Иваново детство-11. В царстве славного Салтана

Иваново детство
Часть 1. Жил на острове Буяне
Глава 11. В царстве славного Салтана

Дорога в школу
Конец августа выдался тёплым и ясным, будто само лето решило напоследок подарить деревне самое лучшее. Солнце не палило, а ласково грело, трава на обочинах золотилась, а воздух был такой прозрачный, что казалось — слышно, как где-то далеко шепчутся листья в лесу.
Ваня шёл по полевой дороге в Новый Буянов, а рядом семенил младший брат Петя — ему только во второй класс, но он старался держаться так, будто уже совсем взрослый: шагал широко, поглядывал по сторонам и время от времени поддразнивал Ваню:
— Ты опять книжки в сумку положил? Прямо с утра?
— А вдруг на перемене почитать успею, — улыбнулся Ваня. — Да и не только книжки. Тут ещё тетрадь, карандаши, да платок, который бабушка Меланья дала — сказала, чтобы в школе не простудился, если окно откроют.
К ним присоединились ребята из Старого Буянова: Катя, тихая и серьёзная, будто всегда прислушивалась к чему-то важному; Михаил-сын мельника, который летом у костра рассказывал про духа хмеля; и ещё несколько мальчишек, которые за лето будто вытянулись на целую ладонь и теперь стеснялись этого роста, сутулились и нарочно говорили басом.

Воспоминания о лете
Дорога шла через луга, мимо ржаного поля, где уже убрали урожай, и над землёй витал запах сухой соломы и полыни. Ребята болтали, перебивая друг друга, делились, как прошло лето: кто помогал отцу на сенокосе, кто ходил за грибами, кто выучил новую частушку, а кто просто сидел на берегу реки и смотрел, как плывут облака.
— А я с отцом лапти плел, — тихо сказал Ваня, когда все немного притихли. — Первый мой лапоть кривой получился, а отец сказал: «Первый — как телёнок: норовит убежать, зато потом слушаться будет».
Миша-сын мельника тут же подхватил:
— Значит, теперь ты настоящий деревенский мастер! А я вот научился косу точить. Дядя Фёдор показал — говорит, если коса поёт, значит, правильно наточил.
Катя улыбнулась:
— А я у бабушки слушала легенды. Про Улыпа, про Мост Азамата… Бабушка говорит, что легенды — это как семена: посеешь в сердце, они потом всю жизнь растут.

Встреча со школой
И вот впереди показалась школа — большое светлое здание на пригорке, построенное ещё в конце XIX века. Говорят, из её стен вышло немало известных в Чувашии людей — учителей, врачей, агрономов, но Ваня тогда ещё не знал про них. Для него школа была просто домом, где живут буквы, где слова становятся большими и важными, где можно узнать про далёкие моря и про то, как солнце ходит по небу.
У крыльца уже толпились ребята, звенели голоса, кто-то смеялся, кто-то здоровался, будто не виделись не два месяца, а два года. Ваня остановился на мгновение, вдохнул этот особенный школьный воздух — с запахом мела, свежей краски и книжных страниц — и почувствовал, как сердце забилось чуть быстрее.
В классе было светло, парты стояли ровными рядами, а у доски уже ждала Анна Петровна. Она встретила ребят спокойно, с той тихой радостью, которая бывает у людей, искренне любящих своё дело.
— Здравствуйте, мои дорогие, — сказала она, когда все расселись. — Рада видеть вас снова. Лето было щедрым на солнце и на дела, и я уверена, каждый из вас чему-то научился. Сегодня у нас не урок, а перекличка и разговор. Расскажите, что запомнилось, что удивило, что порадовало.
Ребята по очереди рассказывали про сенокос, про купание в реке, про грибы и ягоды, про то, как помогали старшим. Когда дошла очередь до Вани, он чуть покраснел, но всё же сказал:
— Я помогал отцу, плел лапти, слушал бабушкины легенды, а ещё много читал. У нас дома есть книга Пушкина… Я пока не всё понимаю, но мне нравится, как слова звучат.
Анна Петровна посмотрела на него внимательно и сказала:
— Это самое главное — чтобы нравилось. А понимание придёт. И знаешь, Ваня, если хочешь, можешь на следующем уроке прочитать нам что-нибудь из этой книги. Пусть все услышат, как ты чувствуешь эти строки.

