Ироничный детектив Горький миндаль вСестрорецке

Предисловие

Советский детектив эпохи застоя — жанр строгий, как выговор по партийной линии. В журналах «Юность» или «Подвиг» образца 1978 года всё было предсказуемо. Если совершалось преступление, то раскрывал его подтянутый инспектор с комсомольским значком и безупречной анкетой. Преступником непрерывно оказывался либо заезжий тунеядец, либо недобитый шпион.
Но что делать, если убийство происходит на застеклённой веранде роскошной дачи в Сестрорецке? Вокруг — вековые сосны, дефицитный чешский хрусталь, номенклатурный балык и верхушка ленинградской богемы. Жертва — непризнанный поэт, а главные подозреваемые — лауреат Государственной премии, его молодая жена с причёской «баббета» и суровый партийный цензор. Здесь обычный милицейский протокол пасует перед телефонным правом и громкими именами.
На этот случай у Сестрорецка есть свое тайное оружие — Анатолий Борисович Палкин. Бывший следователь прокуратуры, отправленный на пенсию за патологическую честность. Внешне он похож на унылую серую цаплю в выцветшей панаме и сандалиях на толстый носок. В кармане его плаща лежат три шариковые ручки, две из которых давно засохли. Зато его проницательный ум и сорокалетний стаж способны моментально распутать любой клубок из дачных интриг, чужих стихов и семейных тайн.
Эта история — ироническая хроника одного вечернего расследования. Это детектив, в котором дутое писательское величие рушится из-за одного пустяка, а главными уликами против убийцы становятся фиолетовые чернила, кустарный яд и полное пренебрежение правилами личной гигиены.
Добро пожаловать в июль 1978 года. Курортный сезон в Сестрорецке объявляется открытым.

