Когнитивный диссонанс

Если  долго  думать  над  чем-нибудь,  то  рано  или  поздно  придёшь  к  выводу,  что  всё  не  имеет  никакого  смысла  -  эти  слова  можно  было  бы  выгравировать  на  латунной  табличке,  а  табличку  прибить  к  своей  двери.   Сам  я  не  сделал  этого  только  потому,  что  все  эти  действия  тоже  совершенно  бессмысленны.  Все  мы  обманщики  -  мы  все  не  те,  за  кого  себя  выдаём. Оказывается,  самое  сложное  в  этой  жизни  - уметь  хотеть.  Странно,  что  раньше  у  меня  это  получалось.  А  теперь  вот  -  никак.  От  всех  идей  сразу  становится  тошно.
Под  утро  мне  приснилось,  что  я  тону,  что  мне  мучительно  хочется  взмахнуть  ставшими  вдруг  такими  тяжёлыми  руками,  но  руки  не  поднимаются.  Я  захотел  позвать  на  помощь,  но  крик  застревает  у  меня  в  горле.  Я  вздрогнул  и  проснулся.

- Наташа,  -   осипшим  голосом  позвал  я, но  вспомнил, что  она  ушла  от  меня  к  другому  больше  года  назад.
 Эта  мысль  ударила  меня  с  таким  отчаянием,  что я  закричал.
 
   Рассвет  наступил  и  заглянул  в  комнату  сквозь  давно  немытое  окно  серой  слякотью.  Раздавались  удары  редких  капель  о  жестяной  подоконник,  качались  тяжёлые  намокшие  листья  старого  тополя.  И  вставать  не  хотелось,  и  спать  уже  не  получалось.  Голова  кружилась.  Хочешь  не  хочешь,  но  надо  вставать.    Пальцем   прикоснулся  к  запотевшему  зеркалу  в  туалетной  комнате.  Точка,  точка,  два  крючочка… Рожица  вышла  кривой.  Дрожащей  ладонью  я  размазал  изображение,  и  из  влажного  пятна  глянула  моя  собственная  угрюмая  физиономия.
Утро  с  похмелья  замечательно  своей  правдивостью,  а  потому,  беспощадностью.  Всё,  включая  собственный  организм,  перестаёт  притворяться  и  показывает  своё  настоящее  лицо.  Голова  наливается  железом.  Кожа  -  словно  по  ней  размазали  жир.  Горло  -  раскалённая  сковорода.  Глаза  -  жжение  изнутри.
Снаружи  не  лучше.  Вороны  каркают  слишком  громко,  деревья,  при  соучастии  форточки,  вгоняют  в  лёгкие  пыль,  машины  ревут  прямо  под  окном.  Мебель  колет  острыми  углами.  Электрический  свет  обжигает  сетчатку. Открывая  холодильник  в  безнадежных  поисках  пива,  призываешь  на  помощь  Бога.  Но  -  не  идёт.   

