Сто лет до убийства 2-глава

Автозак остановился с глухим лязгом, будто мир на секунду замер. Потом дверь распахнулась, и меня вывели под яркое солнце, но тут же завели в тёмный проход, где пахло сыростью и хлоркой.
В приёмном отделении всё шло быстро и без объяснений. Меня обыскали, забрали ремень и шнурки, записали фамилию и статью. Голос дежурного звучал как из трубы — ровно, без интонаций. Я хотел что-то спросить, но слова застревали в горле.
Потом был душ. Вода была ледяной, и от этого я вдруг почувствовал себя не человеком, а вещью: меня моют, переодевают, ставят на учёт. Выдали грубое казённое бельё — оно пахло дезинфекцией и чужой жизнью.
Сразу после этого меня завели в медицинский кабинет — маленькое помещение с белой облупившейся плиткой и резким запахом спирта. За столом сидел врач — немолодой, с усталыми глазами и привычными, отточенными движениями. Он не смотрел на меня как на человека, скорее как на очередной случай, который нужно оформить.
— Фамилия, год рождения, — спросил он буднично, не поднимая головы, водя ручкой по бланку.
Я назвал. Голос прозвучал хрипло, будто я давно не говорил.
Врач наконец поднял взгляд, посмотрел внимательно, чуть прищурившись.
— Скажи, Коля, что ты в тот день принимал? Лекарства, спиртное, что-то ещё?
Я покачал головой.
— Ничего не помню. Вообще ничего.
Он чуть наклонил голову, будто пытался прочесть ответ не в словах, а в моём лице.
— А перед… ну, перед тем, как всё случилось, как себя чувствовал? Голова не кружилась? Не терял сознание? Тошнота была?
Я снова покачал головой, уже медленнее, словно боялся, что любое движение разорвёт и без того тонкую нить, связывающую меня с реальностью.
— Совсем ничего? Ни слабости, ни тумана в голове, ни странного привкуса во рту?
— Нет. Ничего.
Врач помолчал, потом кивнул, будто услышал именно то, чего и ждал. Он достал фонарик, коротко посветил мне в глаза, проверил реакцию зрачков. Потом попросил вытянуть руки и держать ровно.
— Не старайся не дрожать, — тихо бросил он. — От этого только хуже.
Он пощёлкал пальцами у меня перед лицом, попросил повторить простые фразы, назвать текущую дату. Я путался: знал, какой год, но день и месяц ускользали, как вода сквозь пальцы.
Врач что-то записал, потом снова посмотрел на меня — уже не отстранённо, а с какой-то тяжёлой внимательностью.
— Слушай, есть вариант, что тебя чем-то накачали. Бывает так: вещество даёт спутанность, провал в памяти, дрожь, дезориентацию. Сейчас я сделаю укол — лёгкое успокоительное плюс препарат, который поможет организму быстрее вывести лишнее, если оно было. Это не лечение, это чтобы тебе стало чуть легче держаться на ногах.
Он достал ампулу, шприц, щёлкнул колпачком. Движения были спокойные, отработанные, без суеты.
— Будет немного холодно по вене. Дыши ровно.
Игла вошла быстро, почти незаметно. Холодная струя побежала по руке, на секунду стало тяжело дышать, а потом напряжение будто чуть отпустило, как если бы туго затянутый узел слегка ослабили.
Врач убрал шприц, заклеил место укола пластырем и снова взялся за бланк.
— Так. Состояние: дезориентация, частичная ретроградная амнезия, тремор, нестабильный эмоциональный фон. Вероятен интоксикационный фактор — но без анализов это только предположение. Пока наблюдение, контроль давления, контроль сознания каждые четыре часа. Если начнёт путать, где он, или станет агрессивным — сразу ко мне.
Он поставил подпись, протянул листок дежурному и коротко бросил:
— В карантин. Под особый контроль.
Меня снова повели по коридору. Шаги гулко отдавались от стен, смешиваясь с лязгом дверей где-то впереди.