Глава 1 Лауреатский паникёр и оса под стеклом

Июльский зной 1978 года плавил асфальт Сестрорецка с усердием первоклассника, дорвавшегося до пластилина. Воздух курортного городка под Ленинградом, густо замешанный на запахах сосновой смолы, жареного шашлыка и дорогого партийного парфюма, казался осязаемым. В воздухе висело предвкушение чего-то монументального.
На ведомственной даче писателя-лауреата Евтихия Сигизмундовича Корнеплодова гремел банкет. Поводом служило получение Государственной премии за роман «Оса на розе» — кирпич в четыреста страниц, призванный доказать, что советский человек духовно выше любого западного шпиона.
Анатолий Борисович Палкин сидел на соседском, гораздо более скромном участке, под раскидистым кустом чёрной смородины. Бывшему следователю прокуратуры исполнилось шестьдесят два года, и внешне он удивительным образом напоминал серую цаплю, решившую провести отпуск в человеческом обличье. Он был высоким, сутулым и обладал тем самым проницательным, слегка утомлённым взглядом, который бывает только у людей, повидавших в жизни всё: от хитроумных кассовых растрат до дефицитной колбасы по два двадцать. На Палкине красовалась выцветшая панама, синий сандаловый плащ эпохи ранней оттепели и сандалии, надетые на толстый шерстяной носок. Из кармана плаща неизменно торчал блокнот за сорок четыре копейки и три шариковые ручки, две из которых давно высохли, но хранились «на всякий пожарный».
В данный момент Анатолий Борисович пытался реанимировать старый транзисторный приёмник «ВЭФ». Приёмник хрипел, как заядлый курильщик со стажем, и наотрез отказывался ловить что-либо, кроме глушилок.
Вдруг со стороны лауреатской дачи раздался звон бьющегося чешского хрусталя. Следом раздался визг такой ультразвуковой частоты, что с вековых сестрорецких сосен посыпались шишки. Через минуту у забора Палкина, с треском ломая кусты малины, вырос сам виновник торжества.
Евтихий Сигизмундович Корнеплодов представлял собой живой памятник советскому благополучию. Это был пятидесятивосьмилетний мужчина с величественным тройным подбородком и пышными усами, напоминающими щетку для чистки дорогой обуви. Одет он был в заграничный шёлковый халат, неосмотрительно наброшенный поверх кремовых брюк из спецраспределителя. Пахло от писателя импортным одеколоном «Консул» и вечным, глубоко запрятанным страхом номенклатурного разоблачения. В данный момент его усы растрепались, а подол халата намертво зацепился за колючку малинового куста.
— Анатолий Борисович! Родненький! Выручай! — запричитал лауреат, пытаясь протиснуться сквозь штакетник и одновременно спасти шёлк. — Там... на веранде... Юрочка. Поэт. Готов.
Палкин не спеша отложил отвёртку, снял панаму и тщательно вытер лысину носовым платком в крупную клетку.
— Что значит «готов», Евтихий Сигизмундович? Стихи к съезду дописал или просто перебрал казённого коньяка за ваш счёт?
— В том-то и ужас, что навсегда готов! Синий весь. И стакан рядом... коктейль из бледной поганки, не иначе! Зайди с калитки, Христа ради, только тихо!
Через три минуты Палкин уже стоял на просторной застеклённой веранде корнеплодовской дачи. У плетённого кресла на полу веранды, раскинув руки, лежал молодой поэт Юрий Лисицын. Лицо его выражало крайнее изумление, какое бывает у советского человека, впервые увидевшего в магазине двухкамерный холодильник «Розенлев».
В зажатом кулаке покойного поблёскивала серебряная брошь — крупная оса с брюшком из тёмного янтаря.
— Так, — Палкин присел на корточки, кряхтя старыми суставами. — Милицию, разумеется, не вызывали?
— Какая милиция, Толя?! — Корнеплодов судорожно схватился за область сердца, где под халатом прятался членский билет Союза писателей. — У меня в гостиной сидит замзав отделом культуры ЦК и референт из министерства! Если они узнают, что у меня на даче травят диссидентствующих элементов, мою «Осу на розе» снимут со второго тиража! Меня же в Союз писателей из-за этой осы еле пропихнули!
— Из-за этой? — Палкин указал кончиком ручки на брошь в руке мертвеца.
— Нет, из-за романа! — закричал писатель, но тут же испуганно прикрыл рот ладонью.
В дверях веранды появилась Калерия Андреевна Корнеплодова. Третья жена лауреата была на тридцать один год моложе супруга и несла свою красоту как транспарант на первомайской демонстрации. Тонкая, как камыш, с причёской «баббета» и стрелками на глазах, уходящими к самым вискам, она выглядела завсегдатаем закрытых показов Дома моделей. Калерия была одета в полупрозрачное платье из дефицитного индийского марлевого хлопка и три слоя тяжёлых янтарных бус. Она манерно держала бокал с шампанским, отставив мизинец, и непрерывно курила сигареты «Космос» через длинный мундштук. На её левом плече отчётливо виднелся более светлый след на ткани — как раз там, где обычно прикалывают тяжёлые броши.
— Ой, — сказала Калерия, равнодушно разглядывая труп сквозь сизый дым. — Юрочка всё-таки допился. Я всегда говорила, что его стихи — чистый яд. Оказывается, не только стихи.
— Калерия Андреевна, — Палкин поднялся, поправляя синий плащ. — Ваша вещица? — Он кивнул на серебряную осу.
— Моя, — легко согласилась она. — Вчера потеряла. Наверное, Юрочка нашёл и хотел вернуть. Он был такой чуткий мальчик. Из хорошей семьи, папа в Торгсине работал, мандарины домой коробками носил.
— И часто этот чуткий мальчик лазил по вашим комодам в поисках потерянных украшений? — прищурился Палкин.
— Анатолий Борисович, вы намекаете на адюльтер?! — взвился Корнеплодов, усы которого сердито встали дыбом. — В моём доме?! Да я... да мы с Калечкой — образцовая советская семья! Нам путёвку в Болгарию дают в августе! Варна, Золотые пески! Какой адюльтер перед загранпоездкой?!
Палкин подошёл к столу, взял пустой бокал, лежащий возле руки Лисицына, и осторожно понюхал его.
— Коньяк «Камю». Экспортный. И лёгкий аромат горького миндаля. Евтихий Сигизмундович, у вас в романе главврач санатория травит буржуазного шпиона именно цианистым калием. Какое совпадение, а? Литературный реализм в действии.
— Это не я! — прошептал писатель, бледнея до цвета кабачковой икры первого сорта. — Я вообще химию в школе прогуливал! Мне эту тринадцатую главу Юрка сам и написал... За тридцать рублей и демисезонное пальто с моего плеча!
На веранде повисла звенящая тишина. Слышно было только, как за стеклом настойчиво жужжит настоящая, живая оса, застрявшая между пыльными рамами.