Через  оконное  стекло  артритные  руки  деревьев  скребут  низкую  серую  облачность,  водяная  пыль  прочищает  прокуренные  лёгкие,  лужи  разминают  суставы  и  тренируют  на  ловкость,  на  фоне  неполной  Луны  дымит  труба  хлебозавода,  дети  в  разноцветных  китайских  комбинезонах  смотрят  ясными  глазами  насквозь.  Из  колонок  льётся что-то  из  раннего  "Наутилуса". Во  дворе  рабочие  из  независимых  нынче  бывших  союзных  республик  долбят  асфальт,  который  всего  две  недели  назад  укатали  их  более  южные  собратья.  Теперь  вот  решили  поменять  трубы,  удивительное  рядом,  необъяснимые  пертурбации  асфальта  под  натиском  трудового  народа.  Идиотизм  вечен.   А  на  асфальте  троллейбусной  остановки  молча  и  даже  как то  по-осеннему,  лежала  пьяная  женщина.   
Холодные  капли  падают  за  воротник.  Неприятное  утро,  дождливое  и  промозглое,  словно  наказание  за  неправедно  проведенный  вечер.  Унылое  и  поганое  утро.  Во  рту  -  привкус  несвежего  металла,  ржавчины.  Голова  ноет,  и  хочется  прижаться  лбом  к  чему-нибудь  холодному.  В  салоне  машины  -  застоявшийся  запах  табачного  дыма  и  сырости.  Только  бы  не  нарваться  на  гаишников.  Вчера  пили  чёрт  знает  что  -  водку,  какие-то  сомнительные  вина,  джин  с  грейпфрутовым  соком.  Лучше  не  вспоминать,  и  так  тошно.  Где-то  внутри  зарождается  то  ли  стон,  то  ли  крик,  бессмысленный  в  своей  откровенности,  но  я  только  что-то  мычу  сквозь  плотно  сжатые  сухие  губы.  Мне  бы  сейчас  ветер  в  окно,  дождь  чтобы  горстями  бился  в  мутное  стекло,  и  сквозь  решётки  на  окнах  ветки  деревьев  пусть  царапают  мне  кожу  на  исколотых  руках. Тогда  я  может  что-то  вспомню,  мне  будет  о  чём  думать,  о  чём  сожалеть  или  тосковать  в  ватной  тишине  и  предрассветных  сумерках  в  ожидании,  когда  снова  придут  серые  тени  измерять  мне  давление  крови  внутри  и  температуру  организма  из  подмышки.
Небо  насупилось  и  опустилось  ещё  ниже.  Бесшумные  молнии  яростно  вырывали  из  сумрака  сернисто-жёлтые  клочковатые  тучи.  Я  брёл  по  пустынным  дождливым  улицам.  Какая  бессмыслица,  вся  эта  любовь!  Придумал  же  Господь  игрушку.  Забаву  для  людей.  Человечков.  Игра  на  выживание.  Болезнь.  Определенно  болезнь. Любовь  всегда  неприкаянна.  Не  удивлюсь,  если  будет  найден  вирус  любви.  Вообще,  если  вдуматься,  всё  уже  давно  как-то  организовалось.  Может  быть,  оттого  и  тоска.  Некоторый  диссонанс.  Не  смертельно.  Так  -  фоном.   Этакая  протяжная  любовь.  С  горчинкой.
Любовь!  Сколько  всего  вынуждено  нести  в  себе  это  слово!  От  мягчайшей  нежности  и  кожи  до  дерзновенных  воспарений  духа,  от  бесхитростного  желания  завести  семью  до  смертоносных  душевных  потрясений,  от  безудержной  похоти  до  противоборства  Иакова  с  ангелом  небесным (Бытие, 30,24).  "Вот  я  иду, - говорил  себе  я,  немолодой  уже  человек,  не  раз  битый  жизнью,  в  стольких  водах  мытый,  в  скольких  жерновах  тёртый,  падавший  и  поднимавшийся  снова,  умудрённый  уроками  прожитого  и  пережитого,  закалив  в  испытаниях  душу,  остудив  пыл  молодости  холодом  и  скепсисом  опыта, - ведь  я  же  этого  не  хотел  и  поверить  не  мог,  что  такое  ещё  раз  со  мной  может  случиться, - а  оно  вот  оно,  и  весь  твой  опыт  ни  к  чему,  а  знания  только  пуще  разжигают  боль,  ибо  ничто  не  горит  в  пламени  чувства  веселее  и  ярче,  чем  плотно  сбитые  доски  сухого  цинизма  и  столь  бережно  собранная  щепа  многолетних  скептических  наблюдений".

Я  всё  брёл  и  брёл  по  улицам,  и  раннее  утро  гулко  вторило  моим  шагам,  и  утро  не  было  конца;  я  шёл  наугад,  не  зная,  часы  миновали  или  минуты,  и  почти  не  удивился,  когда  обнаружил,  что  ноги  сами  привели  меня  в  дом,  где  теперь  живёт  Наташа.  Кое-где  в  окнах  ещё  горит  свет.  Я  отыскал  окна  её  квартиры.  Тоже  освещены.  Значит  она  дома.  Хотя,  может,  и  нет,  просто  свет  оставила.  Я  нашарил  в  кармане  сигарету.  Успокоительный  красный  огонёк.  Невидимый  дым.  Почему  бы  мне  не  подняться  к  ней  наверх?  Ну  что  тут  такого  особенного?  Уж  как-нибудь  совладал  бы  с  неловким  положением.  Забрать  с  собой  и  никогда  уже  больше  от  себя  не  отпускать?  Хорошо,  а  что  толку?  Что  бы  это  дало?  Того,  другого,  из  жизни  не  выкинешь.  А  уж  из  чужого  сердца  и  подавно  не  выкинешь  никого  и  ничего.  Даже  если  она  вернётся  и  всё  позабудется,  быльём  порастёт,  всё  равно  этого  будет  недостаточно,  никогда  и  никак,  сколь  бы  странным  и  даже  чудовищным  это  ни  казалось.  Что-то  пошло  прахом,  что-то  непоправимо  нарушилось.