Меня завели в карантинную камеру. Дверь закрылась, и этот звук был другим, не как в райотделе, — он звучал окончательно, будто отрезал что-то важное. В камере было четверо. Они посмотрели на меня спокойно, без любопытства, как смотрят на ещё один предмет обстановки.
Я сел на край железной койки. Матрас был тонкий, сквозь ткань чувствовались пружины. Окно высоко под потолком, забрано решёткой, и сквозь него пробивался узкий луч света, который не грел, а только подчёркивал темноту. Пахло сыростью, табаком и чем-то кислым.
Один из сокамерников, не глядя на меня, сказал буднично:
— Не садись у двери. Здесь место не твоё.
Я подвинулся, не понимая, что ещё нужно сделать, чтобы стать хоть немного невидимым.
***
Шесть дней тянулись, как сырая верёвка: медленно, тяжело, цепляясь за каждый час. Два допроса, два следователя, одни и те же вопросы, будто кто-то крутил одну и ту же пластинку, надеясь, что на третьем обороте она зазвучит иначе. Сегодня был новый следователь — Анатолий Ефремович. Усатый, стройный. Имя и отчество скользнули по ушам привычно, будто я слышал их тысячу раз, но не в отделе, не в протоколах, а где-то в другой жизни. Я тогда не стал цепляться за эту мысль — не до того было.
В следственной комнате пахло старой краской, пылью и чем-то канцелярским — будто сама тишина здесь была пронумерована и подшита в дело. Юлия Антоновна сидела рядом, листала бумаги, и я ловил себя на том, что смотрю на её пальцы: они двигались ровно, без суеты, будто она знала, как удержать этот мир от распада.
Следователь говорил спокойно, без нажима, но каждое слово падало точно в цель:
— Вас видели у матери. Нож был в вашей руке. Ваш брат Семён утверждает, что слышал, как вы кричали на неё. И, по его словам, в тот день вы были агрессивны. Да и вообще, вы часто ссорились с матерью. Это правда?
Я удивлённо посмотрел на него, будто он перепутал меня с кем-то другим.
— Нет, — тихо сказал я. — Я не ссорился с ней. У неё были сердечные приступы. Как я мог?  Знаете, я же только ради неё...  В деревне работы нет, молодёжь уехала, а я остался. После смерти отца ей было тяжело.
Голос мой звучал ровно, будто я сам уговаривал себя не сорваться. Держал голову прямо, смотрел не в глаза следователю, а чуть мимо — так легче было не потерять равновесие.
Он чуть наклонил голову, будто взвешивал мои слова:
— Значит, вы хорошо помните всё это. Если память вернулась, может, поделитесь, что произошло в тот день?
И тут туман снова опустился. Не волной, не бурей — тихо, как пыль ложится на пол. Я пытался поймать хоть одну деталь: запах кухни, скрип половицы, мамин голос… Но всё рассыпалось.
— Я ничего не помню, — прошептал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ничего.
Следователь помолчал, потом спокойно, почти буднично, добавил:
— Тогда, может быть, вспомните, как два дня назад до того оттолкнули мать, и она упала, ударившись головой о стену?
Я даже не удивился — скорее почувствовал, как внутри всё замирает от нелепости.
— Такого никогда не было, — сказал я ровно. — Никогда.
— Это подтверждает ваш брат, — так же спокойно ответил следователь. — И улики все против вас. Не стоит притворяться.
Юлия Антоновна подняла голову:
— Это давление на подозреваемого. Прошу зафиксировать в протоколе: мой подзащитный не признаёт этих обстоятельств и заявляет, что не помнит событий.
Тишина повисла в комнате, густая, но не звенящая, а какая-то мягкая, будто набитая ватой.

Когда меня вернули в камеру, воздух там был такой же тяжёлый, как и раньше, но теперь он будто стал привычным. Пахло сыростью, старым железом, чужой усталостью — и от этого даже становилось чуть спокойнее: здесь всё было понятно, здесь не надо было ничего объяснять.