Игры на школьном дворе
После переклички ребята высыпали во двор. Солнце грело, ветер шевелил листья на старых тополях, и казалось, что весь мир улыбается этому дню. Мальчишки тут же начали играть: кто-то стал богатырём, кто-то — князем, а Ваня, сам не зная почему, вдруг почувствовал себя царём Салтаном. Он встал на пригорок, расправил плечи и громко, будто с высокого крыльца, произнёс:
— Государево слово! Кто принесёт мне весть с острова Буяна, тому дам злато и почёт!
Петя тут же сорвался с места, притворился гонцом, промчался мимо, размахивая палкой, как мечом, и закричал:
— Весть, государь! На острове Буяне чудо великое: белка поёт, орешки грызёт, а скорлупки — чистое золото!
Катя, стоявшая чуть в стороне, тихо засмеялась, а потом сказала:
— А я буду царицей. Только не злой, а доброй. Буду печь пироги и рассказывать сказки.
И так они играли до самого вечера: то были богатырями, то купцами, то волшебными птицами, а мир вокруг становился шире и добрее, потому что в нём жили сказки.
Когда солнце стало садиться, ребята разошлись. Ваня шёл домой, и сумка с книгами казалась ему не тяжёлой, а важной, будто он нёс в ней не просто страницы, а целые миры. Рядом важно шагал уставший братик Петя.

Разговор с отцом
Когда Ваня вернулся домой после первого школьного дня, в избе уже пахло печёным хлебом и травяным чаем. Бабушка Меланья сидела у окна, перебирала нитки для вышивки, Ольга Терентьевна ставила на стол миску с вареньем, а Василий Никитич, склонившись над старым сундуком, доставал оттуда какие;то бумаги и пожелтевшие карточки.
Ваня сбросил сумку на лавку, сел рядом с отцом и тихо сказал:
— Папа, а ты ведь тоже когда;то вот так из школы возвращался… Расскажи, как ты учился в Новобуяновской школе.
Василий Никитич выпрямился, посмотрел на сына, будто заново его увидел, и улыбнулся — не широко, а так, как улыбаются, когда вспоминают что;то дорогое и чуть грустное.
— Да, учился. Давно это было. Школа тогда уже стояла на пригорке, такая же светлая, только ставни были не зелёные, а голубые. И крыльцо скрипело на все лады, будто само песни выговаривало.
Он помолчал, будто прислушиваясь к этому скрипу из прошлого, и продолжил:
— Садился я на третью парту у окна . Учительница у нас была Евдокия Семёновна. Строгая, но справедливая. Говорила: «Букву не знаешь — не стыдись, а учи. Стыдно — руки опускать».
Ваня подался вперёд, будто боялся пропустить хоть слово.
— А как ты читать научился? — спросил он. — Это ведь так трудно: из букв слова складывать…
Василий Никитич усмехнулся:
— Трудно, да. Первую книгу помню, как сейчас: букварь, толстый, с картинками. На обложке — мальчик с портфелем, будто он уже всё знает. А я тогда и буквы толком не различал. Евдокия Семёновна дала мне карточку с буквой «А» и сказала: «Это — начало. Всё, что дальше будет, от неё растёт».
Он снова помолчал, вспоминая, и вдруг сказал тихо:
— Первую фразу, которую я сам прочитал, была простая: «Мама мыла раму». И знаешь, что я тогда подумал? Что если я смог прочитать эти три слова, значит, смогу прочитать и всё остальное. Даже самое длинное. Даже то, что про дальние страны и про звёзды.
Ваня улыбнулся, будто эти слова легли ему прямо в сердце.
— А потом? — спросил он. — Что потом было?
— Потом было много дней, когда я приходил в школу и старался не подвести ни себя, ни родителей. Писал палочки и крючочки, пока они не становились ровными. Выводил буквы, потом слова, потом целые предложения. Евдокия Семёновна всегда проверяла и говорила: «Не торопись. Пусть рука запомнит, как правильно».