Глава 2 Яд и чернильные пятна


Пока на веранде разворачивалась драма шекспировского масштаба с советским колоритом, из главного зала дачи продолжал доноситься беззаботный гул голосов. Там звенели фужеры, кто-то звучно цитировал передовицу «Правды», а из чехословацкой магнитолы «Тесла» доносился томный голос Аллы Пугачевой, обещавший, что «арлекино нужно быть смешным для всех». Однако для обитателей веранды цирк уже закончился, и на арену вышли хищники.
Палкин аккуратно завернул бокал из-под «Камю» в чистый носовой платок. Литературное признание Корнеплодова трещало по швам быстрее, чем дешёвый ситец. Раз Юрочка Лисицын был не просто гостем, а соавтором премированного романа, мотивов для его устранения у хозяина дома набралось на хороший сталинский срок.
В этот момент дверь веранды снова скрипнула, и на пороге появился Глеб Аристархович Томилин — главный редактор толстого ленинградского журнала «Северные зори».
Томилин был мужчиной неопределённого возраста, из тех, кто рождается сразу пятидесятилетними, с готовой лысиной и портфелем из свиной кожи под мышкой. Его серая тройка, несмотря на жару, была застёгнута на все пуговицы, а на переносице прочно сидели очки в тяжёлой роговой оправе, за которыми прятались маленькие, водянистые глаза прирождённого цензора. Пальцы левой руки Томилина были навечно украшены фиолетовыми пятнами от чернил «Радуга» — следствие многолетней привычки лично вымарывать из чужих рукописей намеки на дефицит мяса и излишнюю тоску по родине.
— Евтихий, голубчик, тебя там ищут, — сухо произнёс Томилин, но взгляд его очков моментально зафиксировал лежащего на полу Лисицына. Редактор даже не вздрогнул. Он лишь слегка поправил галстук. — О. Поэзия у нас сегодня, я вижу, пала окончательно.
— Глеб Аристархович, — Палкин сделал шаг вперёд, перегораживая обзор. — Бывший следователь прокуратуры Палкин. Вы, кажется, хорошо знали покойного?
— Покойного? — Томилин брезгливо поджал губы. — Я знал гражданина Лисицына как назойливого автора, который пытался протащить в наш журнал упаднические стишки о дожде и одиночестве. В советском Сестрорецке, товарищ Палкин, дождь идёт строго по плану Главгидромета, а одиночества у нас быть не может — у нас коллективизм. Я эти его вирши завернул ещё в мае.


— И всё же вы приехали к нему на дачу? — вкрадчиво заметил Анатолий Борисович.
— Я приехал к выдающемуся советскому писателю Корнеплодову! — отчеканил редактор, хотя его чернильные пальцы нервно забарабанили по свиной коже портфеля. — А Лисицын... Я видел, как полчаса назад он спорил у чёрного входа с каким-то подозрительным типом в вельветовом пиджаке. Тот передавал ему бутылку. Спросите лучше у нашей торговой мафии.
Палкин обернулся к Корнеплодову:
— Вельветовый пиджак, Евтихий Сигизмундович? На вашей даче? Это кто же?
— Аркаша... — пролепетал лауреат, вытирая усы халатом. — Аркадий Токарев. Он нам... это... дефицитное снабжение организовывал. Шампанское, икру, балычок. Он в Ленинграде при «Гостином дворе» крутится. Он и этот «Камю» привёз!

Глава 3 Тайна карманов джинсов


Застекленная веранда окончательно превратилась в душный террариум, где каждый боялся сделать лишний вдох. Солнечный луч пробивался сквозь кроны сестрорецких сосен и падал на карман заграничных джинсов «Вранглер» покойного, заставляя заклёпки на джинсах зловеще поблёскивать.
Палкин, кряхтя и придерживая рукой полы своего синего плаща, снова опустился на корточки перед телом Юрия Лисицына.
— Анатолий Борисович, помилуйте! — Корнеплодов молитвенно сложил пухлые руки, отчего его усы испуганно задёргались. — Обыск без санкции? Без понятых? Вы же нарушаете основы социалистической законности! Что скажет товарищ из ЦК, если заглянет сюда за «Боржоми»?
— Товарищ из ЦК сейчас занят третьей порцией вашего номенклатурного балыка, Евтихий Сигизмундович, — не оборачиваясь, сухо отрезал Палкин. — А санкции у меня в голове. Сорок лет стажа — лучше статьи из Уголовно-процессуального кодекса.

Глеб Аристархович Томилин наблюдал за действиями бывшего следователя с холодным профессиональным интересом цензора, углядевшего в рукописи крамолу. Его чернильные пальцы ещё крепче вцепились в портфель из свиной кожи, а роговая оправа очков слегка съехала на кончик носа.
— Поаккуратнее там, товарищ бывший прокурорский работник, — процедил Томилин, брезгливо поджимая губы. — Нынешняя молодежь носит в карманах такую антисоветчину, от которой у честного человека может случиться инфаркт миокарда. Не оскверняйте лауреатский пол.
Калерия Андреевна, стоявшая чуть поодаль, томно зевнула. Она медленно перевела взгляд со своего мужа на редактора, и Палкин, даже не поднимая головы, спиной почувствовал, как между молодой хозяйкой дома и строгим цензором проскочила едва заметная, но осязаемая искра. Калечка сделала очередную затяжку, и пепел с её сигареты «Космос» бесшумно упал на лакированную туфлю Томилина. Редактор даже не шелохнулся.
Тем временем Палкин, аккуратно обернув пальцы чистым носовым платком, проник в правый карман фирменных джинсов. Жители Сестрорецка за такие штаны отдавали две месячные зарплаты, но Юрочке Лисицыну, судя по всему, они достались за сомнительные заслуги.
Из правого кармана на свет божий извлекли смятый трамвайный билет за три копейки, чехословацкий презерватив в золотистой фольге и огрызок карандаша «Конструктор» степени мягкости 2М.
— Бедно, — констатировал Палкин. — Для тайного соавтора главного бестселлера сезона — жидковато.
Он перевернул покойного на бок. Лисицын был лёгким, как исписанный лист бумаги. В заднем кармане джинсов обнаружился туго сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Палкин развернул его с величайшей осторожностью, словно это был подлинник рукописи Пушкина.
На листе фиолетовыми чернилами — точь-в-точь такими же, какими были испачканы пальцы редактора Томилина — было размашисто написано стихотворение. Палкин нацепил на нос свои старенькие очки в металлической оправе и прочитал вслух с лёгким выражением:

«Лауреат сидит в саду,
Жуёт партийную еду,
А оса на розе плачет —
Скоро, скоро всё заначат.
В Варну едет старый хрен,
Ждёт его великий плен...»
— Какая пошлость! Какое упадничество! — взвизгнул Корнеплодов, багровея до корней волос. — Это же пасквиль! Клевета на советскую действительность! Глеб Аристархович, ты видишь, кого я пригрел на своей писательской груди?!
Палкин не обратил на крики лауреата никакого внимания. Его взгляд был прикован к нижней части листа. Там, под текстом издевательских стихов, красовалась жирная, размашистая резолюция, сделанная теми же фиолетовыми чернилами: «В печать. Г.Т.».

Анатолий Борисович медленно поднялся, выпрямил свою спину и посмотрел на Томилина сквозь очки.
— Ну надо же, какой казус, Глеб Аристархович, — не спеша произнёс Палкин, поигрывая высохшей шариковой ручкой. — Вы полминуты назад утверждали, что завернули вирши гражданина Лисицына ещё в мае из-за излишней тоски и дождей. А тут, поглядите-ка, лично пускаете в печать откровенную антисоветчину, да ещё и с прямыми оскорблениями вашего лучшего друга Корнеплодова. И дата стоит свежая — вчерашняя. Объяснитесь?
Лицо Томилина из серого мгновенно превратилось в землистое. Его очки в роговой оправе окончательно съехали набок.
Пока редактор судорожно хватал ртом воздух, пытаясь подобрать идеологически верное оправдание для своей чернильной подписи, с улицы, со стороны чёрного входа, послышался приглушенный сдавленный мат и звон бьющихся бутылок. Похоже, дефицитное снабжение в лице фарцовщика Аркадия решило экстренно эвакуироваться с писательской дачи вместе с остатками импортного алкоголя.


