Моника Хельвиг. Евхаристия как символ

ЕВХАРИСТИЯ КАК СИМВОЛ
Моника Хельвиг

Католический автор

Евхаристия - центральное действие и опыт христианской жизни: она созидает Церковь, соединяя отдельных верующих друг с другом в Теле Воскресшего Христа. Но Евхаристия - ещё и центральный образ (икона) Церкви и Христа. В частности, она - символ наших отношений с трансцендентным Богом в Иисусе Христе и через Него, а также наших отношений друг с другом; и потому она исполнена глубоких смыслов, где каждый последующий слой надстраивается над предыдущими.
Хотя не стоит объяснять символизм словами прямо во время богослужения - там жест, образ и повествование должны говорить сами за себя, - тем не менее очень важно, чтобы те, кто планирует службу, возглавляет её, подбирает музыку и оформление храма, читает, проповедует или наставляет, тонко чувствовали этот символизм, чтобы он действительно «говорил сам за себя».
Документ Sacrosanctum Concilium Второго Ватиканского собора даёт некоторые руководящие указания на этот счёт. В нём Евхаристия представлена как видимый знак Церкви (S.C. 2), как событие, являющее преображающее присутствие Христа в мире (S.C. 6), как способ приобщения к небесному исполнению всех обетований (S.C. 8) и как встреча, которая есть вершина, высшая точка, к которой направлена христианская деятельность и из которой исходит сила общины (S.C. 10). Более того, символический смысл Евхаристии связан с собранием людей, с взаимозависимостью, с общиной и общением друг с другом и со всем человеческим родом как с народом, призванным Богом (S.C. 26). По этим причинам Конституция обращает наше внимание на более глубокий смысл Тайной вечери (S.C. 47), на сущностное и динамичное взаимодействие слова и таинства (S.C. 51, 52) и на значение полного и активного участия (S.C. 48).