Первая тетрадь
Василий Никитич достал из сундука маленькую тетрадку в потрёпанной обложке.
— Вот, смотри. Это моя первая тетрадь. Тут ещё буквы пляшут, как непослушные козлята. А вот тут уже ровнее. Видишь? Это я старался.
Ваня осторожно взял тетрадку, провёл пальцем по строчкам, будто хотел почувствовать, как двигалась отцовская рука, когда выводила эти буквы.
— Ты ведь и сейчас читаешь, — заметил он. — И пишешь письма, и газеты смотришь…
— Конечно, — кивнул Василий Никитич. — Потому что школа не кончается, когда выпускаешься. Она остаётся в тебе. И если ты однажды понял, как из букв рождается слово, ты уже никогда этого не забудешь.
Бабушка Меланья тихо сказала, не поднимая глаз от вышивки:
— Ученье — как родник. Сначала он маленький, еле слышно журчит. А потом набирается силы, течёт дальше, поит и поле, и лес, и людей.
Ольга Терентьевна поставила перед Ваней чашку тёплого чая и сказала:
— Твой отец не просто учился. Он ещё и другим помогал. Помнишь, Ваня, как прошлой зимой к нам приходили из соседней деревни, просили помочь письмо написать? Это потому, что в нашей семье уважают слово. И знают: оно может и согреть, и помочь, и дорогу указать.
Ваня кивнул и снова посмотрел на тетрадку. Ему вдруг стало понятно, что его отец когда;то тоже был таким же, как он сейчас: нетерпеливым, старательным, немного робким перед буквами, но упрямым в своём желании всё понять.

Разговор о душам
После ужина, когда в избе зажгли лампу, Ваня достал свою книгу со стихами Пушкина и начал читать вслух — про остров Буян, про царя Салтана, про белку, что поёт песенки. Василий Никитич сел рядом, слушал, иногда кивал, будто узнавая в этих строках что;то своё, деревенское, простое и важное.
А потом, когда чтение закончилось, он тихо сказал:
— Знаешь, Ваня, в этих сказках тоже есть своя грамота. Не буквами, а сердцем учат: как быть добрым, как не бросать друга, как за своё стоять. И это, может быть, самое главное.
И тогда Ваня вдруг понял: учиться — это не только сидеть за партой и выводить буквы. Это ещё и слушать, как отец рассказывает про свою первую фразу, про третью парту у окна, про то, как слово становится силой. Это значит — брать от старших их тихий, надёжный свет и нести его дальше, чтобы он не погас.

Когда погасли последние отсветы заката и в избе стало тихо, только треск поленьев в печи нарушал эту уютную тишину, Ольга Терентьевна присела на край лавки, оперлась локтями о колени и вздохнула — не тяжело, а так, будто выпускала из груди день, полный забот.
Ваня, который всё ещё сидел с книгой в руках, поднял глаза и тихо спросил:
— Мама, а ты… ты ведь не ходила в школу?
Ольга Терентьевна чуть улыбнулась, будто улыбка помогала ей говорить о трудном:
— Не ходила, сынок. Не довелось. Жизнь с самого детства дала мне другую науку.
Василий Никитич, сидевший рядом, положил ладонь на её плечо — тихо, без слов, просто чтобы она знала: он здесь, он слушает вместе с сыном.

Трудное детство
— Мне было одиннадцать, когда матушка моя, родная моя мама, ушла от нас на небеса, — начала Ольга Терентьевна, глядя куда-то в огонь, будто видела там не пламя, а прошлое. — С той поры дом будто осиротел. Отец… он был человек работящий, но строгий, и горе его сделало ещё строже. А у меня на руках осталась сестрёнка Анна и неродной брат Николай — они были младше. Да только матушка Мария, что пришла в дом после, была и добра к нам, но всё равно родную мать не заменишь.,
Она помолчала, подбирая слова, чтобы не напугать сына горькостью, но и не солгать.
— Пришлось мне быстро взрослеть. Вставала раньше всех — печь топить, кашу варить, скотину кормить. Потом в поле: жать, вязать снопы, носить воду. А после работы ещё надо было Анну с Николаем умыть, накормить, уложить. И книжки тут были ни к чему. Книжки — это когда день кончается и можно присесть, а у меня день не кончался.
Ваня слушал, и ему вдруг стало стыдно за то, как он торопился в школу, как радовался, что надо только читать и писать, а не таскать тяжёлые вёдра и не стоять до темноты в поле.
— А потом ещё двое родились — Яков и Ефим, — продолжала Ольга Терентьевна. — Совсем малыши. И всё это легло на мои плечи. Я и бельё стирала, и кашу мешала, и в поле бегала, чтобы хоть хлеба хватило. В двенадцать лет я уже знала, как тесто поставить, чтобы хлеб поднялся, как корову подоить, чтобы она не брыкалась, как дрова на зиму наколоть, чтобы хватило. Это и была моя школа.

