Вторая дата

      Часто оказывался рядом, но всегда проходил мимо. Даже, как будто, ускорял шаг. Но не сегодня. Почему-то ноги сами свернули с дорожки парка и повели меня к чёрному забору с неброской калиткой.

      Хотя кого я обманываю? На самом деле давно хотел очутиться на маленьком зелёном пятачке вечного покоя, зажатом домами у реки Яуза. Когда гулял с женой – для посещения не складывалось нужного настроения. Да и не любит она такие места. Теперь же иду один и не удержался. Может, это возрастное – пора задумываться о вечном?

      Только закончился дождь. Из-за тучи выглядывает вечернее солнце и старый асфальт центрального прохода, под сводами высоких изогнутых деревьев, блестит лунной дорожкой на реке Стикс.  Земля набухла августовскими дождями. Они так усердно пытались напоить влагой корни деревьев, что кажется – из под ног сочатся слёзы упокоенных здесь людей.

      Я медленно иду, вчитываясь в лаконичные даты с непременными римскими цифрами месяца. Примеряю на себя срок, отпущенный чёрно-белым портретам с гранитных надгробий. Облегчённо выдыхаю, если набирается восемь десятков. Качаю головой, если получается около семидесяти. Останавливаюсь, сжимая губы и, сощурив глаза, пытаюсь высчитать точный возраст, если лицо на овальной керамике оказывается моложе меня.
Я смотрю на улыбающиеся глаза, стараясь понять, почему этот человек так рано оказался в тени деревьев Раевского кладбища?

      Воздух свеж. Приятно пахнет влагой и землёй; прелыми листьями и деревянными опилками.

      Сворачиваю с центральной аллеи и медленно пробираюсь по узким проходам, перешагивая склонённые стебли крапивы и уворачиваясь от тяжёлых мокрых кустов.

      За витой оградкой простое надгробие. С общей фотографии смотрит пара. Счастливые. Склонили головы друг к другу. На картинке им около сорока. Перевожу взгляд на вторые даты. Жена в ноябре, муж в декабре того же года. Наверное, это здорово – прожить за восемьдесят, а потом, с разницей в месяц, закрыть дела на этом бренном свете и начать там новую.... Действительно, а что начать ТАМ? Существование? Пребывание? Реинкарнацию?

      Кладбище молодое. Не увидел старых, столетних надгробий. Тем острее чувствуется стремительное дыхание времени.
Останавливаюсь у невысокой строгой стеллы. Кто этот человек, в красивом военном кителе? Он увидел свет в конце девятнадцатого века и оказался за оградкой в семидесятые прошлого. Буквально вчера кормил с внучкой уток в сотне метров отсюда, а сейчас лежит под тяжёлым светлым гранитом. Девочке уже, наверное, за пятьдесят. Мне хочется верить, что выдуманная мной внучка часто приходит к деду и вспоминает хорошие моменты своей жизни. Или приходит внук. Не знаю. Но могила ухожена. Трава аккуратно срезана, нет мусора и упавших, после недавнего урагана, веток.

      Обвожу взглядом нестройные ряды оград и надгробий. Кладбище совсем крохотное, кажется, кроме меня – никого. Гранит и металл тонут в густой зелени кустов и деревьев. Над высоким глухим забором видны стены панельных многоэтажек; доносится жизнь города: шум машин, крики детей, трель далёкого трамвая и театральное, но почему-то не страшное, карканье ворон.

      Прикидываю: "Где-то под ногами проходит оранжевая ветка метро. Перегон между станциями "Бабушкинская" и "Медведково". Интересно, слышно ли под землёй стук колёс?" Борюсь с искушением встать на колени и приложить ухо к влажному асфальту.
"Всё-таки неплохое место, чтобы завершить дела именно здесь. Тишина, покой и близкая жизнь. Всё – рядом".

      Следующий участок тоже семейный. Большой. Здесь – страшно. Папа, мама, сын, его жена... Четыре человека. Глава – статный, крупный мужчина тридцать второго года рождения; справа – двадцать два. Девяносто лет! Я с удивлением качаю головой, но зависти нет – взгляд скользит по числам семейных трагедий. Сын пятдесят четвёртого, но отца не пережил – вторая дата в восемнадцатом. Две женщины рядом. Обе – красавицы. Одна – ровесница пожилого, вторая – сына. И обе – в один день две тысячи третьего года. Что же случилось: авария, пожар, нападение?.. Как после этого жилось старшему? Он помнил войну, восстановление, Гагарина, развал страны, потом две тысячи третий год – жена и невестка. Потом – сын. Что осталось ему в девяносто два?"

      Поднимаю голову и рассматриваю высокую крону старого дерева. Сколько лет исполину? Кого из смиренно лежащих в его корнях, видели живым эти заскорузлые ветви?
На тонких листьях проступает бледно-жёлтая кайма – осень близко. Ещё неделя и вокруг запылают неизменные "Костры рябин".

      Интересный парадокс любого погоста – на неизвестных могилах мы видим фотографии только тех, кто покоится здесь, но не знаем о их поныне живущих родственниках. Что, если у семьи не один сын, умерший в восемнадцатом, а несколько? У них много внуков и девяностолетний мужчина всегда был окружён заботой и вниманием?
Мне нравится это предположение, я киваю, соглашаясь с собой, облегчённо выдыхаю и медленно возвращаюсь на центральную аллею.

      Иду в сторону выхода. Рука сама тянется к телефону. Прокручиваю страничку недавних абонентов, нахожу нужный и нажимаю вызов. Через несколько долгих гудков, когда чёрная калитка уже оказывается за спиной, слышу родной, знакомый с детства голос: "Алло!"
      Смахиваю ладонью неожиданно выступившие слёзы и быстро отвечаю: "Здравствуй, мама, это я. Как у тебя дела?.."

  Август 2026