Тайная вечеря и еврейское наследие

Евангелия представляют Тайную вечерю как литургическое действие, которое истолковывает смысл предстоящей смерти Иисуса, выражая его в категориях Пасхального седера (Мф 26; Мк 14; Лк 22). Да, библеисты спорят, могла ли та трапеза в тот день действительно быть пасхальным cедером, - но для понимания Евхаристии это не главное (? - Пер.). Важно то, что апостольская община совершенно ясно показывает в Новом Завете и в переданном чине, что ключ к пониманию и Тайной вечери, и последующей, после Воскресения, Евхаристии - это пасхальная трапеза. Но и саму Пасху можно понять только в контексте её истории и тех уровней символизма, из которых она складывается.
Глубоко внутри этого символизма скрыт изначальвный слой осознания значения пищи. Наше существование зависит от ежедневного питания - от воздуха и воды, от света и тепла, и, что наиболее очевидно, от пищи и привязанности. Мы не созданы раз и навсегда, а, так сказать, непрерывно созидаемся благодаря регулярному притоку питания. Поэтому в большинстве примитивных и традиционных обществ существовало острое осознание пищи как дара Божия, а трапезы считались религиозно значимыми моментами - моментами сотворения, прикосновения к источнику, встречи с Божественным. Благословение пищи и жертвенные обряды, признающие нашу радикальную зависимость от Бога, весьма распространены. Так же распространено и определённое осознание уз взаимозависимости, выражаемых совместным застольем, а также связей зависимости от тех, кто приготовил и предложил пищу.
Израиль, с его традиционным благословением перед трапезой, не чужд этому осознанию. Обычное благословение Бога, Который производит хлеб из земли, сопровождается действием - преломлением и разделением хлеба. Это небольшой жест, но он очень богат по символике. Разделение пищи с другими - это горизонтальная сторона благодарности, выражаемой Богу как Подателю. Более того, нормой является именно преломление хлеба, а не взятие фрукта или овоща прямо из природы: хлеб - это плод человеческого труда, и он выражает зависимость не только от Бога, но и от других людей как поставщиков. Произносимые слова: «Благословен Ты, Господи, Боже наш, Царь мира, производящий хлеб из земли». Здесь Бог - не просто Творец, производящий хлеб, но Господь, наш Бог, царствующий в мире, чтобы человеческие дела пребывали в гармонии и на земле был мир. Иными словами, гостеприимство Бога подаётся напрямую через природу, но также и косвенно - через людей, служащих и поддерживающих друг друга, распространяя Божие гостеприимство в своём собственном гостеприимстве.
То, что Израиль выражал в повседневном благословении над преломляемым хлебом, усиливается в пятничном вечернем благословении, открывающем субботу. В это время произносится благословение и над «бокалом вина». У этого благословения тонкий парадоксальный символизм: вино - выражение радости и праздника, но оно производится путём раздавливания винограда, а еврейский язык допускает игру слов, при которой небольшое различие в написании может давать значения либо «виноград», либо «смиренные, непритязательные люди, всецело уповающие на Бога». Пятничная вечерняя трапеза открывает день покоя, радости и созерцания - одновременно дар и заповедь Божию, но этот день возможен только потому, что труд и страдания тех, кто трудился ради нашего пропитания, сделали его возможным. Как вино радости и торжества производится путём выдавливания «жизненной крови» из винограда, так досуг, праздник и созерцание становятся возможными благодаря бремени и «жизненной крови» трудящейся бедноты. Это осознание, присущее Израилю, в равной мере относится и к нам, и оно удачно выражено в евхаристической формуле: «От Твоей благости мы приносим это вино, которое дала земля и сотворили человеческие руки». Эта формула, конечно, должна пробуждать в нашем сознании острое осознание того, насколько наш собственный уровень жизни зависит от людей в других землях и в иных условиях - большинство из них во всём мире трудятся гораздо усерднее, а плодов земли и результатов человеческой деятельности получают гораздо меньше.
