Слово о полку Игореве опыт медленного чтения. Ч. 6

"Слово о полку Игореве": опыт медленного чтения. Ч. 6




Часть 3. Полёт орла. Вопросы поэтики.

Так Игорева песнь изображает нам,
Что душу подавал Гомер твоим стихам;
В них слышны, кажется мне, песни соловьины,
Отважный львиный ход, парения орлины.

Михаил Херасков

1. Кенинги и метафоры

И вот, более-менее разобравшись с мифологической картиной в «Слове о полку Игореве, мы приступаем к третьей части нашего расследования, части, посвящённой особенностям его поэтики. В значительной части она будет связана со второй, потому что, как мы увидим в дальнейшем, мифологические, языческие образы в поэме используются не потому, что её автор — язычник, а потому что языческая мифология используется для создания образной, метафорической системы «Слова…». Это довольно типичная история для того времени. Например, чуть позже Игорева похода, в начале 13 века в Исландии жил и творил знаменитый Снорри Стурлусон, скальд и политик, создатель «Младшей Эдды», одного из главных источников наши знаний по скандинавской мифологии. Так вот, «Младшая Эдда» была написана Стурлусоном не ради мифологии самой по себе, а как своего рода учебник скальдического искусства, как ключ к расшифровке кенингов — своеобразных изощрённых метафор, отличительного признака скальдической поэзии.
Я не случайно заговорил о скальдической поэзии и кенингах, потому что некоторые метафоры «Слова о полку Игореве» имеют среди них явные параллели. Вот, например, знаменитый отрывок про Бояна.

Боян же, братие,
не ; соколовь на стадо лебедей пущаше,
н своя вещиа пръсты на живая струны въскладаше;
они же сами Князем славу рокотаху.

Эта метафора — пальцы скальда как охотничьи птицы — встречается в скальдической поэзии. Так, например, в знаменитом «Выкупе головы» скальда Эгиля Скаллагримссона мы встречаем: «со струн летели // ястребы к цели».
Скальды пели для воинов, для конунгов и их дружин. В их поэзии речь шла о битвах, о походах, об оружии и ранах. Битву могли сравнить с пиром («пир копий»), такую же метафору мы встречаем и в «Слове…».

Ту кроваваго вина недоста;
ту пир докончаша храбрии Русичи:
сваты попоиша,
а сами полегоша
за землю Рускую.

В плещущей лебедиными крыльями деве-обиде можно увидеть близкую родственницу валькирий, прекрасных дев, дочерей Одина, которые иногда принимали облик лебедей. Знаменитое обозначение ветров как «стрибожьих внуков» находит прямую параллель в кенинге «сын Форньота», которым также обозначали ветер. Форньот —тоже древний великан, прародитель всех остальных великанов, Стрибог — по одной из версий — переводится как «старый бог», прародитель остальных богов.
Конечно, сходство присутствует лишь до определённой степени. Так, у скальдов мы не найдём ярких «земледельческих» метафор, как, например, сравнение битвы при Немиге с обмолотом зерна или сравнение сражения самого князя Игоря с засеванием поля. В свою очередь, в нашем «Слове…» нет метафор «морских», столь естественных для викингов.
Правда, надо сказать, в «Слове…» можно найти их аналоги. Так, у скальдов встречаются такие кенинги, как «земля Ран» и «дорога Ран». Они символизируют море, поскольку Ран — морская великанша. Она владела волшебной сетью, которой утаскивала на дно корабли и моряков. У древних русичей не было моря, но у них под боком была опасная половецкая степь, которую русские певцы называли «земля Трояна», и дорога через неё, известная как «тропа Трояна». Разница есть, но логика общая: чужое и опасное пространство. Символом обоих пространств, к слову, являлись лебеди.
Конечно, мы не можем прямо причислить «Слово о полку Игореве» к скальдической поэзии. Другая страна, другой менталитет. Другая поэтика. Ритмика другая! Поэзия скальдов ритмически более сжата, упруга, переполнена головоломными кенингами, которые и не разгадаешь, если не обладаешь определенными знаниям.
Поэтика «Слова…» более прозрачна и напевна. Определённое родство «Слова…» со скандинавской традицией может быть вызвано тем, что предки русских князей были выходцами из Скандинавии, да и позднее культурные контакты поддерживались. Тем не менее, развивались эти традиции автономно, и если «Слово о полку Игореве» являлось частью какой-то литературной традиции, то это была совсем иная традиция. Какая? Разберем дальше.