Школа жизни
Бабушка Меланья тихо покачала головой и сказала:
— Тяжёлое время было. Но сердце у неё было большое. Она и уставала до слёз, а всё равно кому-нибудь доброе слово скажет, кому-то косынку поправит, кого-то просто погладит по голове — будто этим теплом и согревала весь дом.
Ольга Терентьевна улыбнулась ей благодарно и снова повернулась к Ване:
— Ты не думай, сынок, что я жалею. Я не жалею. Да, я не умею читать по-русски, не знаю всех этих букв, что тебе Анна Петровна пишет на доске. Но я знаю другое: как земля дышит, как трава растёт, как человек устаёт и как ему слово нужно, чтобы он снова силы нашёл.
Василий Никитич тихо добавил:
— Она и меня этому научила. Не словами, а делом. Как смотреть на человека и видеть, что ему тяжело. Как не кричать, когда хочется, а сказать тихо, чтобы лучше дошло. Это тоже грамота, только не на бумаге, а в сердце.
Ваня осторожно спросил:
— А ты… ты не хотела научиться читать?
Ольга Терентьевна вздохнула:
— Хотела. Иногда, когда кто-то из грамотных соседей письмо читал, мне казалось, будто они дверь приоткрывают в другой мир — туда, где живут большие слова и дальние города. Но времени не было. Пока младшие росли, пока дом держался на мне, день был расписан по минутам. А когда я в двадцать лет замуж вышла, тут уж другая забота началась: свой дом, своя семья. Да и стыдно было взрослой женщине сидеть за одной партой с детьми.

В царстве славного Салтана
Она вдруг наклонилась к Ване, взяла его руку в свои — тёплые, шершавые, привыкшие к работе:
— Но знаешь, сынок, я на тебя не просто так смотрю, когда ты читаешь. Я слушаю, как слова звучат. И когда ты читаешь про остров Буян, про царя Салтана, мне не нужны буквы, чтобы увидеть эту сказку. Я её слышу. И мне радостно, что ты можешь это делать. Пусть у тебя будет и моя дорога, и твоя. Пусть ты умеешь и сноп вязать, и книжку читать. Тогда ты будешь крепким человеком.
Ваня прижался к её плечу, вдохнул родной запах хлеба, трав и тёплой ткани. Ему вдруг стало понятно, что сила бывает разной: бывает сила рук, что поднимают тяжёлое, и бывает сила слов, что несут свет. И обе они нужны, чтобы дом стоял крепко.
Он взял книгу и тихо, стараясь не торопиться, прочитал строчку:
— «Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет…»
Ольга Терентьевна закрыла глаза, будто смотрела на этот кораблик, и улыбнулась:
— Красиво. Будто ветер и правда по избе прошёл.
А потом она встала, потянулась, словно сбрасывая с плеч тяжёлые воспоминания, и сказала уже бодрее:
— Ну, хватит грустить. Завтра день будет не легче, а может, и тяжелее. Надо и скотину покормить, и тесто поставить. А ты, сынок, читай. Пусть эти слова будут тебе крыльями.
Когда Ваня лёг спать, он долго думал о том, как по-разному люди учатся жить. Кто-то сидит за партой и выводит буквы, а кто-то с одиннадцати лет держит на себе целый дом. И оба эти пути — настоящие.
И ему захотелось, чтобы его знания не были просто буквами в книге, а стали чем-то полезным: чтобы он мог прочитать письмо, которое придёт в деревню, чтобы мог объяснить бабушке Меланье, что написано на аптечной упаковке, чтобы мог рассказать маме ту самую сказку не по книжке, а своими словами — так, чтобы она увидела и остров, и кораблик, и доброго царя Салтана.

Продолжение следует