Тернистый путь на Мюнхен

                Тернистый путь на Мюнхен

Иногда случаются истории, которые смело можно включить в серию «Нарочно не придумаешь».
Одна из них приключилась и со мной.
А точнее — со вверенной мне особой, которая уже сама по себе личность неординарная и, по моей вине или недосмотру, оказалась в невероятной ситуации.
Ко мне из города Москвы звонит мой лучший друг и, тысячу раз извиняясь, просит помочь человеку, его хорошему знакомому, который прилетает в Париж.
Я сам живу в Нормандии, около 200 км от Парижа.
Этот знакомый прилетал в Париж, чтобы из Парижа на поезде доехать до Мюнхена.
Когда я спросил, почему он не летит прямо в Мюнхен, мой друг мне сказал, что у него какие-то проблемы с Германией, и поэтому он прилетает во Францию, а потом уже, как по территории Шенгена, переехать в Германию, в Мюнхен.
Не телефонный разговор.
Если ты захочешь, он тебе расскажет детали на месте.
Нельзя сказать, что эта просьба меня очень воодушевила.
Надо было встретить знакомого в аэропорту Шарль де Голля, проводить на вокзал в Париже и отправить в Мюнхен.
В Мюнхене у него в больнице лежала дочка с какой-то тяжёлой болезнью. Мама девочки, его жена, была уже при ней. Так что он ехал к ним.
Когда моя сестрёнка узнала, что я еду в Париж, она обрадовалась и сразу начала строить планы.
Я тоже обрадовался: всё-таки 400 км туда и обратно, особенно обратно, вечером, одному... а так мы будем двое.
Что касается планов сестры на магазины, я ей сразу сказал, что это вряд ли получится.
И действительно — не получилось.
Билет на самолёт был им куплен уже так, чтобы успеть на поезд из Гар-де-л’Эст в Париже на Мюнхен.
Я знал этого друга, моего друга. Мы виделись с ним на праздниках. Поэтому проблем узнать друг друга у нас не было.
Мы приехали в аэропорт Шарль де Голль вовремя, и так же вовремя прилетел самолёт.
Мы ждали недолго — он скоро вышел.
Разумеется, я его увидел издалека.
Он был двухметрового роста, широкие плечи — и абсолютно правильные черты лица, без кавказских носов.
Когда мы по приветствии обнялись, я просто потерялся в его объятиях.
Про сестрёнку я и не говорю — она была рядом Дюймовочкой.
Довольно быстро получив багаж, мы выехали из аэропорта в сторону Парижа.
По времени мы шли с большим опережением, но в Париже ты никогда не знаешь, как сложатся обстоятельства.
Наш друг, видя, что мы действительно едем с опережением, — авантюрист — начал строить планы на перекус где-нибудь в ресторане, на что я наотрез отказался, сказав, что если будет много времени, можно будет перекусить на вокзале.
Так и случилось.
Приехав на вокзал за 1,5–2 часа до отхода поезда, мы спокойно купили билет и вышли на перрон, где стояли поезда.
На перроне с двух сторон стояли поезда.
Один отходил на Милузу, другой на Мюнхен.
К счастью или несчастью, тут же рядом у перрона находился достаточно большой ларёк, чтобы удовлетворить и аппетит, и жажду этого двухглазого циклопа.
Но это было на мой взгляд.
На взгляд этого дагестанского циклопа худощавый ассортимент ларька не стоил взгляда даже одного его глаза, а у него их было два.
Указывая своим пальцем на то, что было выложено за стеклом, ориентируясь скорее на цену, чем на содержание, он заказал еды, как мне показалось, на всех трёхсот спартанцев, тогда как у ларька нас было только трое — он и мы с сестрёнкой.
Благоразумные французы сразу куда-то подевались, и я понимал, что у каждого проходящего мимо нас человека перед глазами должна была проплывать ужасная картина судьбы греков, имевших несчастье оказаться с Одиссеем во власти этого великана.
Заказав одновременно и пиво на нас — мои протесты не вызывали никакого эффекта не только на самого великана, но даже на его палец, который указывал во все стороны, но который очень понятливая продавщица переводила для себя на вполне понятливый язык «оптовой продажи всего и вся», изредка подкрепляемый для большего утверждения выбора международным эсперанто «BIG».
После этих многочисленных «BIG», достаточно приличный столик рядом с ларьком вдруг показался мне размером не больше табуретки.
Сестрёнка, глядя на происходящее, весело смеялась.
У этого великана был своеобразный шарм, под который попадали все, находившиеся под его попечением овцы. Уверен, что будь он на месте Полифема, Галатея ему бы не отказала.
В конце концов, уже сомкнувшись с огромным сосудом с пивом и надкусив бутерброд, я наконец спросил его, почему он выбрал такой, прямо скажем, непрямой путь на Мюнхен.
Не знаю почему, он расхохотался при моём вопросе.
