23 Рога и сердце история тётушкиных коз

(Отрывок из повести)



Наша тётушка обожала всех своих животных в хозяйстве, но к козам питала особую любовь — казалось, солнце не взойдёт над холмами, пока она не проверит своих рогатых подружек. Она могла часами расписывать нам их достоинства, словно речь шла о наследниках знатного рода.

Стоило тётушке приоткрыть калитку — неважно, собиралась ли она в огород, к соседке за солью или в автолавку, — или издать своё заливистое, слышное до самого горизонта «Бэр-бэр-бэр!», как козы, побросав все «важные дела», очертя голову неслись к ней.

Утром едва солнце успело облизать верхушки тополей, тётушка по-хозяйски нырнула в сарай, вытащила мотыги и раздала нам. Мы поплелись по росистой тропе к дальнему огороду. За нами, вытянув шею и подозрительно поблёкивая, увязалась одна из тётушкиных коз — бестолковая, как и все они, но с удивительно осмысленным взглядом. Тётушка, как всегда, завела свою любимую пластинку.

— В детстве, — начала она, мечтательно прищурившись, — я так грезила о своей козе, что даже во сне видела, как она щиплет траву у нашего крыльца. Словно это не коза, а ангел небесный, спустившийся на землю ради моего счастья. Помню, спину на колхозных полях так натрудила, что она потом неделю не разгибалась, — всё копила на ту мечту.

И вот отправилась я в соседний аул. Там я её и встретила: кофейная, шёрстка — чистый шёлк, а рожки тонкие, изящные, будто выточенные. Хозяйка тогда лишь покачала головой: «Она пуховая, кызым, молока от неё не жди, одни хлопоты». Но что мне были те хлопоты? Я ведь видела перед собой не козу, а свою мечту! Хотела научиться прясть, чтобы вязать наши оренбургские платки — такие тонкие, чтобы сквозь обручальное кольцо проходили, и такие тёплые, чтобы согревали не только тело, но и саму душу, даже если она продрогла до костей.

— И что потом стало с твоей «кофейной мечтой»? — съехидничала я, пиная носком ботинка придорожный камень.

Тётушка рассмеялась, и на её щеках проступили те самые ямочки, в которых, казалось, до сих пор пряталось её босоногое детство:

— О, обратная дорога с той козой — это была целая песня, да с таким припевом, что не сразу выучишь! Отдав последние гроши, я купила её. Хозяйка протянула мне верёвку: «Привяжи к рогам, дочка, она сама за тобой пойдёт». Я так и сделала. Потянула... но куда там! Коза упёрлась всеми четырьмя ногами, будто вросла в самую сердцевину земли, и так оглушительно заблеяла, что у меня в ушах зазвенело, словно в медный котёл ударили. Что я только ни делала: и уговаривала, и тянула, и слёзы лила, как по покойнику, — ни в какую! Коза орёт, с места не сдвинешь. Недолго думая, я вскочила ей на спину, и тут она, перепугавшись такой наглости, понеслась так, что только пыль столбом стояла.

Мы втроём покатились со смеху, представив тётушку верхом на упрямой козе, несущейся по просёлочной дороге. Тётушка и сама еле сдерживала смех: привычно оперлась на мотыгу, на миг прикрыла рот ладонью, а потом, тряхнув головой, решительно перехватила черенок поудобнее — будто собиралась не грядки рыхлить, а сражаться с сорняками как с заклятыми врагами.

— Так я и проскакала на ней до самого края деревни, — продолжала она уже куда серьезнее, переложив мотыгу на другое плечо. — А дальше добиралась как придется: то подгоняя её прутиком, то снова взбираясь на эту рогатую бестию. Когда я влетела во двор, мама, увидев меня верхом на козе, только всплеснула руками: «Вот шайтан балахы!» (вот же бесёнок) — и тут же схватилась за сердце, будто я не на козе приехала, а как минимум верхом на быке.

Кое-как мы загнали животное в загон. Я всё не могла на неё налюбоваться, но мама, нахмурившись, позвала меня в дом: «Идём домой, нечего на неё глаза таращить. Новые рога у неё, конечно, не вырастут, а вот характер — вполне может, да еще какой!»

Не успели мы и чаю налить, как из загона донеслось такое жалобное, такое душераздирающее блеяние, будто козу мою не в сарае заперли, а как минимум на каторгу отправили. Вернулись — а она, бессовестная, уже всю деревянную перегородку в щепки разнесла. «Покорми её, кызым, — подсказала мама. — Проголодалась, вот и грызёт всё, что под зубы попадёт».