Помимо пятничного вечернего благословения над вином, Израиль вновь обогащает благословение перед трапезой особыми церемониями и воспоминаниями в праздничные дни. Они переводят осознание из плоскости отношений с Богом и другими людьми в порядке творения в плоскость размышлений о конкретных аспектах освобождающей и спасающей истории. Среди этих праздников важнейшим и главным является Пасха, которая вспоминает (commemorates) призвание и избавление из египетского рабства к свободе быть народом Божиим. Основная тема седерной трапезы, празднующей Пасху, - благодарность за прошлое избавление, на котором покоится нынешняя жизнь и опыт; надежда на будущее исполнение всего, что обещано и предзнаменовано этим прошлым событием; и осмысление того, что это значит для настоящего, в котором мы живём, - что ведёт к новому посвящению и более глубокой приверженности. Именно из богослужебных традиций Израиля мы, христиане, усвоили идею и практику сакраментального богослужения. Принцип этого выражен в простой и трогательной истории о Моисее (Исх 33, 18–23).
Моисей в молитве требует более прямого доступа к Богу, хочет увидеть лицо Божие, но ему говорят, что он может укрыться в расселине скалы, пока Бог не пройдёт мимо, и увидеть Бога лишь сзади. Он узнает, когда можно посмотреть, потому что прохождение Бога резонирует со значением святого имени: незаслуженная милость, непредставимое сострадание. Там, где слышен этот резонанс, Моисей может оглянуться. Разумеется, эта история - не о «передней» и «задней» стороне Бога в пространственном смысле, а о «до» и «после» во временном. Способ увидеть Бога - оглянуться на те моменты в нашем опыте, как индивидуальном, так и народном, когда милость и сострадание Божии звучали особенно убедительно. Вспоминая, размышляя, празднуя этот опыт, мы учимся видеть, что Бог делает в нашей нынешней ситуации, и устремляться в надежде к ещё не исполненным обетованиям, заложенным в прошлом событии.
Празднуя Пасху в таком духе, Израиль задолго до времён Иисуса установил ритуальный образец. Тщательно продуманная ритуальная трапеза включала множество элементов: блюда, песни и рассказы, которыми прерывалась трапеза, расположение семьи, соседей и друзей вокруг стола, жесты и объяснения ритуальных элементов и т. д. Евангельские повествования о Тайной вечере Иисуса обращают наше внимание особенно на два элемента: опреснок, использовавшийся на седере, и последний из четырёх благословенных и подаваемых бокалов вина. Чтобы глубже понять слова Иисуса, полезно взглянуть на то значение, которое опреснок уже усвоил за столетия размышлений.
История Исхода повествует, что израильтяне уходили в спешке, что они вообще были бедным и угнетённым народом и что в то время они особенно страдали. Еврейское осмысление собрало эти воспоминания воедино, называя опреснок хлебом самых бедных, хлебом скорби, хлебом радикально нового начала. Это хлеб очень бедных, потому что это хлеб кочевников пустыни: они смешивают муку, соль и воду, раскатывают плоские лепёшки и пекут их на горячих камнях под солнцем. Это хлеб скорби, потому что именно горечь их последних дней в Египте и поспешность исхода вынудили израильтян печь хлеб для пути именно таким способом. И это хлеб радикально нового начала, свежих начинаний, потому что преобладающий способ заквашивания состоял в том, чтобы замешивать новую смесь муки и воды в старую закваску, связывая каждый каравай со многими предыдущими, - точно так же, как каждое человеческое действие и событие пронизано последствиями давно минувших действий и событий. Даже в наши дни значение закваски сохранило такую символическую ценность, что благочестивые еврейские семьи перед Пасхой вычищают из домов все следы дрожжей и даже устраивают с детьми игру, чтобы обнаружить, не осталось ли где-нибудь в неожиданных местах хоть немного дрожжей. Поэтому, когда глава семьи отвечает на вопрос, традиционно задаваемый младшим членом семьи о том, почему в этот день едят опреснок, ответ приглашает к образному переживанию опыта пленения и освобождения с акцентом на попытке понять, в чём освобождение ещё не завершено и потому момент освобождения - не в прошлом, а в настоящем.
С последним из четырёх ритуальных бокалов связана схожая рефлексия. Обычно считается, что должно использоваться красное вино, которое символизирует не только радость и праздник, но и пролитие крови, великие страдания, перенесённые в ходе борьбы за освобождение. Новая жизнь рождается из страдания и смерти. Над четвёртым бокалом произносился или пелся великий Халлель - псалмы хвалы и надежды, торжествующие в уверенном ожидании Божественного избавления от страданий, изгнания и угнетения. Это был крик неугасающей надежды перед лицом любого рода страданий, разочарований и подавления оккупационными силами.

