Два вектора русской истории

По большому счёту, история России, на протяжении столетий, представляет  собой борьбу  двух начал -  трансформационного и реставрационного - внутри российского цивилизационного супер-аттрактора.
Реставрационное начало - это попытка восстановить некий «правильный» порядок, который разрушили свои действиями предшествующие правители. Кризис приводит к поискам истоков, позволяющих обществу  нравственно очиститься и восстановить свои силы. Отсюда хорошо знакомые  образы «царя - батюшки», законного государя,  истинного наследника; призывы очиститься от наносного,  вернуться к истокам. 
Трансформационное начало, напротив, видит в старом порядке первопричину кризиса;  оно стремится вывести общество за пределы  существующего цивилизационного  супер- аттрактора. Кризис  порождает отрицание старого, а также осознание необходимости кардинально изменить структуру системы, чтобы она вновь стала эффективной. Всё чаще звучат такие слова, как реформа, модернизация,  новый тип государства и общества, новая символика.
Каждое из этих начал можно представить в виде определённого исторического вектора. Время от времени, один из двух векторов становится доминирующим. Можно увидеть целую последовательность  столкновений этих двух векторов.
Так, в период Русской смуты (1606 г.) Лжедмитрий I представляет собой трансформационное направление русской истории, соединённое с претензией на реставрационную легитимность.  Лжедмитрий, словно бы пытается заявить окружающим: « я - настоящий царь,  но порядок должен быть иным».  Против Лжедмитрия формируется мощная реставрационная реакция, стремящаяся вернуть  на престол истинного царя , восстановить во всём блеске и величии православную  московскую старину.  Несмотря на гибель первого самозванца, Смута продолжает полыхать ещё несколько лет. Заканчивается она в 1613 г. победой реставрационного начала.
Наиболее глубоких успехов трансформационное движение достигло при Петре I. Но не будем забывать, что реформы были начаты ещё при отце Петра  московском государе Алексее Михайловиче. Пётр не пытался  просто восстановить некую утраченную норму,  существовавшую при его предшественниках.  Он , в принципе, пытался сделать Россию другой.  Но, при этом, он не уничтожил  российский цивилизационный  супер-аттрактор,  а предпринял попытку его перестроить. Преобразования Петра, так или иначе, затронули все сферы русской жизни: государственные институты, армию, экономику, культуру,  положение церкви, символы. Однако, никакой другой цивилизации ,помимо той, что уже существовала, самодержцем создано не было. Он изменил способ функционирования системы ,но не уничтожил её глубинный архетипический каркас.
В этом смысле очень показателен период истории страны, наступивший после смерти великого реформатора. Вскоре начинается довольно продолжительная эпоха дворцовых переворотов.  Высшая власть неоднократно переходит из рук в руки. При дворе появляются всесильные иностранцы,  которые теснят прирождённую русскую знать. Но, при этом, происходит не переход православно-самодержавной России к какой-то другой цивилизационной системе, а, напротив, всякий раз торжествует реставрационная реакция.
Политическая нестабильность заставляет правящие элиты искать спасения  в возвращении к основательно позабытым русским традициям. Особенно, в этом отношении, показательно правление Елизаветы Петровны,  дочери Петра Великого.  Оно наступает под торжествующие возгласы русских патриотов, мечтающих о возрождении духа петровских преобразований,  и заканчивается воцарением молодого человека, мнящего себя поклонником прусского короля Фридриха II.
На смену Петру III, правление которого было крайне непродолжительным, приходит Eкатерина II. Иностранное происхождение новой русской самодержицы вовсе не разрушает  русский цивилизационный  супер -аттрактор, но даже, в какой-то степени, укрепляет его.
Жестокий гнёт помещиков, окончательное превращение крепостных в бессловесный скот, всё это меркнет на страницах учебников истории по сравнению с блестящими победами фаворитов императрицы на полях сражений. Отдадим должное вчерашней немецкой принцессе: она приложила немало усилий для того, чтобы стать российской императрицей. Екатерина, в буквальном смысле этого слова, встроилась в структуру русского цивилизационного супер- аттрактора, стала своей среди русской знати.  Это подтверждает ещё одну нашу гипотезу:  цивилизационный супер-аттрактор сильнее конкретного правителя. Правитель России может быть немцем, грузином, татарином, революционером или реформатором, но, если он желает устойчиво управлять страной, не опасаясь быть свергнутым,  ему придётся каким-то образом встроиться в уже существующее поле легитимности. Поэтому, даже Пётр I , при всей радикальности и даже жестокости  своих реформ, не стал «антирусским» правителем в цивилизационном смысле.