2. В споре с Бояном

Эта традиция олицетворяется в «Слове…» именем Бояна. Это к нему обращается автор «Слова…» в начале поэмы и долго рассуждает о творческой манере предшественника. Более того, автор «Слова…» то и дело примеряет на себя манеру Бояна, воспевая поход так, как это делал бы он.

Комони ржуть за Сулою; звенить слава в Кыеве;
трубы трубять в Новеграде; стоять стязи в Путивле…

Судя по приведённым цитатам, Боян любил приём параллелизма: «Комони ржут — звенит слава», «трубы трубят — стоят стязи». Как раз в подобных фрагментах автор «Слова…» ближе всего подходит к поэтике скальдов, которые тоже ценили такие сжатые строчки с перечислением действий. И таких фрагментов в «Слове…» немало…
Это сжатые, лапидарные строчки, словно выкрики, играют в поэме свою роль. Они предельно ускоряют ритм произведения. Одновременно с ускорением ритма словно бы сжимается пространство. Автор «Слова…», словно орёл, проносится из конца в конец русской земли: Сула — Киев — Ногород — Путивль.
Приведём ещё несколько примером таких параллелизмов. Вот про поход Игоря…

Не буря соколы занесе чрез поля широкая;
галици стады бежать к Дону великому.

Вот про захваченное Игорем оружие...

Чрьлен стяг, бела хорюговь,
чрьлена чолка, сребрено стружие…

Вот про саму битву…

Дети бесови кликом поля прегородиша,
а храбрии Русици преградиша чрълеными щиты…

Про «Буй-Тур» Всеволода…

Камо Тур поскочяше, своим златым шеломом посвечивая,
тамо лежат поганыя головы Половецкыя…

Вот про князей и «поганых»…

Князи сами на себе крамолу коваху;
а погании сами победами нарищуще на Рускую землю…

Вернувшись к «векам Трояна», обнаружим, что это тоже параллелизм.

Были сечи Трояни, минула лета Ярославля;
были плъци Олговы, Ольга Святьславличя.

И, как в продолжение этого отрывка, чуть дальше мы читаем: «То было в ты рати, и в ты плъкы; а сице и рати не слышано…».
А вот мой любимый, никем вроде бы не увиденный параллелизм.

копиа поют на Дунаи —
Ярославнын глас слышит

В финале «Слова…» мы снова увидим неочевидную, но важную связь Дуная и Киева. Помните? Это как раз в том месте, где на плачь Ярославны получен ответ, и всё вокруг радуется возвращению князя.

Солнце светится на небесе, Игорь Князь в Руской земли.
Девици поют на Дунаи. Вьются голоси чрез море до Киева.

Можно найти и ещё примеры. Но этих достаточно. Важно и то, что «Слово…» не состоит из одних параллелизмов. Отталкиваясь от них, автор «Слова…» словно обретает лёгкое дыхание, широкий полёт и уже оказывается не связанным жесткими ритмами параллелизмов. Смена ритмического рисунка в «Слове…», помимо прочего, создаёт ту неповторимую красоту, за которую мы так любим поэму.

3. Великолепная цитата

Помимо подражания манере Бояна, автор «Слова…» прибегает и к прямым цитатам из него. Прямых цитат две. Первая из них обращена к Всеславу Полоцкому, где Боян грозит Всеславу Божьим судом — то ли за захват власти в Киеве, то ли за призвание половцев, то ли за всё вместе. Произнести эти слова Боян мог только в 1068 году, в период недолгого киевского княжения Всеслава. И вторая, размещённая в самом конце «Слова…».

Рек Боян и ходы на Святъславля
пестворца стараго времени Ярославля
Ольгова Коганя хоти:
тяжко ти головы, кроме плечю;
зло ти телу, кроме головы:
Руской земли без Игоря.