Глава 4 Погоня за вельветом



Звук бьющегося экспортного стекла подействовал на Палкина лучше, чем крепкий грузинский чай. Оставив багрового лауреата и застывшего с открытым ртом редактора Томилина наедине с фиолетовой уликой, бывший следователь развил скорость, совершенно нетипичную для человека его комплекции и возраста. Сандалии на толстый носок глухо зашлепали по паркету веранды, а синий сандаловый плащ взметнулся за спиной, сделав Палкина похожим на разгневанного советского супергероя на пенсии.
Выскочив через кухонную дверь к заднему крыльцу, Анатолий Борисович застал финал драматической картины. Возле забора, густо заросшего крапивой и дикой малиной, на коленях ползал мужчина.
Аркадий Токарев — фарцовщик, снабженец и главный поставщик буржуазного шика в Сестрорецке — был мужчиной лет тридцати пяти. Несмотря на удушающую июльскую жару, на нём красовался ультрамодный импортный вельветовый пиджак цвета переспелой горчицы и брюки-клёш, подметавшие дачную грязь. Его прическа «под "Битлз"» растрепалась, а на лбу выступили крупные капли пота, смешавшиеся с импортной бриолиновой помадкой. В данный момент Аркадий судорожно пытался запихнуть в потёртый брезентовый чемодан три уцелевшие бутылки чешского пива «Пльзеньский Праздрой» и одну пожатую бутылку коньяка «Камю», панически оглядываясь на забор. У его ног живописно сияла лужа из дорогого алкоголя и осколков.
— Куда-то спешите, гражданин Токарев? — Палкин вырос над ним, как тень отца Гамлета в исполнении Иннокентия Смоктуновского. — На электричку до Ленинграда? Так до неё ещё сорок минут. Да и расписание в июле из-за дачников постоянно меняется.
Аркадий вздрогнул, выронил бутылку пива, которая, к счастью для него, мягко приземлилась в заросли лопухов, и попытался изобразить на лице непринуждённую улыбку человека, который просто вышел на природу подышать свежим сестрорецким воздухом.
— Ой, товарищ... то есть, гражданин! — запричитал фарцовщик, судорожно застёгивая чемодан. — Я ничего, я просто... Посуду вот проверяю на дефекты. Евтихий Сигизмундович просил пустую тару утилизировать, чтобы партийный престиж не порочить. А вы, собственно, из какого ведомства? У меня все чеки на комиссионные товары имеются! Почти все.
— Я из ведомства здравого смысла, Аркаша, — Палкин подошёл ближе, аккуратно наступив носком сандалии на ручку брезентового чемодана. — Расскажи-ка мне лучше, милейший, зачем ты полчаса назад передал покойному Юрочке Лисицыну бутылку экспортного «Камю»? Того самого, из которого он отхлебнул цианистого калия на лауреатской веранде?
Лицо Токарева моментально сравнялось по цвету с его горчичным пиджаком, только с лёгким зеленоватым отливом. Он попытался встать, но Палкин мягко, но уверенно надавил ему ладонью на плечо, заставив фарцовщика снова опуститься в крапиву.
— Какого калия?! Вы что, с ума сошли?! — зашептал Аркадий, испуганно косясь на окна дачи. — Какой цианид?! Я эту бутылку «Камю» лично у финских туристов на площади Восстания выменял на три матрёшки и командирские часы! Бутылка была запечатана, муха не сидела! Фирменная пробка! Я фарцовщик, а не душегуб! Если у меня клиенты травиться начнут, кто ж у меня финские гарнитуры покупать будет?! Мне репутация дороже Госпремии!
— Запечатана, говоришь? — Палкин прищурился, вытаскивая из кармана плаща свой блокнот за 44 копейки и выуживая из глубин памяти одну важную деталь. — А почему тогда Томилин на веранде уверял, будто видел, как ты передавал Юрочке бутылку, и Юрочка при этом совал тебе в карман какой-то сложенный лист бумаги? Твой вельветовый пиджак, Аркаша, издалека видать. Что за бумагу ты спрятал?
Аркадий замер. Его карие глаза-маслины забегали. Он понял, что отпираться бессмысленно — старик в панаме видит его насквозь.
— Да не бумагу он мне совал, а деньги! — в сердцах выдохнул фарцовщик, вытирая пот рукавом дефицитного вельвета. — Но непростые деньги! Юрка прибежал ко мне сам не свой: «Аркаша, дай коньяка, трубы горят, муза усохла!». А вместо рублей сует мне три сторублёвые облигации Государственного займа! Старые, сталинские! И шепчет: «Это мне Калечка дала из заначки своего старого хрена, у неё этой бумаги целый матрас набит!». Ну я и взял... Думал, отоварю в Ленинграде через знакомого кассира. А коньяк... Коньяк обычный был! Точно вам говорю! Юрка сам в него что-то подсыпал, когда на веранду уходил! Он кричал, что у него в кармане джинсов лежит «смертный приговор для всей этой «номенклатурной шоблы», и он сегодня устроит Корнеплодову «настоящую осу на розе»!


Анатолий Борисович Палкин понимающе хмыкнул. Ему, как бывшему прокурорскому работнику, не нужно было объяснять, что такое брежневский выкуп сталинских «фантиков». Век живи — век учись, а от старых долгов государство, вопреки советской прессе, убегало неохотно, хоть и медленно.
— Значит, сталинские сторублёвки? — Палкин поправил панаму, которая от жары начала сползать на глаза. — И ты, Аркаша, решил погреть руки на брежневской щедрости? Сейчас же Сберкассы как раз тиражи сорок седьмого и сорок восьмого годов отоваривают.
— Гражданин Палкин, ну а как! — зашептал фарцовщик, почувствовав, что следователь «в теме». — У меня знакомая Ирочка в центральной сберкассе на Невском сидит. Обычным людям там лимит — больше двухсот рублей в одни руки за раз не дают, очереди на три квартала! А Ирочка мне эти облигации за малый процент без всякой очереди в живые, хрустящие рубли перевела бы. Калечка-то дура, думала, это просто макулатура из дедовского сундука, а Юрка — поэт, у него вместо мозгов рифмы. Один я понимал, что это чистое золото!
Палкин задумчиво побарабанил высохшей ручкой по обложке блокнота. Пазл в его голове начал складываться, но картинка получалась куда более циничной, чем обычная дачная ссора из-за чужих стихов. Юрочка Лисицын явно вёл тройную игру: шантажировал напыщенного писателя, спал с его молодой женой, воровал их семейные сбережения, да ещё и прижал цензора Томилина его собственной фиолетовой резолюцией на антисоветский стих. Неудивительно, что у кого-то из этого серпентария сдали нервы.
В этот момент со стороны веранды послышался резкий, сухой хлопок — как будто лопнула шина у номенклатурной «Волги», или... выстрелил старый трофейный пистолет, который Корнеплодов, по слухам, хранил в ящике письменного стола.