Но здесь и никто не хотел со мной говорить. Здесь не дружили с теми, кого обвиняли в убийстве матери. Это не правило, а просто инстинкт: держаться подальше от чужой беды. Только дядя Вася,  крепкий мужчина с якорем на предплечье, однажды тихо бросил, проходя мимо:
— Ты тут язык придержи. Слова тут как камни: кинул — назад не подберёшь.
А рыжий Саваш, которому, видимо, просто нужно было на ком-то сорваться, несколько раз пытался меня зацепить: орал, швырнул кружку мимо головы, дёрнул матрас. Но я не смотрел на него. Не потому что боялся, а потому что не хотел тратить на это силы. Когда он в очередной раз шагнул ко мне, сжав кулаки, я просто поднял глаза и сказал спокойно:
— Не надо.
Не угрожал, не кричал, просто сказал. И в этом спокойствии оказалось больше силы, чем в крике. Он замер, будто наткнулся на стену, потом хмыкнул, отвернулся и больше ко мне не лез.
Ночь пришла в камеру тихо, без предупреждения. Сначала просто стало темнее, потом тишина стала другой — не пустой, а наполненной дыханием чужих людей, скрипом железных кроватей, редким лязгом ключей в коридоре. Я лежал на жёсткой койке, смотрел в темноту и пытался собрать осколки памяти. Они не хотели складываться, рассыпались, как сухие листья.
И вдруг, посреди этой темноты, всплыло совсем другое. Не про тот день, не про мать, не про нож — а про имя.
Анатолий Ефремович.
Я усмехнулся про себя, тихо, чтобы никто не услышал. Да ведь это же из «Служебного романа»! Тот самый сотрудник, смешной, неловкий, из старого фильма, который мы с отцом когда-то смотрели на чёрно-белом телевизоре. Отец смеялся, а я тогда не очень понимал, над чем. А теперь вот имя всплыло, будто из другого мира, из другой жизни — и от этой нелепой, случайной связи вдруг стало чуть легче. Будто в этой серой, тяжёлой реальности мелькнул крошечный кусочек чего-то нормального, человеческого.
Но следом за этой усмешкой пришла другая мысль — острая, как осколок стекла.
Тот день. Жаркий, сухой, пыль висела в воздухе, как тонкая дымка. Я подходил к дому, а у калитки стоял Семён. Стоял и держал в руке стакан.
— На, выпей, — сказал он, будто это было самое обычное дело.
Я удивился. Семён редко проявлял заботу. Но день был жаркий, пить хотелось так, что во рту всё пересохло. Я взял стакан, сделал глоток серой напитки. А он не отпускал меня. Держал тут, у калитки, задавал какие-то пустые вопросы: куда я собираюсь, где хочу устроиться, есть ли у меня планы. Я стоял, пил и чувствовал, как время тянется, как резина. А потом вдруг накатила тошнота, на лбу выступил холодный пот, перед глазами поплыли тёмные пятна.
— Что-то мне плохо… — пробормотал я. — Где мама?
Он чуть помедлил, будто решал, стоит ли отвечать. Потом махнул рукой в сторону дома:
— Внутри. Иди, она тебя ждёт.
И только когда я, шатаясь, шагнул к двери, он наконец отступил.
Дальше — туман. Только обрывки: я вхожу в комнату, запах пыли и старых вещей, мамино лицо — озабоченное, встревоженное, будто она уже знала, что сейчас случится что-то непоправимое…
И тишина.
А потом — ничего.
Я обхватив голову руками вдруг понял: я не хочу верить в то, что начинает складываться в моей голове. Не хочу верить, что Семён задержал меня у калитки. Что дал мне стакан.
Зачем?
... Чтобы я зашёл в дом, когда всё уже было готово? Чтобы я оказался рядом с телом, с ножом в руке? Чтобы все подумали, что это я?
... Дом. Отцовский дом. Семён всегда хотел его. Всегда говорил, что это несправедливо, что отец оставил бы всё ему, если бы не я. Он был капризным, скандальным, завистливым. Развёлся с двумя жёнами, нигде не держался, нигде не приживался. Но чтобы убить мать… чтобы подставить родного брата…
«Нет, — шептал я в темноту, будто кто-то мог меня услышать. — Такого не может быть. Не может…»
Но память уже не отпускала. Она цеплялась за детали, как когти, и тянула меня назад.