Не запутались в числе имен? Не удивительно! Это место — темнейшее из тёмных, чуть ли самое сложное для толкования в «Слове…». Число версий, посвящённых ему — зашкаливает все мыслимые пределы!
Как только этот фрагмент не трактовали! Из фразы «ходы на» вывели древнерусского певца Ходыну, который — то ли один, то ли на пару с Бояном — и спел «припевку» про голову и тело.
С адресатом тоже непонятно. То ли эта фраза была обращена к самому князю Олегу, то ли — и это очень популярная версия! — к его жене (так переводят слово «хоти»). Откуда взялся певец Ходына и при чём тут жена Олега Святославовича, правда, никто толком не объясняет.
Начнём по порядку. Зададимся простым вопросом — о каком Игоре в данном отрывке идёт речь? «Наш» князь Игорь попал в плен в 1185 году. Боян — творил при жизни его деда, и во времена Игоря — сколько бы не прожил Боян — его уже не могло быть в живых. Так что версию, будто бы Боян обращался к «нашему» Игорю мы вынуждены отбросить. Сойдясь на том, что уже не Боян, а наследующий ему автор «Слова…» просто применил к «нашему» Игорю слова из гораздо более древнего текста, сказанные о другом Игоре. О каком?
Дело в том, что Игорей среди русских князей за всю историю было не так много. Точнее, к тому моменту их было всего два. Не самое популярное, мягко говоря, имя!
Это мог быть также новгород-северский князь Игорь II, сын Олега «Гориславича» и дядя «нашего» Игоря, человек с трагической судьбой, боровшийся за Киевское княжение в 1146 году и убитый восставшими киевлянами в 1147 году. Но опять же — Бояну к тому времени должно быть около ста лет, вряд ли он был жив и вряд ли цитата относилась к этому Игорю.
Кроме того, речь ведь идёт о «русской земле». При всем уважении и к Игорю II Ольговичу, и к Игорю III Святославовичу, пленение новгород-северского князя — навряд ли трагедия для всей русской земли. И у нас остаётся только один кандидат — легендарный Игорь Первый, известный в русских летописях как Игорь Старый. Тот самый, убитый древлянами.
Вот он владел русской землей безраздельно, и его гибель — это была для русской земле трагедия. Про него вполне мог петь как Боян, так и предшественники Бояна, и цитату из этой песни автор «Слова…» мог применить к «нашему» Игорю. Сопоставить удельного князя с легендарным предком, владыкой русской земли — это была такая лёгкая лесть.
Определившись с Игорем, мы получаем возможность объяснить весь перечень имен. Но сначала приведу и свою версию расшифровки всего фрагмента. Дело в том, что загадочное «и ходы», скорее всего — «из оды», дело в неправильной расстановке пробелов и не верном прочтении одной буквы. Дальше — несколько ответов на несколько вопросов.
На кого «ода»? «На Святъславля», то бишь, на Святослава Хороброго, сына Игоря Старого. В оде на такой сюжет вполне уместно было бы привести и историю отца Святослава — князя Игоря Старого. 
Чья ода? «Пестворца стараго времени Ярославля». То есть, она даже не Бояна — он лишь исполнял «оду» какого-то своего безымянного предшественника времен «старого Ярослава» — Ярослава Мудрого.
Какая ода? «Ольгова коганя хоти» — «любимая коганом (князем) Олегом», здесь имеется в виду Олег «Гориславович». Имя Святослав было очень ценимо в роду ольговичей, так звали и отца Олега, одного из членов триумвирата ярославичей, и одного из его сыновей. Не удивительно, что и песни про первого Святослава — Святослава Хороброго, великого полководца, любили послушать при дворе князя Олега. А исполнял её Боян.
Проговорим ещё раз. При возвращении князя Игоря из плена автор «Слова…» приводит подходящую к случаю цитату Бояна про Игоря Старого из очень древней песни, посвященной Святославу Хороброму.
Между прочим, у нас образовалось уже три наследующих друг-другу певца: автор оды на Святослава Хороброго времен Ярослава Мудрого — вещий Боян — автор «Слова…». Есть и четвёртый — певец городецкого князя Изяслава Васильковича, погибшего в сражении потомка Всеслава Полоцкого. В «Слове…» цитируются слова этого, оставшегося безымянным певца: «дружину твою, Княже, птиць крилы приоде, а звери кровь полизаша». Это приводит нас к необходимости поговорить о фигуре княжеского певца и явлении дружинной поэзии.