Глава 5 Чернильный след и горький миндаль


Палкин, позабыв про фарцовщика Аркадия, рванул обратно к дому. Синий плащ развевался, как знамя. За ним, тяжело дыша и придерживая брезентовый чемодан поспешал горчичный вельветовый пиджак Токарева.

Вбежав на веранду, Палкин застал финал яростной и немой сцены: Томилин, воспользовавшись минутным отсутствием следователя, сказал писателю: «Всё, Евтихий, суши сухари! Этот сыщик повесит Юрочкин труп на тебя. Яд-то из твоего романа, коньяк на твоём столе, да и мотив у тебя железный — покойник тебя до нитки раздеть обещал! И я это подтвержу».
Осознав, что редактор цинично лепит из него единственного убийцу, Корнеплодов потерял рассудок от страха. В состоянии чистого аффекта, он выхватил из ящика стола трофейный «Вальтер» образца 1938 года и выстрелил. Пуля прошла в трёх сантиметрах от уха редактора, разбив стекло веранды.
Оса, которая жужжала там всё утро, наконец-то обрела свободу и улетела в сторону Финского залива.

— Тихо! — рявкнул Палкин, входя в центр круга с грацией старого судебного пристава. Он спокойно подошёл к Корнеплодову и, не торопясь, двумя пальцами забрал у него дымящийся пистолет. Лауреат даже не сопротивлялся — он просто рухнул на стул, схватился за сердце и зарыдал, размазывая слёзы по усам.
Палкин положил «Вальтер» на стол и повернулся к редактору. Томилин всё ещё тяжело дышал, поправляя съехавшие набок очки.
— Ну что, товарищи литераторы, — Палкин вытащил свой блокнот и постучал по нему высохшей ручкой. — Картина ясная. У нашего молодого поэта-диссидента Юрочки Лисицына был талант не только к стихам, но и к созданию смертельных ловушек. Он вёл тройную игру: спал с молодой женой лауреата, с её помощью добывал из этого дома сталинские облигации, менял их на джинсы и коньяк, шантажировал Евтихия Сигизмундовича плагиатом... Но убили его не из-за ревности и не из-за денег.
Палкин сделал шаг к Томилину. Редактор инстинктивно отпрянул.

• Вы, Глеб Аристархович, уверяли меня, что завернули антисоветские стихи Юрочки ещё в мае, — не спеша начал следователь, прохаживаясь мимо разбитого окна веранды. — Однако в заднем кармане джинсов покойного мы нашли лист с вашей свежей резолюцией «В печать». И дата там стоит вчерашняя. Зачем вам, советскому цензору, пускать в печать антисоветчину, уничтожающую Корнеплодова?
Томилин промолчал, лишь сильнее сжал зубы.
— А всё просто, — прищурился Палкин. — Вы прекрасно знали, что Юрочка — соавтор «Осы на розе». Вы сами планировали использовать эти стихи, чтобы устроить скандал, сместить Корнеплодова с его лауреатского престола, а потом... самому возглавить Союз писателей Ленинграда, выдав себя за борца с идеологической гнилью. Но Юрочка перехитрил вас. Он не собирался отдавать вам стихи бесплатно. Пока вы сегодня перед банкетом ходили мыть руки, этот мальчик залез в ваш портфель и вытащил компромат — лист с вашей оригинальной подписью.
— Это ваши домыслы! — фальцетом выкрикнул Томилин. — Вы не могли этого видеть! У вас нет улик! Юрка мог написать это сам, подделать мой почерк! Меня там вообще не было, когда он пил этот чёртов коньяк!
— Видеть я не мог, Глеб Аристархович. Но зато я умею логично мыслить, — Палкин подошёл к Томилину вплотную и резко перехватил его правую руку за запястье. — На веранде душно. Вы постоянно поправляли очки и вытирали пот со лба. Посмотрите на свои пальцы.
Все уставились на руку редактора. На кончиках пальцев синели привычные пятна фиолетовых чернил «Радуга». Но чуть выше, на ребре ладони и у основания большого пальца, кожа была окрашена в грязновато-жёлтый цвет.
— Чернилами вы испачкались вчера, когда подписывали Юрочке его «приговор», — зловеще тихо произнёс Палкин. — Но жёлтые пятна... Вы ведь привезли яд с собой, в закрытом флаконе. И когда поняли, что Юрка обокрал ваш портфель и теперь может в любую секунду сдать вас в КГБ вместе с этой резолюцией, у вас сдали нервы. Вы дождались, пока фарцовщик Аркадий привезёт экспортный коньяк, зашли на кухню и капнули кустарный цианид прямо в бутылку «Камю». Вы знали, что Юрочка неравнодушен к дорогому заграничному алкоголю и дорвётся до него первым. Но вы так спешили, что реактив пролился вам на ладонь.
Палкин поднёс ладонь Томилина к носу плачущего Корнеплодова.