Я тут же притащила ей целую гору угощений: картошки, свёклы, морковки — всё, что в погребе нашла. С тех пор я каждый день выводила её на пастбище, и мы с ней стали не разлей вода. А платки... О, платки потом вышли такие, что вся округа ахала да языками цокала. Видно, коза моя была не просто упрямицей, а обладала таким крутым нравом, что он, хочешь не хочешь, а в пух, и в пряжу, и в каждую петельку перешел.

Коза, увязавшаяся за нами, проводила нас до самой ограды и замерла как вкопанная. В огород ей путь был заказан — там картошка, святая святых, стратегический запас на всю зиму. Стоит, бедолага, склоняет голову то вправо, то влево и блеет так жалобно, словно сирота казанская, у которой последнюю краюху хлеба отобрали.

— Чего это она, Марзия-эвий? — недоумеваю я.

Тётушка улыбнулась и подмигнула:

— Спинку просит почесать. Душа у неё чешется, понимаешь?

Она часто расчёсывала своих коз гребнем, а те в ответ смешно подёргивали хвостиками, похожими на крошечные, деловитые пропеллеры.

Тётушка отворила калитку, пропуская нас вперёд. Мы гуськом потянулись по узким тропинкам, а она, словно перелистывая страницы старого, зачитанного до дыр альбома, продолжила:

— У каждой животинки характер — ну чисто человеческий. Кто-то гордый, как павлин, кто-то ласковый, как весеннее солнце, а кто-то — сущий разбойник, только и ждёт, где бы напакостить. Но вы запомните: коза обиды не прощает. Хоть сто лет с ней дружи, хоть мёдом корми, а если задела — припомнит. Обязательно припомнит.

— Да ладно, — не поверила Эльза, скептически хмыкнув.

— А вот так! — тётушка даже остановилась и подбоченилась, грозно выставив локоть. — Увидела я как-то у одной клок шерсти на боку. Думаю: «Бедолага линяет, надо помочь, облегчить страдания». Нагнулась, дёрнула… А она мне — раз! — и рогами в лоб. Искры из глаз посыпались, я отлетела метра на полтора, как мячик. Наорала на неё, конечно, а ей хоть бы что. Отвернулась к стенке, губы надула — ну вылитая наша Гуля, когда ей что-то не по нраву. Сидит обиженная на весь белый свет.

Ляля с Эльзой чуть животы не надорвали от смеха.

— Главное — с ними по-человечески, с душой, — подытожила тётушка, опираясь на тяпку и хитро прищурившись. — Тогда и они тебе всю свою козью любовь отдадут. А она, скажу я вам, покрепче человеческой будет.

Оглядев огород, тётушка привычно откинула концы платка и одним ловким движением туго завязала их на затылке.

— Ну чего застыли, как столбики? Разбирайте по ряду — и до самого горизонта. Картошку окучивать пора: она у нас капризная, любит, чтобы ей бока подпирали. Смотрите, как надо.

Тётушка взялась за дело споро — её тяпка словно пела, легко подгребая землю к кустам. Мы потянулись следом: Ляля примеривалась к инструменту, Эльза осторожно обихаживала грядки, а я всё стояла, не решаясь вонзить лезвие в почву. Но постепенно втянулись. Движения стали увереннее, работа вошла в ритм, и вскоре уже не только тётушкина тяпка выводила свою рабочую песню, но и наши инструменты тихо вторили ей в такт.

Спустя время, переведя дух, я попросила:

— Марзия-эвий, расскажи ещё что-нибудь. Про своих коз. Ну пожалуйста!

Тётушка, не разгибая спины, методично окучивала куст за кустом. В её голосе, обычно строгом, промелькнула вдруг такая нежность, будто она говорила не о скотине, а о малых детях:

— Как-то раз пошла я с ними в лесополосу, присела под кустом, да и задремала — жара была, сил никаких. Просыпаюсь — а прямо надо мной козьи морды. Стоят, смотрят, глаза круглые, испуганные, бороды трясутся. Наверное, гадали: «Что это с нашей хозяйкой сталось? Померла, что ли?». И ведь ни одна не ушла, не бросила — сторожили меня, как зеницу ока. За то я их и люблю. За то, что они — как люди, только честнее. У них в глазах вся правда написана, не то что у некоторых.

Она выпрямилась, отложив работу, и с хрустом потянулась, разминая уставшую спину. Взгляд скользнул к горизонту, где небо сливалось с холмами. Она привычно, по-хозяйски строго добавила:

— А теперь давайте-ка молча. Языком картошку не окучишь, а к обеду успеть надо. Земля — она ведь как человек: любит тишину и работящие руки. А от пустой болтовни только сорняки жиреют.