Из  дома  кто-то  вышел.  Мужчина.  Я  вскинул  голову.  За  ним  вышла  и  женщина.  Оба  смеялись.  Нет,  это  не  они.  Я  достал  новую  сигарету.  Хорошо,  а  будь  она  другой - сумел  бы  я  её  удержать?  И  что  вообще  можно  удержать?  Разве  только  иллюзию,  а  нечто  большее  вряд  ли.  Но  разве  иллюзии  не  достаточно?  И  разве  достижимо  нечто  большее?  Кому  это  известно  о  чёрных  бурунах  и  омутах  жизни,  что  неисповедимым  и  неукротимым  потоком  несутся  в  непознаваемой  глубине  наших  чувств,  вырываясь  оттуда  шипящими  выплесками  формы,  представая  вещами  и  понятиями,  предметными  обликами  слов - "ты,  и  "любовь"?  Мы  лишь  смутно  чувствуем  эти  бездны,  пугающие  нас  своим  жутким  и  манящим  полумраком.  Разве  этого  не  достаточно?  Нет,  недостаточно.  Достаточно,  только  тогда  когда  ты  этому  веришь.  А  если  кристалл  веры  под  молотом  сомнений  хоть  разок  дал  трещинку,  его  можно  только  склеить,  но  целом  ему  всё  равно  уже  не  бывать.  Склеить,  обманывая  себя  и  с  тоской  взирая,  как  тускло  преломляются  в  трещине  лучи,  когда-то  завораживавшие  тебя  своим  незамутнённым,  чистейшей  воды  сиянием.  И  ничего  уже  не  вернуть.  Ничто  не  восстановится.  Ничто.  Даже  если  Наташа  ко  мне  вернётся,  ничто  уже  не  будет  как  прежде.  Кристалл  треснул.  Час  пробил,  и  заветный  миг  упущен.  Его  не  возвратить  никакими  силами.

Мысль  эта,  едва  осознанная,  пронзила  меня  острой,  непереносимой  болью.  Что-то  рвалось,  разрывалось  во  мне  непоправимо,  навсегда.  "Господи,  бог  ты  мой, - пронеслось  в  голове, - да  неужто  можно  так  страдать?  Ведь  вот,  казалось  бы,  я  гляжу  на  себя  со  стороны,  а  всё  равно  не  помогает.  Я  знаю,  обрети  я  её  снова,  я  снова  её  бы  не  удержал,  но  знание  это  не  способно  погасить  мою  страсть.  Я  препарирую  эту  страсть  на  части,  как  труп  на  анатомическом  столе, - а  она  только  распаляется  в  тысячу  крат  сильнее.  Я  знаю,  когда-то  страсть  пройдёт,  но  и  от  этого  мне  ничуть  не  легче!"  Невидящим  взором  я  всё  ещё  смотрел  на  освещённые  окна,  понимая,  что  смешон  до  невозможности,  но,  даже  понимая  это,  поделать  с  собой  ничего  не  мог.
 Тяжкий  удар  грома  внезапно  сотряс  небо  над  городом.  Крупные  капли  дождя  застучали  по  листьям.  Я  встал  и  увидел,  как  засверкали,  заплескались  на  мостовой  фонтанчики  чёрного  серебра.  Ливень  уже  затягивал  свою  мощную  песню.  Увесистые  капли  уже  били  по  лицу.  И  вдруг  понял,  что  не  знает - смешон  ли  я  или  несчастлив  по-настоящему,  взаправду  ли  страдаю  или  нет.  Одно  только  я  знал:  я  сейчас  жив!  Я  снова  жив!  И  жизнь  снова  владеет  меня  всецело,  меня  сотрясает  её  биения,  я  больше  не  сторонний  наблюдатель,  неистовый  жар  неодолимых  чувств  вновь  растекается  по  жилам,  как  пламя  в  топке  мартеновской  печи,  и  мне  уже  почти  безразлично,  счастлив  я  или  несчастлив,  ибо  я  снова  жив  и  чувствует  в  себе  жизнь,  снова  и  сполна,  и  одного  этого  достаточно!
 Легко  и  быстро  шагал  я  парками  и  улицами.  Назад  не  оглядывался,  я  шёл  и  шёл,  и  деревья  шумели  надо  мной,  как  огромный  потревоженный  улей,  ибо  ливень  барабанил  по  ним,  а  они  весело  и  благодарно  колыхались  в  ответ.  Почему-то  было  такое  чувство,  будто  я  снова  совсем  молодой  и  впервые  жизни  иду  к  женщине.

P.S.  Как  сильно  мы привязаны  к  своим  воспоминаниям. Что  остаётся  от  воспоминаний,  когда  их  пытаешься  забыть?  Остаётся  ноющая  боль  в  висках  и  сигаретный  пепел;  остаётся  смутное,  необъяснимое  чувство  вины,  висящее  неудобным  комом  между  желудком  и  лёгкими;  остаётся  горьковатая  сладость  дежавю  и  несколько  цифр,  написанных  чьим-то  уже  незнакомым  почерком  на  вырванном  из  блокнота  листке;  остается  -  недолго  остаётся  -  не  вписавшаяся  в  новый  интерьер  старая  картина  в  потемневшей  от  времени  позолоченной  раме; остаются  тревожные  предутренние  сны,  ускользающие  сквозь  сеточку  ресниц  в  холодный  рассветный  сумрак;  остаётся  жить  дальше  и  попытаться  сохранить  хотя  бы  то,  что  ещё  не  стало  воспоминанием...