна, Булгаков устраивает Левию почти издевательский экзамен. Человек приносит Пилату хартию, заканчивающуюся словом «трусость». Пилат кладёт рядом острый нож и словно отвечает:

«Прекрасно. А теперь покажи мне, что означает это слово».

И становится непонятно, кто кого экзаменует.