Я смотрел на него, улыбаясь. Его заразительный хохот должен был бы вызвать вынужденную улыбку у всех, кто хоть раз слышал «раскаты грома в начале мая». Слава богу, крыша вокзала надёжно прикрывала нас от всех возможных напастей непогоды.
Но от того, что он рассказал, она меня не прикрыла.
Уже после первых его слов то ли холодный, то ли горячий пот полностью покрыл моё тело.
Пот покрывал моё тело крупными «каплями дождя», где уже никакая крыша вам помочь не могла.
Вот выдержки из его рассказа.
При его прошлом приезде в Германию несколько жителей этой «несчастной страны», по всей видимости, как он, любивших пиво, но имевших другой взгляд на остальные аспекты бытия, он им по-своему объяснил, что они были не правы.
Но, как выяснилось позже, его доводы оказали на них неизгладимое впечатление, которое пришлось исправлять «лингвистам» из соседнего госпиталя.
Полицейские, которые проверили «конспекты» этого пивного изложения, присудили нашему герою медаль «Запрет на территорию Германии».
Но разве границы являются препятствием для стихии?
Здесь продолжение рассказа приняло оборот, при котором откусившийся кусок бутерброда застрял в моём горле и отказывался двигаться ни в одну из сторон.
Я весь покраснел. О том, что я стоял под «проливным дождём» моего собственного пота, на это уже никто не обращал внимания.
Как выяснилось — он прилетел по чужому паспорту.
Точнее, по паспорту своего брата-близнеца.
Он со смехом заявил нам об этом, и, говоря «нам», я имел в виду и директора вокзала, находящегося на самом верхнем этаже самого дальнего от нас уголка этого не такого уж маленького вокзала, но как-то сразу показавшегося мне той самой берлогой Полифема, куда он загонял своих овец и куда имели несчастье проникнуть греки Одиссея.
Я знал — я видел обоих братьев на празднике.
Этих двух циклопов невозможно было отличить.
По его собственному выражению, даже их собственные жёны, чаще всего ориентируясь на одежду и всё-таки, по его словам, на тембр голоса.
Но для всех других людей и для пограничников, не имеющих перед собой для сравнения обоих, это была невозможная миссия.
При всех его доводах о невозможности различия у меня возникли два нестерпимых желания: побыстрее посадить его в поезд и забыть об этой, уже лично моей, «Одиссее» — и ужасное желание пойти в туалет, уж не знаю, от пива или от страха.
Наконец, когда уже время подошло вплотную к отходу поезда, он схватил свой большой чемодан, как я бы схватил портфель, и побежал к поезду.
Я с радостью бежал рядом с ним, и, обнявшись в попыхах, он запрыгнул в поезд.
Последнее, что я помнил от этой сцены, — я стоял на перроне и махал ему рукой, а с двух сторон мимо меня отъезжали поезда, по странной воле случая и расписания отходившие на Мюнхен и на Милузу с интервалом в одну минуту!
Быстро сбегав по нужде, я присоединился к попыткам моей сестры навести хоть какой-то порядок на этом вокзальном столике.
В отличие от меня, она была в прекрасном настроении.
Вся эта история её только рассмешила — это и понятно. Она ведь жила на том жизненном пространстве, ограниченном с одной стороны ощетинившейся от страха Европой, а с другой стороны Тихим океаном — и даже если он был «Тихий», он был достаточно большим, чтобы служить естественной преградой.
Про бедных японцев я не говорю, они уже сто раз пожалели о Цусиме.
И тихо сидя на оставшихся островах, скромно просили разрешить им ловить рыбку чуть севернее, у островов, которые они считали своими, но которые страна, населенная большим количеством подобных двухглазых циклопов, держала эти камни про запас, на случай, если придётся их швырнуть в новых поклонников Галатеи.
Я же, уже достаточно давно покинувший эту заповедную территорию, отвык от подобных Одиссеев и увидел луч света, пробившийся сквозь непроницаемую крышу вокзала, только увидев хвост быстро удаляющегося поезда.
Дорога обратно в Нормандию показалась мне выходом из кругов, так хорошо описанных Данте.
Рядом со мной была моя сестрёнка, исполняющая роль Беатриче.
Жизнь возвращалась ко мне по мере удаления от Парижа и от того поезда, который, слава богу, ехал в противоположном направлении — мы ехали на северо-запад, а поезд уходил на юго-восток.
Это была одна из самых чудесных страниц с географией, которые мне попались на моём жизненном пути.
Доехав с сестрёнкой до города Сонлис, мы остановились в нём.
Некоторые магазины, к радости моей сестрёнки, были ещё открыты.
Пройдя несколько исторических кварталов в центре, где я очередной раз показал сестрёнке табличку об Анне — Русской (сегодня переименованной в Анну-Киевскую), и на которую сестрёнка в очередной раз заметила, что во мне умер несостоявшийся историк.