День выдался такой, что даже тени, постыдившись собственной лени, попрятались под лопухи, а воздух над землей дрожал, натянутый, как струна, готовая вот-вот лопнуть от зноя. Солнце, не знающее жалости, выжигало всё живое, и только картошка в тётушкином огороде, закаленная её суровым нравом, держалась молодцом — стояла навытяжку, зеленая и упругая, словно солдаты на параде. Когда солнце начало нещадно припекать макушки, превращая нас в вареных раков, я не выдержала.

— Марзия-эвий, — позвала я, прикрываясь ладонью от слепящего света, — можно я схожу попить? Вам принести?

Тётушка, не разгибая натруженной спины, лишь махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху, которая имела наглость жужжать над её ухом в такой неподходящий момент:

— Принеси-ка нам, кызым, (дочка) холодного айрана. Да погуще, а не ту водицу, что только душу раззадоривает, а толку — как от козла молока.

Я радостно кивнула, предвкушая спасительную прохладу летней кухни. У калитки вода в металлическом баке прогрелась до состояния парного молока — в такой только цыплят ощипывать, а не умываться. Но я всё равно окунула в неё руки, плеснула на лицо, чувствуя, как вместе с пылью и полуденной сонливостью отступает сама жара.

Сняв ведро со штакетника, я зачерпнула воды из бочки и поплелась к колонке. Она стояла посреди двора, старая, вся в рыжих лишаях ржавчины, но упрямая — служила верой и правдой, сколько я себя помнила. Я плеснула воды в поршень, взялась за рычаг и навалилась всем телом. Колонка отозвалась утробным стоном, заскрипела, заупрямилась, будто не хотела отдавать свои подземные сокровища. Но я была настойчива. Спустя пять минут мучений из крана, чихая и фыркая, ударила первая струя — ледяная, обжигающая, пахнущая самой землей и глубокими, тёмными недрами. Наполнив полведра — больше мне, тощей, всё равно не дотащить, — я поспешила на кухню, стараясь не расплескать драгоценную влагу.

На кухне пахло сухими травами и прохладой — так пахнет в старом погребе, где время замирает, храня память о прошлых урожаях и забытых секретах. Я припала к кружке с колодезной водой: она была такой ледяной, что зубы заныли, будто я их заморозила в леднике. Вкусно — до головокружения, до искр в глазах! Из буфета, где в полумраке дремали банки с вареньем, я достала кастрюлю с простоквашей.

Густая, сливочная она была укрыта марлей, которую тётушка меняла каждое утро, как чистое бельё — с такой же тщательностью и почти религиозным трепетом. Я смешала её с ледяной водой, добавила щепотку соли — ровно столько, чтобы вкус стал «звонким», как утренний колокольчик, — и тщательно взболтала. Айран вышел что надо: освежающий, с той самой правильной кислинкой, от которой сразу хочется жить, дышать и даже, пожалуй, совершить какой-нибудь подвиг.

Вернувшись в огород, я протянула банку тётушке.

— Ай, кызым, зур рахмат! (Ай, дочка, спасибо большое. перевод с башкирского) — выдохнула она, принимая запотевшую посудину как величайшую драгоценность.

Сделав жадный глоток, тётушка вытерла рот тыльной стороной ладони и довольно икнула — звук получился основательный, хозяйский. Раскрасневшееся от работы лицо её заметно посветлело, будто с него стерли слой дорожной пыли. Рядом, как пчёлы вокруг сладкого, засуетились Ляля и Эльза, передавая банку из рук в руки, боясь пролить хоть каплю этого божественного нектара.

— Какой холодненький! — прошептала Ляля, приложившись к краю банки. — Ага, сразу жить захотелось, — добавила Эльза, вытирая капли с подбородка.

Тётушка поправила платок, туже затянув узел на затылке, и строго, но с едва уловимой искоркой в глазах спросила:

— Ну что, допололи ряд? Или мне самой идти проверять, с коленями своими скрипучими, как старая калитка?

— Да, совсем чуть-чуть осталось, — виновато улыбнулась Эльза, указывая на край делянки, где сорняки уже почти сдались под натиском нашего усердия.

— И мне самую малость, — подытожила тётушка. — Давайте, заканчивайте, нечего тут до вечера торчать, как привязанные. Пойдём обедать, а после — разрешаю сбегать на речку. Только смотрите мне, не утоните там от радости! А то потом ищи вас свищи, а мне огурцы поливать некому будет.