— Нюхайте, Евтихий Сигизмундович. Чем пахнет? Ваш главврач в романе именно так шпионов травил.
— Горький миндаль... — пролепетал писатель, бледнея. — И азотная кислота... Жёлтые пятна... Ксантопротеиновая реакция на коже от соприкосновения с азотнокислым цианидом!
— Именно, — кивнул Палкин, отпуская руку цензора. — Наш покойный поэт сам написал эту главу в вашем романе, Евтихий Сигизмундович. А товарищ Томилин невнимательно её отредактировал. Он забыл, что кустарный цианид оставляет на коже стойкие жёлтые следы, которые не смываются обычным советским мылом «Земляничное». Вы не просто испачкались, Глеб Аристархович. Вы оставили на своей руке подпись убийцы. Самую что ни на есть фиолетово-жёлтую резолюцию.
Томилин медленно, как сдувшийся воздушный шарик, опустился на пол. Очки его окончательно упали и со звоном раскололись о паркет.


Глава 6 Протокол, кальсоны и прощальный аккорд


Сирена милицейского «УАЗа» — знаменитого в народе «бобика» — разрезала сестрорецкие сумерки с бесцеремонностью тупого консервного ножа. Машина с размаху затормозила у забора, подняв тучу пыли. Из салона, хлопая дверцами, посыпались хмурые люди в синих кителях во главе с дежурным прокурором района, молодым и чрезвычайно энергичным советником юстиции Щукиным.
Щукин влетел на веранду с раскрытой папкой, готовый крушить антисоветские заговоры, но наткнулся на невозмутимый взгляд Палкина, который мирно курил на крыльце, поигрывая трофейным «Вальтером».
— Анатолий Борисович! Вы опять за своё? — выдохнул советник юстиции, снимая фуражку и вытирая лоб. — Мне сказали, тут труп диссидента и стрельба. ЦК на ушах, министерство требует отчётов! Who is who, как говорят наши потенциальные противники?
Палкин кивнул на угол веранды:
— Труп возле кресла, товарищ прокурор. А «who is who» сидит на полу. Знакомьтесь: гражданин Томилин, главный редактор «Северных зорь». Оформи его по двести первой, через сорок вторую. У парня на руках фиолетовые чернила и кустарный цианид. Очки вон его подними, пригодятся для дела.
Томилина поднимали двое сержантов. Бывший гроза ленинградских авторов, человек, одним росчерком пера ломавший судьбы поэтов, сейчас напоминал мокрую курицу. Без очков его глаза казались крошечными и совершенно беспомощными. Его увели быстро, без лишнего шума, аккуратно пригибая лысую голову у двери «бобика».
А вот с хозяином дачи вышла заминка.
Евтихия Сигизмундовича Корнеплодова вели под руки с веранды двое дюжих конвоиров, и зрелище это было поистине трагическим. Лауреат Государственной премии полностью лишился своего монументального величия. Его заграничный шёлковый халат распахнулся, явив миру казённые байковые кальсоны с начёсом и штампом фабрики «Красное знамя» — зрелище, способное подорвать веру в советскую литературу у любого случайного прохожего. Пышные усы, некогда напоминавшие щётку, уныло обвисли и были густо испачканы слезами и губной помадой Калерии, к которой он тщетно пытался припасть в поисках утешения.

Евтихий Сигизмундович переживал классический номенклатурный инфаркт. Навалившийся разом ужас перед милицейскими погонами и осознание того, что сытая лауреатовская жизнь сгорела дотла, мгновенно превратили ноги писателя в безвольную вату. Подскочившее под двести давление лишило его остатков сил — грузный творец физически не мог сделать самостоятельно ни шагу по родной веранде.
Но оставить его страдать на дачном диване закон не позволял. Прокурор Щукин увозил Корнеплодова в отдел милиции для процессуального оформления целого букета уголовных статей. Писателю предстояло ответить за незаконное хранение трофейного «Вальтера» и хаотичную стрельбу по цензору. Какими бы высокими ни были его былые заслуги, Щукину требовалось немедленно допросить Корнеплодова в кабинете, изъять оружие и вытрясти из него официальные показания, пока тот окончательно не лишился чувств.


— За что?! — жалобно доносилось из-под усов писателя. — Я же лауреат! У меня второй тираж «Осы на розе» в типографии имени Володарского! Меня в Варне ждут! Толя, скажи им! Это всё Юрка, это он химию знал, а я только буквы в слова складывал!
— Вот за буквы тебя, Евтихий Сигизмундович, пока и везут, — вздохнул Палкин, провожая соседа взглядом.