Надо, может, сказать, что эта французская королева уже тогда показала всему королевству свой неуёмный характер российских просторов, на который тогда цивилизованный Запад не обратил внимание, как он ещё долго этого не поймёт, пройдя через 1812, 1945, и, как я очень надеюсь, всё-таки поймёт уроки истории, хотя, по всеобщему мнению, история человека ничему не учит.
Мы сели с сестрёнкой в одном из кафешек — для неё перевести дух от истории, для меня — от магазинов и всех остальных прошедших перепитий.
Как вдруг зазвонил мой телефон.
Взглянув на экран, я не мог, я просто не хотел верить — это звонил Он.
Включив связь, я услышал:
— Тома, я в Милузе.
Я не понял.
В какой Милузе?
Почему в Милузе?
Я стал его ругать — на таком расстоянии я мог себе это позволить.
Он мне говорит, что его вывели из поезда, т.к.это конечная станция, и сам  поезд дальше не идёт.
Я стал его ругать, что он, по-видимому, сел не в тот вагон, и другие вагоны поехали дальше в Мюнхен.
На что он мне ответил, что все вагоны были на Милузу, что это был весь  поезд на Милузу, а не на Мюнхен.
Я предлагаю вам, всем, дорогой читатель, представить эту картину.
Пока вы все видите меня в кафе с телефоном и открытым ртом, я вижу себя на перроне с уходящими поездами и с циклопом, которого я посадил не на тот поезд.
Я не знаю, есть ли у вас слова — но я не знал, что ему сказать.
Я представил себе сразу всех:
Моего друга, доверившего мне эту миссию.
Его жену, ожидавшую его в Мюнхене.
И нашего бедного циклопика, не говорящего ни на одном европейском языке, знающего только одно универсальное слово «BIG», и всё это помноженное на чужой паспорт.
Я долго не знал, что сказать.
Решение нашёл он сам.
Он мне сказал, что вышел с вокзала.
Там полно такси.
Он даст телефон водителю, и мне нужно было объяснить, чтобы его отвезли до Мюнхена.
Ночь уже укутывала Европу своим покрывалом — и у меня на уме было одно:
«Мы за ценой не постоим».
Тем более что, во-первых, ему самому это было всё равно. Второе — в случае победы, т.е. всё-таки прибытия в Мюнхен, победителей не судят.
И третьего фактора, не имеющего для него никакого значения, но немаловажного для меня — платил не я.
Извините, дорогой читатель, за мою меркантильность, но я и так уже делаю 400 км, встречая и провожая, можно сказать, нелегала, даже если об этом слышал только всего лишь средний европейский вокзал.
Мы наконец нашли водителя, согласившегося ехать в Мюнхен.
Он поехал.
Мы тоже.
Как вы понимаете, настроение никакого.
Но боги на этом не успокоились.
И я не знаю за что.
Я никому не выколол глаз.
Я не рушил Трою.
Я даже не выпил газированной воды, заказанной в кафе.
Сестрёнка опять хохотала.
Да — она уже давно не ходила в цирк.
Мне почему-то было не смешно.
Я чувствовал себя клоуном, где ни роль, ни сцена были выбраны для меня без согласования со мной.
Как я уже сказал, на этом всё не окончилось.
По дороге на Мюнхен наше такси сломалось.
Этого следовало ожидать.
Водитель, взявшийся на ночь глядя везти из Милузы в Мюнхен, по всей видимости, рассуждал как и я: «Мы за ценой не постоим», — но его, по всей видимости, не новая машина думала по-другому.
Ещё раз зафиксируем «в масле» картинку.
Я уже дома в Нормандии.
Он — кодовое имя «Циклоп» — где-то на автодороге в Германии между Милузой и Мюнхеном.
Он не говорит на языках.
Я не говорю на немецком — здесь мы с ним сравнялись.
И только наш Милузский таксист служит мне собеседником.
Слава богу, страховка таксиста послала не только аварийную машину для самого таксиста, но и другое такси, чтобы довести «Циклопа» до Мюнхена.
Ко всему этому надо добавить, что в нашем доме в центре города была плохая связь.
Чтобы её постоянно поддерживать, мне пришлось подняться на один из холмов, на котором была хорошая связь и на котором, фактически, я провёл всю ночь, в ожидании его прибытия в злополучный Мюнхен.
Между делом, чтобы окончательно меня доконать, жена и друзья нашего циклопа, встретившие пустой поезд — т.е. не совсем пустой, но без циклопа, и, разумеется, запаниковавшие, — они точно знали детали с его документами, нашли мой телефон через моего друга и звонили уже мне, в поисках пропавшего «сокровища».
В конце концов, уже под утро, мне сообщили из Мюнхена, что всё хорошо и он на месте.
Я не знаю, в каком состоянии был он, но моё было изтой, как говорят в народе  оперы, что:

             «Ни словом сказать, ни пером описать»



  Т. Джерак