Обед обещал быть безмятежным: на столе, в самом центре, дымилась картошка, в воздухе плыл густой, дурманящий аромат свежезаваренного чая, и ничто, решительно ничто не предвещало суеты. Но тишина разлетелась вдребезги, едва двор огласил пронзительный, полный вселенской скорби вопль соседки.

Она ворвалась в дом, словно ураган, сметающий на своем пути остатки нашего спокойствия, и, яростно размахиваясь руками, запричитала:

— Марзия, ай Марзия! Хинен сукенсек кезен минем сескелеремде ашай! (Твоя паршивая коза мои цветы лопает!)

Мы, не успев даже проглотить кусок, вскочили из-за стола и бросились на выручку — спасать то ли цветы, то ли остатки соседского терпения. Соседка, тяжело дыша и поминутно хватаясь за сердце, как будто оно вот-вот готово было выпрыгнуть из груди и ускакать вслед за козой, семенила следом:

— Ну и наглая же хайван! (скотина) Стоит, уплетает мои петунии за обе щеки, а когда я попыталась её прогнать — начала бодаться! Я и веником, и палкой — ей хоть бы что! Оттолкнёт меня рогами, посмотрит своими бесстыжими жёлтыми глазами и снова за своё!

К счастью, мы успели вовремя. Тётушка, не теряя достоинства, вышла к калитке и издала свой коронный, магический призыв:

— Бэр-бэр-бэр-бэр-бэр…

Услышав этот зов, коза тут же, словно по волшебству, бросила недоеденную клумбу, покорно подбежала к тётушке и прижалась к её ноге, изображая ангельское смирение и вселенскую кротость. Глядя на эту невинную, почти святую морду, невозможно было поверить, что минуту назад она вела себя как заправский разбойник с большой дороги.

Тётушка вздохнула, погладила козу по шерсти и виновато посмотрела на соседку. А коза, прикрыв глаза, тихонько блеяла, будто просила прощения у всего мира сразу.

К вечеру, когда солнце устало скатилось к горизонту, а длинные, как у жирафа, тени легли поперёк двора, мы с Лялей, вдоволь натворив дел, поплелись домой. День, с утра суматошный и бестолковый — то прополка, от которой спина ныла, как у столетней старухи, то коза-разбойница, устроившая нам настоящий джихад в огороде, — к вечеру наконец-то выдохся.

Он медленно стекал в сумерки, оставляя после себя густой, дурманящий запах тёплой земли и остывающего воздуха. И оттого особенно нелепой показалась нам запертая наглухо калитка: словно кто-то нарочно воздвиг непреодолимую стену между нашим шумным, полным приключений днём и тишиной наступающего вечера.

— Давай перелезем? — предложила Ляля, чья фантазия всегда работала на полных оборотах, напрочь игнорируя здравый смысл.

Ляля, лёгкая, как пушинка, и проворная, как ящерица, мигом оказалась по ту сторону. А вот мне не повезло: я оступилась, промахнулась ногой мимо перекладины и, неловко дёрнувшись, повисла на заборе, намертво зацепившись подолом платья за острый штакетник.

— Ляля, тяни меня! — вопила я, болтаясь в воздухе, словно нелепая, всеми забытая новогодняя игрушка.

— Как тянуть? Вот так? — Ляля ухватилась за мою ногу и рванула с таким усердием, будто пыталась выкорчевать вековой пень.

— Да-а-а! — орала я. — Тяни сильнее, дурёха, я же сейчас тут и останусь навсегда!

В ответ Ляля кубарем отлетела в сторону, унося в руках мою сандалию, а я осталась висеть, беспомощно вращая глазами и проклиная тот день, когда решила, что я — акробат.

— Может, позовём кого-нибудь? — предложила Ляля, деловито отряхивая пыль с колен.

Помощь пришла сама — в лице тётушки. Увидев меня, болтающуюся на заборе, она всплеснула руками так, что даже соседские куры в испуге взлетели на крышу, решив, что началось землетрясение:

— Раббым! Что же ты, как коза, по заборам скачешь? Тебе что, хвоста не хватает, чтобы окончательно в животное превратиться? Ай, Аллам, за что мне это наказание?

— Я не хотела! — пискнула я, чувствуя, как штакетник впивается в платье всё сильнее, а вместе с ним — и в мою многострадальную кожу.

— Ты что, ворот не видишь? — ворчала тётушка, снимая меня с забора, как спелую, но очень бестолковую грушу. — Глаза-то на что? Для красоты? Ещё раз такое увижу — отлуплю как следует, будешь знать, как по заборам скакать!

Я молчала, прижимая к груди спасённую сандалию. В тишине двора витал аромат трав, смешиваясь с вечерней прохладой. Вечер окончательно вступил в свои права, окутывая всё вокруг мягкой, задумчивой тишиной.