***
Врач зашёл в камеру буднично, будто не в СИЗО, а в обычную поликлинику — белый халат, папка, усталый взгляд человека, который уже тысячу раз задавал одни и те же вопросы. Остановился напротив меня, чуть наклонил голову, как будто пытался разглядеть сквозь мою тишину что-то важное.
— Как самочувствие? Голова не кружится? Сон какой?
Я сжал пальцы в кулаки под одеялом, чтобы они не дрожали, и тихо ответил:
— Нормально.
Он чуть прищурился, будто почувствовал, что «нормально» тут не подходит.
— Память? Что-нибудь всплывает?
В горле встал тот самый тяжёлый камень — тот, что мешал говорить. Я хотел вытолкнуть из себя всё сразу: про стакан, про Семёна у калитки, про мамино лицо, про кровь на полу… Но слова не шли. Они будто цеплялись друг за друга и застревали где-то посередине.
— Нет, — сказал я, глядя не на врача, а куда-то в сторону, на облупившуюся краску на стене. — Ничего не помню.
Врач помолчал, пощёлкал ручкой, сделал пометку. Потом чуть мягче, уже не как медик, а как человек, который видит, что другому тяжело, добавил:
— Если что-то вспомнится — скажи. Тут важно всё. Даже если кажется мелочью.
Я кивнул, хотя знал: я уже вспомнил всё. И это не мелочь. Это конец одной жизни и начало другой, в которой я вдруг перестал быть убийцей — и стал кем-то ещё более страшным: тем, кто знает правду и не может её никому доказать.
Когда врач ушёл, я отвернулся к стене, сжался, будто хотел спрятаться не от камеры, не от сокамерников, а от самого себя. В голове крутилось: «Я не убийца. Я не убийца». И с каждым разом это приносило не радость, а новую тяжесть. Потому что если не я, значит, Семён. Родной брат. Тот, с кем мы делили одну комнату, одни игрушки, одни ссоры и одни секреты. Как он мог дойти до такого? Как в нём уместилось столько злости, столько расчёта, столько равнодушия?
И тут память вытащила из темноты совсем другое — не тот день, не кровь, не нож, а старый вечер у нас дома. Отец сидел за столом с дядей Толей, они пили чай, и отец рассказывал, будто выговаривал то, что давно болело. Я тогда стоял в дверях, не хотел мешать, но и уйти не мог — так хотелось быть рядом со взрослыми.
— Представляешь, — говорил отец, глядя в чашку, — мы остались втроём. Я, Татьяна и Егор. Отец на фронте погиб, мама от туберкулёза умерла. Тётя Аня нас не отдала в приют. У неё хозяйство большое, руки нужны. Татьяне тогда лет пятнадцать было, а она уже как старуха: пасла коров, доила, кормила, убирала. Тётя её не жалела. Да и меня не жалела. Только к Егору у неё сердце было мягкое. Он голубоглазый, шустрый, сразу понял, где тепло, и стал этим теплом пользоваться. Капризничал, грозил, будто он там хозяин. А тётя всё прощала. Даже когда он чайник фарфоровый уронил и пальцем на меня показал, она не спросила, почему так вышло. Просто щёлкнула меня  по плечу, зло, без слов. Понимаешь, как было обидно мне.
- Да, не легко было выжить тогда, - дядя Толя кивнул головой. - Я тоже помню.
- Знаешь, в тот же вечер я ушёл. Тихо, ночью. Устроился в городе, пошёл в техникум. И только через двадцать лет снова в ту деревню приехал. Тётя с дядей Богданом уже старые были, едва узнали. А Егор… Егор умер в восемнадцать. Язва желудка. Тётя тогда плакала, просила прощения, будто только теперь поняла, что никого не сберегла.
