Глава 3. Вера, 1926 год, конец апреля

Он приходил теперь почти каждый день — то к колодцу, то будто бы случайно оказывался на дороге, когда она возвращалась от Прохоровых, куда мать посылала её с шитьём. Вера уже не удивлялась этим встречам, хотя всё ещё делала вид перед собой, что удивлена.

За три недели она узнала о нём немногое: что родом он из Тамбова, что кончил какое-то училище, что в земской управе занимается делами по переписи хозяйств, а с Прохоровыми свёл его дальний родственник. Николай Артемьевич умел говорить так, что за красивыми словами не всегда можно было разглядеть суть, — Вера это чувствовала, но списывала на городскую манеру, на образованность, которой сама была лишена.

В тот вечер она задержалась у Прохоровых дольше обычного — Дарья Кузьминична, у которой квартировал Николай, зазвала её на чай, якобы обсудить фасон нового платья, а на деле, кажется, просто из любопытства.

— Ты гляди, Верка, — сказала она, разливая чай и понизив голос до заговорщицкого шёпота, — человек он видный, обходительный, да только надолго ли он у нас. Такие, они как перекати-поле — сегодня здесь, завтра там, а бывает, что и там, и здесь одновременно, если понимаешь, о чём я.

— Не понимаю, — сказала Вера ровно, хотя сердце вдруг стукнуло тревожно.

Дарья Кузьминична пожала плечами с той нарочитой небрежностью, за которой обычно прячется самое важное.

— Да так, письмо к нему пришло намедни. Из Тамбова. Почерк женский, а на конверте — «Артемьевой Н. А.», супруге, значит, адрес свой давал для ответа… — она осеклась, будто спохватившись, что сказала лишнее. — Да мало ли. Может, сестра. Может, мать. Я ж не читала, боже упаси.

Вера молчала, глядя в чашку, где чаинки медленно оседали на дно, и чувствовала, как внутри неё что-то тихо, но безвозвратно трескается — не сразу, не громко, а так, как трескается лёд под тяжестью, которую он давно уже не может держать.

— Не моё это дело, — сказала она наконец, поднимаясь. — Спасибо за чай, Дарья Кузьминична. Пойду, пока не стемнело.

Домой она шла не той дорогой, что обычно, — крюком, через выгон, лишь бы не встретить его сегодня у знакомого поворота. Но избежать встречи не удалось: он ждал её у калитки, как ждал уже не раз, с той же спокойной уверенностью в глазах, которая теперь показалась ей не столько притягательной, сколько тревожной.

— Вера Николаевна, вы будто чем-то расстроены.

— Устала, — сказала она, не глядя на него. — Простите, Николай Артемьевич, мне нужно готовить ужин.

— Постойте, — он взял её за руку, легко, но настойчиво, и она не сразу нашла в себе силы отнять её. — Что бы вам ни наговорили — я прошу вас не верить всякому слову раньше, чем услышите его от меня самого.

Она подняла на него взгляд, и на секунду ей показалось, что за этой спокойной, уверенной маской мелькнуло что-то похожее на настоящую растерянность.

— А что мне следует услышать, Николай Артемьевич? — спросила она тихо.

Он не ответил. И это молчание сказало ей больше, чем сказали бы любые слова Дарьи Кузьминичны.

Вера высвободила руку и пошла к дому, не оглядываясь, хотя весь путь до крыльца ей казалось, что земля качается под ногами, как палуба корабля в шторм.

Той же ночью она написала в дневнике всего несколько строк, куда более короткие, чем обычно, будто ей не хватало духу написать больше:

«28 апреля. Кажется, я всё-таки узнала, чего боялась. Хуже другое — что даже теперь, зная, я не могу заставить себя не думать о нём с прежней теплотой. Что за глупое, безрассудное сердце мне досталось".