Через пару дней мы с Лялей стали свидетелями настоящего шпионского боевика. Одна из тётушкиных коз, тварь хитрая и расчётливая, тихонько прокралась во двор. Она огляделась — не следит ли кто, — и, убедившись, что вокруг ни души, перешла к решительным действиям. Сначала она разбежалась и ловко взлетела на лавочку, оттуда, как заправский цирковой акробат, сиганула на летнюю печку, а затем — на железную трубу. Труба сработала как катапульта: коза изящно взмахнула копытцами и перемахнула прямо в соседский огород.

Забавно, что наш собственный забор был куда ниже — перепрыгни она его, и дело с концом. Но коза его демонстративно игнорировала, словно придерживалась строгого кодекса чести: дома нужно вести себя прилично, а вот у соседей можно и разгуляться, превращая их жизнь в сущий ад.

Соседка, женщина нервная и голосистая — она могла устроить вселенский скандал даже из-за воробья, неосторожно присевшего на её грядку, — вопила, потрясая кулаком в сторону нашего двора:

— Сволощь, сволощь, сизнен кезе! (сволочь ваша коза)— но было видно, что бабушка ищет слово покрепче, такое, чтобы прямо в самое сердце било. И в последний раз выкрикнула, будто гвозди забивала: Свулэщь.....хуже даже!

Тётушка только руками разводила:

— Да как эта рогатая бестия преодолевает такие препятствия?

Когда мы рассказали тётушке о «подвигах» её питомицы, она и бровью не повела, сразу велев дядюшке нарастить забор. Тот заворчал так, будто ему предстояло в одиночку разгрузить целую телегу с булыжниками, и всплеснул руками:

— Куда ещё выше, Марзия?! Твоя коза скоро начнёт летать, как голубь, и гадить нам прямо на голову!

Но в конце концов дядюшку допекли. Потеряв терпение, он посадил козу на привязь. Лишившись свободы, «мадам Прыгунья» превратилась в настоящую фурию. Её душераздирающее блеяние разносилось по окрестностям с такой силой, что у дядюшки начался нервный тик.

— Марзия, что ты, что твои козы — одинаково крикливые и бесполезные! — проворчал он в сердцах, пытаясь унять дрожь в руках.

Тётушка обиженно поджала губы, но промолчала. Зато на обед подала тушёную капусту. Дядюшка посмотрел на тарелку так, будто ему предложили жевать сено прямо из козьей кормушки.

— Марзия, мин хине кезе миней? (Марзия, я тебе козёл, что ли?) — возмутился он и с грохотом отодвинул посуду.

На следующий день тётушка, словно в отместку, сварила пшённую кашу.

— Мин сипей шту ли? (Я тебе цыплёнок, что ли?) — не выдержал дядюшка.

Он признавал только мясо и лапшу, а всё остальное считал кормом для птиц, а не едой для уважающего себя мужчины. Так что эта маленькая бытовая война по накалу страстей ничуть не уступала козьим акробатическим номерам, и в доме стоял такой гул, что даже козы, кажется, притихли, с интересом прислушиваясь к семейным баталиям.

Тем временем привязанная у забора атаманша окончательно вошла в раж. Однажды она выместила свою козью дурь на мне: я шла по тропинке, витая в облаках и размышляя о чём-то возвышенном, как вдруг — бац! Коза выскочила из засады, словно заправский разбойник с большой дороги, и больно боднула меня в бок. С тех пор я обходила эту рогатую пройдоху десятой дорогой, испытывая суеверный ужас: мне казалось, что она только и ждёт момента, чтобы превратить меня в отбивную котлету.

Постепенно эти мелкие происшествия вросли в наш деревенский уклад, стали его неотъемлемой частью. Казалось, так и надо: коза штурмует заборы и бестолково орёт, а дядюшка ведёт бесконечную, изнурительную войну с кашей, сердито бубня под нос проклятия в адрес тётушкиной любимицы.

Когда мы парились в бане, тётушка намыливала нас жёсткой мочалкой до поросячьего визга. Потом тщательно промывала наши головы шампунем на козьем молоке, купленным в сельпо. Меня же всё время не покидало странное ощущение: нарисованная на этикетке коза словно пристально наблюдала за мной. Её взгляд был настолько пронзительным и осуждающим, что я постоянно вертела банку, пытаясь увернуться от этих немигающих глаз.

— Зачем ты всё время крутишь её? — спросила Ляля, отфыркиваясь от густой пены.

— Чтобы коза случайно не увидела меня голой, — серьёзно ответила я.