Евхаристия: христианское переосмысление

Для самых ранних христианских общин воспроизведение прощальной трапезы Иисуса заимствовало рамки седера, но наполнило их смыслом, предельно сфокусированным на личности Иисуса и значении Его смерти как искупительной. Они помнили, что перед теми потрясающими событиями, которые поставили под вопрос все их надежды и самое основание их веры, Иисус Сам дал им систему отсчёта, которая позволит увидеть Его смерть не как окончательную трагедию, а как решающий прорыв в радикально новое начало Царства Божия и оправдание бедных и угнетённых. Слова, которые они бережно хранили и передали нам, были своего рода краткой формулой этого, и их полный смысл раскрывается только в их первоначальном контексте прощальной трапезы.
Отвечая на вопросы о значении каждого элемента седерного празднования, Иисус как Глава застолья был призван не только объяснить значение опреснока, ссылаясь на прошлое, но и дать объяснение, которое покажет, в каком смысле это прошлое событие ещё не завершено и, следовательно, присутствует в настоящем. От Него ожидали объяснения особого значения опреснока именно для этого небольшого собрания в тот конкретный год. Его реальный ответ нёс в себе определённую динамику, объясняющую действие: взять опреснок, преломить его и разделить между сидящими за столом. Можно предположить такую формулировку: «Каков смысл для нас сейчас преломления и разделения пасхального опреснока? Это преломление Моей жизни и тела в смерти. Разделите это со Мной!» Очевидно, что здесь говорится о большем, чем обычно передаёт статичная формулировка «Сие есть тело Моё. Ешьте его!», и речь идёт о переходе через страдание и смерть к новой жизни, в котором члены застолья приглашаются участвовать активно - как спутники и партнёры, а не только как пассивные получатели возможных благ.
Аналогичным образом диалог над чашей был гораздо полнее, чем сохранённая краткая формула. Должен был прозвучать предписанный вопрос о четырёх чашах и о той последней чаше дерзкой надежды, и в ответ на него краткое изложение Иисуса связывало прошлое и настоящее через размышление о нынешнем участии в незавершённом событии: «Эта чаша благословения, представляющая ужасные страдания и муку, из которых рождается новая жизнь, - что она значит для нас теперь? Это излияние Моей жизни и крови в смерти ради искупления множества людей. Разделите со Мной эту смерть, этот переход в новое!» И снова здесь видна динамика преображения и участия, которая не так ясно видна в переводе: «Сия есть чаша Крови Моей, нового и вечного завета».
Насколько динамично и всеохватно понимались эти аллюзивные фразы в апостольском поколении, ясно из отрывков в Посланиях Павла, где он выражает тревогу, обнаружив, что смысл был понят неправильно (1 Кор 11, 17–26). Для Павла любое исключение или презрение к другим членам евхаристического застолья - это неспособность распознать Тело Господне, общину, которая воплощает Воскресшего Иисуса как Его присутствие и действие в мире. Конкретный скандал, о котором он упоминает, - исключение бедных из участия в агапе, трапезе любви, которую богатые устраивали для себя и своих друзей. Современные последствия этого в мире, где крайние неравенства в распределении ресурсов хорошо известны и могут быть исправлены, потрясают своей простотой в шкале ценностей и подразумеваемом суждении. Павел останавливается на призвании христиан участвовать в смерти и Воскресении Иисуса - не обязательно через мученичество, но через эту смерть для собственных интересов ради общего блага, которая является необходимым условием осуществления Царства Божия среди нас, предвосхищаемого теми, кто живёт во Христе Воскресшем.
Эта сосредоточенность на Евхаристии как великой тайне и знаке единства продолжалась в ранней Церкви, о чём свидетельствуют патристические сочинения, такие как Послания Игнатия Антиохийского и «Дидахе». В последнем читаем: «Как этот преломлённый хлеб был рассеян по горам и собран воедино и стал одним, так да будет собрана Твоя Церковь от концов земли в Твоё Царство» («Дидахе», 9).
Великие отцы Церкви IV века, сохраняя эту заботу о единстве христиан, гарантируемом Евхаристией, придают большое значение аспекту питания и значению того факта, что центральное христианское таинство встречи и общения с Богом во Христе совершается «под знаком пищи» - знака и символа, который легко понимается всеми как выражение их подлинной зависимости от Бога, а также их отношений друг с другом как сотрапезников (например, Кирилл Иерусалимский, «Мистагогические оглашения», 4 и 5). В Западной Церкви к этому времени также утвердилась идея, что Евхаристия должна представляться как жертва, освящающая и посвящающая Богу как дары на алтаре, так и саму общину (это встречается уже у Киприана, «Письмо 63»).