Между  трансформацией политической или социальной системы и сменой цивилизационного аттрактора  есть существенная  разница. Трансформация может быть огромной, вплоть до изменения армии, экономики, административной системы, культуры и символики, но всё равно оставаться внутренним движением системы, её системным колебанием.  А вот для выхода из цивилизационного супер-аттрактора недостаточно поменять институты. Должна измениться сама система представлений о том, что такое «правильная» Россия.
И тогда становится понятно, почему после Петра была такая сильная реставрационная реакция: петровская трансформация не уничтожила архетипическую основу , на которую эта реакция могла опереться.
Данная черта ещё сильнее отличает Петра от  тех же большевиков. Условно говоря, Пётр перестраивал  старый дом, тогда как большевики заявляли, что хотят снести до основания всё старое здание и построить вместо него новое. Но даже столь радикальный советский эксперимент,  как мы заметили ранее,  в конечном счёте оказался не столь простым выходом из русского цивилизационного пространства, как провозглашали идеологи большевиков.
То же самое можно сказать и о советском периоде, правда, с большой оговоркой. В 1917 г. большевики тоже пытались выйти из старой цивилизационной конфигурации ,но, в итоге, СССР оказался новой исторической формой старого русско- российского цивилизационного пространства. Никакого окончательного исчезновения этого супер-аттрактора в советское время не произошло.
Получается исторический парадокс, объясняющий многое из того, что касается нашего прошлого:  революция может  как стремиться уничтожить  старый супер-аттрактор ,так и, одновременно, сохранить его.  Приходится снова повторить то, что было сказано уже не раз: изменение коллективного бессознательного невозможно произвести одним политическим актом.
Таким образом, политические режимы, пришедшие на смену друг другу в течение всего лишь одного XX –го столетия: самодержавие, советский строй, постсоветский авторитаризм  напоминают элементы одной большой матрёшки. Указанные политические режимы есть ничто иное , как исторические оболочки одного более глубокого аттрактора.
С учётом сказанного, нам предстоит нащупать границу,  за которой очередная историческая трансформация перестанет быть трансформацией внутри российского цивилизационного супер-аттрактора, и действительно станет выходом из него. Очевидно, что проверить это можно только по состоянию текущего архетипического уровня. 
Если после очередного перелома сохраняются базовые архетипические структуры,  то это новая оболочка той же старой матрёшки. Если меняется сама система базовых архетипов, тогда впервые можно будет  говорить о смене цивилизационного супер-аттрактора.
Мы далеки от той мысли, чтобы утверждать, что трансформация-это хорошо, а реставрация -плохо. Оба вектора исторического развития, по своему необходимы, но в меру. Чистая реставрация  приводит к тому, что система пытается вернуть то состояние, которое уже невозможно воспроизвести.  Чистая трансформация может разрушить слишком много связей с исторической системой, и потерять легитимность. Поэтому устойчивое развитие системы может выглядеть как колебание маятника между двумя сторонами – реставрацией и трансформацией.  Здесь каждый цикл создаёт напряжение для другого.  На основании этого соображения возникает интересная гипотеза:  российская история может представлять собой  не линейное движение от прошлого к будущему, а колебательную систему, в которой реставрационное и трансформационное начала периодически перехватывают  управление друг у друга.
Этот вывод прямо соединяется с нашей математической метафорой колебаний системы вокруг цивилизационного аттрактора.  Экстремальный режим возникает тогда, когда одно из начал полностью пытается подавить другое. Тогда система может войти в каскад и обрушиться.
Теперь самый интересный вопрос состоит в том, что произойдёт,  если  трансформационный вектор достигнет такой амплитуды, при которой реставрационный механизм уже не сможет вернуть систему к прежнему супер –аттрактору?  Очевидно, тогда возникнет  историческое явление, которое мы называем  разрушением  цивилизационного супер-аттрактора.