4. Дружинная поэзия

В многочисленных обсуждениях возможного автора «Слова…» — отдельного вопроса, которого мы даже пока и не касались — часто упоминались фигуры монахов, лиц духовного звания, что естественно, так как это было самое образованное, самое «книжное» сословие Древней Руси. С другой стороны, следовали и естественные возражения. Апология княжеской славы, многочисленная военная лексика, отсутствие явных цитат из Священного писания, имена языческих богов — всё это немыслимо для духовной литературы. И это означает, что «Слово…» — продукт альтернативной литературной традиции. И эта традиция называется — дружинная поэзия.
О ней мало известно. Она носила устный характер и до нас практически не дошла, «Слово…», пожалуй — это единственное исключение. Дальней её наследницей стали былины, но былины — это несколько веков спустя и другой социальный слой. Возможные цитаты из дружинной поэзии учёные усматривают в некоторых летописных отрывках — особенно отличается в этом плане Киевская и Галицко-Волынская летописи. Сравните, речь идёт о совместном походе половецкого хана Боняка и русского князя Давыда на угров. «И устрете и Боняк, и воротися Давыд, и поидоста на Угры. Идущему же има, сташа ночлегу, и яко бысть полунощи, и встав Боняк отъеха от вой и поча выти полчьскы, и волк отвыся ему, и начаша волци выти мнози; Боняк же приехав поведа Давыдови, яко победа ны есть на Угры заутра», и далее — «Боняк же разделися на 3 полкы, и сбиша Угры, аки в мячь, яко се сокол сбивает галице». Похоже, не правда ли?
О языческих чертах в «Слове…», о чертах, связывающих его с дружинной поэзией мы поговорили уже достаточно. Стоит сказать и о том, что это произведение нельзя отделять и от христианской литературы.

Прысну море полунощи;
идут сморци мьглами;
Игореви Князю Бог путь кажет
из земли Половецкой
на землю Рускую,
к отню злату столу.

Сравним… «Господь же шёл пред ними днём в столпе облачном, показывая им путь, а ночью в столпе огненном, светя им, дабы идти им и днём и ночью» (Исход, 13:21). Книга Исхода, Ветхий Завет. Рассказ о том, как пророк Моисей вывел евреев из египетского плена. Профессор Александр Ужанков находит в «Слове…» массу цитат из книги пророка Иеремии. Не убеждён, но допускаю.
И вообще… Сама образность «Слова…» с её мутными реками и погасшим солнцем имеет свои параллели в том же Апокалипсисе. Само смешение языческих образов и образов библейских — уникально. Но это уникальность не произведения, а жанра дружинной поэзии. Которая создавалась авторами-дружинниками, бывшими христианами, но помнящие старую веру.
Итак, «Слово…» — чудом дошедший до нас образец дружинной поэзии. Ориентирующийся на её многолетнюю к тому моменту традицию. И его автор — человек, близкий к князьям и княжеской дружине. И это вплотную подводит нас к самому больному вопросу российского слововедения — вопросу авторства.

5. Автора! Автора!