Я лежал в камере, и эти слова отца вдруг встали передо мной, как живые. И я понял: может, в этом всё и есть. Может, эта привычка к жестокости, к равнодушию, к тому, что одни люди — для работы, а другие — для любви, прорастает в нас незаметно, как плесень в старом доме. И если в детстве тебе не хватило тепла, ты потом не знаешь, как его отдавать. Ты только умеешь брать. Или ломать.
«Это что, заклятие? Судьба? Приговор нашего рода?» — крутилось у меня в голове. Хотелось найти какое-то объяснение, чтобы эта трагедия перестала быть просто подлостью одного человека и стала чем-то большим — чем-то, что можно понять, даже если нельзя простить.
А потом пришла другая мысль — простая, тихая, но такая сильная, что я чуть не сел на койке от её тяжести: «А если это не судьба, а просто выбор? Если Семён сам выбрал стать таким?» И от этого становилось ещё страшнее, потому что судьбу не изменишь, а выбор — это про свободу. Про то, что он мог поступить иначе. И не поступил.
Мне вдруг отчаянно захотелось исповедаться. Не следователю, не адвокату, а кому-то, кто не будет записывать в протокол, не будет искать улики, а просто выслушает. Кому-то, кто поможет мне отделить правду от страха, вину от невиновности, память от кошмара.

На следующий день меня снова повели в следственный кабинет. Коридоры тянулись, как серые туннели: бетонные стены, железные двери, редкие лампы под потолком, от которых тени становились длиннее и страшнее. Конвоир шёл рядом, тяжёлый, молчаливый, будто часть этой системы, которая не спрашивает, а только выполняет.
В кабинете уже сидели Анатолий Ефремович и Юлия Антоновна. Следователь смотрел на меня спокойно, будто ждал, что сегодня я наконец скажу что-то новое. Юлия чуть кивнула мне, как бы говоря: «Держись. Я здесь».
Я сел на стул, положил руки на стол, чтобы они не тряслись, и вдруг выпалил, не глядя ни на кого:
— Я хочу встретиться с попом.
Анатолий Ефремович чуть приподнял бровь, будто услышал не просьбу, а странную деталь, которую нужно зафиксировать.
— С кем?
— С батюшкой. С православным священником.
Следователь переглянулся с Юлией Антоновной, потом снова посмотрел на меня.
— Зачем?
Я поднял глаза и впервые за всё время посмотрел ему прямо в лицо. Не с вызовом, а с усталостью человека, которому больше нечего терять.
— Мне нужно поговорить.  У меня… у меня в голове всё перепуталось. Я вспомнил кое-что, и мне тяжело это держать в себе. Но я не могу это сказать вам.
Юлия Антоновна тихо, но твёрдо добавила:
— Подозреваемый имеет право на встречу со священнослужителем. Это предусмотрено законом.
Анатолий Ефремович помолчал, постучал ручкой по столу, будто взвешивал не просьбу, а последствия. Потом вздохнул и кивнул:
— Хорошо. Я направлю запрос в администрацию СИЗО. Если у них есть священник, встречу организуют.
Я снова опустил глаза, чувствуя, как внутри что-то чуть-чуть отпускает. Не всё, конечно. Не эту тяжесть, не эту боль. Но появилась крошечная надежда: может, если я расскажу всё тому, кто не ищет улик, я смогу наконец собрать себя по кусочкам.
Юлия наклонилась ко мне чуть ближе и тихо, чтобы слышал только я, сказала:
— Вы молодец, что сказали. Иногда самое трудное — это попросить о помощи. Даже если она выглядит не как помощь, а как что-то другое.
Я не ответил. Просто кивнул. Сил на слова уже не было.
А когда меня вели обратно в камеру, я вдруг подумал о жене. О том, как она сейчас сидит где-то далеко, с нашим годовалым сыном, и не знает, верить ли в мою невиновность. И от этой мысли стало так горько, что хотелось кричать. Но я шёл молча, глядя на серый бетон под ногами, и шептал про себя: «Пусть она будет в безопасности. Пусть с ней и с сыном всё будет хорошо. А остальное я как-нибудь выдержу».