Евхаристия сегодня: восстановление символизма

Католическая Церковь со времён II Ватиканского собора была глубоко озабочена задачей восстановления символизма Евхаристии, чтобы «знаки действительно означали и притом надлежащим образом центральную тайну веры, а не периферийные наслоения». Ясно, что делать это нужно, опираясь на три источника: Писание, Предание и современный пастырский контекст. Здесь кое что было бегло намечено в отношении первых двух категорий, и остаётся обозначить подход к третьей.
Именно нехристианин, Махатма Мохандас Ганди, сказал, что в мире, где так много по-настоящему голодных людей, неудивительно, что Божественное предстаёт им в образе хлеба. Сорок лет спустя убедительность этого замечания стала ещё сильнее. Самый очевидный символизм Евхаристии - это символизм хлеба как приглашения Бога к человеческим созданиям. Но, возможно, нам в западном индустриальном мире необходимо выйти за пределы определённых постпросвещенческих, индивидуализированных, рыночных способов восприятия питания. Возможно, нужно выйти за пределы определённого типа евхаристической духовности, сосредоточенной на полезности «принятия» Причастия как способа «накапливать» приращения благодати для индивидуального «небесного пенсионного фонда». Символизм Евхаристии - не только в индивидуальном доступе к необходимому питанию, но и в впечатляющем образе совместного застолья, которое не должно быть исключительным и которое зависит от того, что гости сами распространяют Божие гостеприимство друг на друга.
Суть замечаний Павла о ситуации в Коринфе, по-видимому, в том, что совершение обряда Евхаристии, противоречащее реальным отношениям между сотрапезниками, является насмешкой, которая может быть лишь святотатством и навлечь осуждение на участников. Это вполне может быть верно и уместно в отношении любой священной трапезы, представляющей общение и совместное застолье с единым Богом и Творцом всего сущего, поскольку поклонение единому Богу не может исключать из уважения и практического разделения ресурсов кого либо из призванного народа Божия. Но фокус Евхаристии как приглашения и присутствия для нас Христа распятого и воскресшего добавляет к символизму новое измерение. Иисус предстаёт как хозяин пира, но содержанием Его гостеприимства является Его собственная личность. Это подчёркивает истину о человеческих отношениях, которая пронизывает семейную жизнь, работу, дружбу и общественное служение: то, что мы можем дать другим, - это прежде всего мы сами. Более того, питая тела, умы, надежды и дух других, мы в каком то смысле «расходуемся». Мы призваны нашей взаимозависимостью в замысле творения становиться питанием для других самыми разными способами, и это жертвенно не только в смысле требования отказа от собственных интересов, но и в базовом смысле посвящения, освящения Богу согласно замыслу Божию.
Этот фокус на том, чтобы быть питанием для других, мог бы быть выражен евхаристически через воспоминание и воспроизведение Иисуса в Его общественном служении - учении, проповеди, исцелении и изгнании бесов. Но на деле Иисус предстаёт как питание для других и собирает Своих учеников вокруг Себя именно в Своей смерти и Воскресении, направляя наше внимание на этот момент и этот опыт как на решающий поворотный пункт в человеческих делах и решающее откровение истины человеческого существования в истории нашего мира, как она реально происходила.
Евхаристия - знак Иисуса как самовыражения Бога в нашей истории не как изначального Божественного гостеприимства, а как искупительного Божественного гостеприимства миру, сбившемуся с пути вслед за ложными богами. И в этих условиях самоотдача пребывает в контексте противоречий и враждебности. Евхаристия Иисуса неизбежно отождествляется с Крестом. Быть приглашённым к застолью в Евхаристии - значит быть приглашённым разделить искупительную самоотдачу в враждебном мире ради питания тех, кто в этом мире борется и страдает.
Но Евхаристию следует видеть и как собрание народа Божия со всех концов земли - чтобы стать единым народом, примирить древние распри, преодолеть все барьеры, осознать свою общую человечность и взаимозависимость и вновь открыть себя как сотрапезников, принимающих Божие гостеприимство в мире во всех его мирских проявлениях. Празднование даров Божиих - это также празднование общих прав и взаимных обязательств: все сотворённые призваны к пиру Божественной щедрости творения. Как ясно осознавала ранняя община, описанная в Деяниях апостолов, в символизме Евхаристии заложен императив признания общности благ и ресурсов (Деян 2, 42–47; 4, 32–37).
Отчасти из за того, что очерченный идеал столь требователен и вряд ли в большинстве случаев может быть воплощён в совершенстве, евхаристическое собрание предстаёт также как община слушающих - народ, собранный, чтобы услышать провозглашаемое слово Божие, принять его, поразмышлять над ним и постепенно преобразиться в своём понимании, ожиданиях и отклике. Символизм Евхаристии призван преобразить воображение христианского народа - так, чтобы он складывал элементы своего опыта в совершенно новую картину, открывающую надежды и ожидания, прежде вовсе не принимавшиеся в расчёт: ожидания мира, социальной справедливости и неисключающей общности. Иными словами - реальные ожидания наступления Царства Божия среди людей и в обществе.

Перевод (С) Inquisitor Eisenhorn