Вопрос авторства, действительно — самый больной вопрос изучения «Слова…».
Кто им был? Боярин Пётр Бориславич, как считал академик Борис Рыбаков? Игумен Выдубицкого монастыря Моисей, он же — боярин Беловод Просович, как считает профессор Ужанков? Сам князь Игорь — как считали исследователь Николай Шарлемань и писатель Владимир Чивилихин?
Кого только не предлагали на роль автора самые разные исследователи — как профессионалы, так и любители. В числе предложенных кандидатур, были монахи и бояре, князья и дружинники. Пожалуй, в числе кандидатов в авторы побывали все более или менее известные люди древней Руси конца 12 века. Проблема в том, что имя нашего автора могло и не сохраниться в источниках. 12 век — как-никак.
Даниил Андреев в «Розе мира» писал, что автором «Слова…» являлся дружинник по имени Сергий. Мы не можем подтвердить это источниками — а источники самого Даниила Андреева носили мистический характер. Более того — мы не знаем ни одного Сергия, жившего на Руси в 12 веке. Но и достоверно сказать, что это было не так — тоже не можем.
Впрочем, дело не в имени. Даже если имя и сохранилось — само по себе это нам мало что даёт. Есть другой путь. Посредством анализа текста самой поэмы попытаться представить черты её автора.
Тут есть сложность. «Слово…» — это воплощённое многоголосие. Мы читаем описание похода «старыми словесами» — в манере Бояна. Мы — слышим взволнованную речь князя Святослава и мудрые суждения его бояр. Слышим разудалую песню курских воинов. Слышим плач княгини Ефросиньи Ярославны. За всем этим многоголосием голос певца — почти не слышен. К счастью, только почти.
Многочисленными исследователями в попытках разглядеть лицо автора были сделаны определённые выводы, с которыми невозможно не согласиться. Многие отмечали, как хорошо автор «Слова…» разбирается в хитросплетениях княжеских родов, как лихо применяет он военные и охотничьи термины, с какой мрачной красотой описаны сражения и военные походы. Опять же, вспомним имена языческих богов — возможно, они упоминались лишь как культурные символы, но ведь упоминались!
В общем, вряд ли автором слова был священнослужитель или монах. Больше похоже на то, что это был профессиональный воин, аристократ — князь, боярин или дружинник. Да и само отнесение «Слова…» к традиции дружинной поэзии отвечает нам на вопрос о её авторе.
Принадлежность автора к определённой корпорации косвенно подтверждается и в самом «Слове…». В частности, обращением «братие», которое постоянно употребляется в «Слове…» начиная с самой первой фразы. «Не лепо ли ны бяшет, братие…». Для каких братьев он пел? Некоторые исследователи говорят, что речь идёт о князьях, что вроде бы подтверждается обращением князя Игоря «братие и дружино», где под «братиями» явно понимаются братья-князья.
Но мне кажется, вряд ли автором был сам князь. Как мы видим, на Руси существовали специальные певцы при князьях. К этой корпорации, скорее всего, относился и автор «Слова…». Вероятнее всего — дружинник. И его «братия» — это дружинники. Судя по подробностям, приведённым в тексте, он принимал участие в битве.
Причем, я думаю, что это был кто-то из воинов Всеволода. Последнее объясняет повышенное внимание, которое автор «Слова…» уделил именно этому князю. В «Слове…» приведены и слова Всеволода, обращённые к Игорю перед началом похода, и песня курской дружины, и красочное описание самого «буй тур» Всеволода.
Опять же, исследователи давно заметили, что в «Слове…» присутствует масса брянских диалектизмов — «смага», «чаица», «босый». Князем брянским и курским был Всеволод Святославич.
То есть взгляд рассказчика в «Слове…» — это взгляд оттуда, из Всеволодова полка. Кто это мог быть? Согласно Ипатьевской летописи, с поля битвы «наших русских мужей пятнадцать убежало», остальные погибли.
Итак, в фигуре автора мы можем различить брянского или курского дружинника, возможно, боярина. Профессионального воина и профессионального певца. 
Попробуем обрисовать его черты. Он не молод. Он помнит песни Бояна, скончавшегося примерно в конце 11 века. Даже если он не слышал их лично от Бояна, они звучали вокруг, были на слуху. Для молодого дружинника это «старые словесы», для него — дорогие воспоминания. Он спасся в сражении при Каяле, и прибыл к Святославу Киевскому, который в тот момент находился в Чернигове, чтобы доложить о случившемся.
Соответственно, наш герой был не только участником битвы, но и свидетелем реакции Святослава на известие о поражении. Поскольку вряд ли он покинул Святослава и в дальнейшем, он мог быть и свидетелем «золотого слова» Святослава, произнесённого чуть позже, в Переславле, после отражения от встречного нападения половцев на Русь. Таким образом, он был свидетелем и непосредственным участником большей части описанных в «Слове...» событий. Вскоре после возвращения Игоря он записывает «Слово…». Скорее всего, с его слов записана и летописная повесть о походе Игоря монахом-летописцем в Выдубицком монастыре под Киевом. Обе записи сделаны вскоре после событий 1185-1187 годов по горячим следам. Более ничего об этом человеке нам не известно.