Калерия Андреевна проводила долгим взглядом поникшие усы мужа. Она медленно повернулась к Палкину, изящным жестом стряхнула пепел с сигареты «Космос» в пустой хрустальный бокал и манерно вздохнула:
— Ну надо же, какая досада, Анатолий Борисович. Мой главный спонсор и его личный вымогатель дружно едут в места, где из всех удобств доступны только казённые табуретки. И ведь что обидно: Юрочка так красиво расписал в тринадцатой главе действие этого миндального кошмара, а Глеб Аристархович даже не удосужился вымыть руки после своей стряпни. Вот она, вечная беда советской интеллигенции — полное отсутствие практических навыков и пренебрежение гигиеной.

Она поправила свои тяжёлые янтарные бусы, бросила мимолетный взгляд на брезентовый чемодан притихшего в углу фарцовщика Аркадия и добавила с лёгкой, почти неуловимой улыбкой:
— Что ж, Золотые пески в Болгарии отменяются. Придётся провести август в Сестрорецке. В конце концов, сосновый воздух невероятно полезен для одиноких женщин, у которых на даче остался целый матрас сталинских облигаций. Кстати, Аркаша, голубчик... Поднимите бутылочку «Пльзеньского», что упала в лопухи. Не пропадать же дефициту из-за чужих творческих кризисов.
Палкин лишь молча покачал головой, нахлобучил свою выцветшую панаму поглубже и не спеша зашагал через сломанный штакетник к своей калитке.
Из динамика реанимированного «ВЭФа» на его участке сквозь глушилки наконец-то пробился чистый, безмятежный голос советского диктора: «В Ленинграде и окрестностях сегодня без осадков. Температура воздуха — плюс двадцать шесть градусов. Курортный сезон в Сестрорецке продолжается...»


Эпилог


Августовский зной сменился мягкой сестрорецкой прохладой, а на кустах смородины у забора Анатолия Борисовича Палкина не осталось ни одной ягоды. Жизнь в курортном городке вернулась в своё ленивое, размеренное русло, словно и не было никакого фиолетово-жёлтого кошмара на писательской веранде.
В Ленинграде, в закрытых кабинетах прокуратуры и Союза писателей, тем временем вовсю кипела бумажная работа.
Роман «Оса на розе» тихо, без лишнего шума изъяли из планов второго тиража типографии имени Володарского. Официально было объявлено, что выдающийся творец Евтихий Корнеплодов временно оставил литературную деятельность «по состоянию здоровья». На самом деле бывший лауреат лежал в ведомственной номенклатурной больнице — давление его кое-как сбили, но усы по-прежнему уныло висели, а при виде любого человека в прокурорской форме у писателя начинал дергаться левый глаз. Ему повезло: благодаря былым заслугам уголовное дело о незаконном хранении «Вальтера» и стрельбе из него замяли, но путёвку в Варну, разумеется, аннулировали.
Глебу Аристарховичу Томилину повезло гораздо меньше. Судебный процесс по делу об отравлении Юрия Лисицына засекретили, чтобы не порочить советскую цензуру. Бывший гроза ленинградских авторов отправился изучать прелести лагерного быта в глухие таёжные места, где фиолетовые чернила ему больше не понадобились — вместо пера ему выдали двуручную пилу «Дружба».
Фарцовщик Аркадий Токарев спешно перенёс свою торговую точку от «Гостиного двора» ближе к Выборгу. Встреча со старым прокурорским следователем Палкиным так сильно напугала снабженца, что он на полгода завязал с импортным коньяком и переключился на безопасный дефицитный дезодорант «Жасмин».
Калерия Андреевна Корнеплодова оказалась единственной, кто вышел из этой дачной бури без единой царапины. В конце августа её видели на пляже в Сестрорецке в совершенно умопомрачительном заграничном купальнике. Она лениво попивала дефицитное чешское пиво, которое Аркадий всё-таки презентовал ей в знак уважения к её железным нервам. По слухам, её знаменитый матрас, набитый сталинскими облигациями, медленно, но верно превращался в новенькие сберегательные книжки. Калечка ничуть не скучала по лежащему в больнице мужу и погибшему поэту. Она твёрдо знала: курортный сезон в Сестрорецке вечен, а молодые и прагматичные женщины с хорошим наследством одинокими долго не остаются.
Анатолий Борисович Палкин сидел на своей веранде. Синий плащ висел на гвозде, а панама была сдвинута на затылок. Его транзисторный «ВЭФ» больше не хрипел — старый следователь наконец-то полностью перебрал его схему и заменил высохшие конденсаторы. Приёмник чисто и уверенно транслировал концерт оркестра Поля Мориа.
Палкин аккуратно спрятал свой блокнот в ящик комода, запер его на ключ и взял в руки свежую газету «Правда». Дело было закрыто, истина восторжествовала, а впереди оставался ещё целый месяц спокойной, тихой пенсии в тени вековых сестрорецких сосен.