На мостовой

Доставать и класть ей на запачканный стол. Тяжёлый военный поезд несётся по мостовой так, что проседают колёса и гул пугает бездомного пса, который встал у реки и пытается сойти с места. Рыбак забирает стульчик и тянется к катушке, чтобы снять удочку. Я остаюсь дома, пока мама с тётей переговариваются в кухне, чтобы выпроводить меня против моей же воли. Я листаю медицинский словарь и хватаюсь за сердце, которое ярко пульсирует на одной из картин. К школе идут мои друзья, которые останутся стоять у перехода, пока на третьем этаже не загорится свет и тьма не станет преградой. Тропинка и кошка скроется в ущелье многоэтажки, которая принадлежит моей учительнице, когда та курит на балконе и срывает подаренные лепестки роз с букета. Добраться до банковского экрана, чтобы едва не валиться с ног после ночи, которая поглощает собой зелёные звезды и фальшивые кусочки сумерек. Не суметь выйти к парку и поэтому печально отпустить велосипед, чтобы загреметь у скамейки и вернуться с ободранным коленом. Я приближусь к группе людей и застыну от неловкости. Мучение будет длиться минут десять и только этот парень сможет прервать молчание, когда приблизится к велосипеду и станет своей ногой на одну из педалей. Я занервничаю и тут же побегу к бабушке, которая прогонит этого обидчика и вернёт брату велосипед. Мы молчим в её зале и я совершенно закрылся, когда стал тянуться к группе с вокалистом, который покончил жизнь самоубийством. Я принёс фильм, где женщина сидя на водительском кресле рассказывала историю с мелочью деталей. Я ищу свои кеды на крыльце и вытягиваю клок пыли на шнурке из-под полки. Лучи упрямо вторгаются к моей койке, которая сдвинется и резко заденет тумбочку. Подо мной лишь синева пустой больничной стоянки и пыль на чашке. Он отвезёт меня к больнице обратно. Я не запомню его лица и таксист пожмёт мне руку, чтобы заставить чувствовать боль. Бассейн и мы раскачиваемся у воды, пока все остальные ныряют без присмотра и опеки. Моя худоба и волнение по поводу всей этой отпущенной лужи истощает. Бассейн в кубе и окрики физрука, который спешит к воде, чтобы наорать на и без того пришибленного юнца. Отец стоит у моего плеча и его выражение болезненно сковывает все мои порывы к дождю. Врач отдёргивает и без того тревожного психа, который молится у свечки и выходит к балкону, чтобы обжечь сигарету. Одни и те же образы и тётя неодобрительно хлопнула дверью, когда я остался у телевизора, чтобы одиноко рычать в подушку. Тазик и я сплёвываю кровь с губ, чтобы осознанно стать у дверей отторгнутого дома. Сильное напряжение и тонкие звуки доносятся выше чердака, когда вороны взмывают к солнцу и теряются под крышей недавно собранной многоэтажки. Сентябрьский день и дети возвращаются к подъезду без гвоздик, чтобы переиграть вечер. Солнце затаилось внутри и сердце застучало перед уроком, который был весел и не примерим. Бессонница в голове и глаза застыли в камне, который пульсировал ночью, чтобы не давать студенту спать в огне. Сериал и впервые взятая ночь, которую держит мать, пока отец спит не посетив поликлинику. Я упаду к койке и стану молиться, чтобы отогнать все желания и не закрыть вспыхнувшие глаза. Площадь многолюдна и я слышу крики во время дождя, чтобы быть уверенно отправленным к зоопарку. Солнечное утро и книжечка с заснятыми животными лежит на рыночном уголке стола. Мы идём по площади и всё здесь так ново, что захватывает детский дух. Луна заметает свои офонаревшие следы, чтобы сесть в одном месте и провалиться с лучами подо льдом. Её повторяемый балкон, ставни которого открыты, чтобы можно было приметить едва виднеющийся дым. Алкоголичка стоит у аптеки и её глаза по-детски плаксивы. Попытаться сосредоточиться на картинке, но не суметь заснуть, так как дело не в болезни, а в ангеле, который задержан на границе. Пророк сидит надо мной и шепчет, когда звёзды подступили к шагу от койки и матерятся. Пациент принесёт книгу, которую только-только прочитал и в ней закладку. По коридору едет каталка со стаканами кефира. Я пью и смотрю в глаза вожатой, которая не видит в этом ровно никакого спасения. В палате сыро и меня гонят стоять весь день на балконе, пока мою койку окружают девушки. Она подберётся, чтобы окрасить мне ноготь и испугавшись спрятать бутылочку с кисточкой. Я становлюсь плоским и бесчувственным. Голова станет эпицентром. Я не могу уснуть и стал неуверенно просыпаться у фонаря, который выставлен сестрой и её мужем за длинной золотистой шторой. Я до сих пор помню его лицо и свой кулак у самого носа, который гордо поднят и высоко накинут на лице. Сухой сосед и не вполне себе адекватный или пухлый самозванец. Чёрные наряды и белое противное лицо, которое не горит и не подаёт признаков стыда. Та же палата, только люди в ней лежат не по диагнозу. Потный молодой ещё человек и я узнаю его в лицо, чтобы остаться у поля, где пройдёт матч. Сухая трава у локтя и несколько голов, которые выверено завершит этот слегка неотёсанный парень. Я жду родителей и плачу, когда трубку без работы берёт сосед. Она видит мои глаза и полная подружка держит её за ладонь. Вот мой желудок и всё содержимое после срыва останется кучей белья в стиральной машине. Кашель и дозатор на тумбочке, чтобы ослабить движение воздуха к ране в глотке. Плоское вывернутое и вертящееся в голове положение, которое неприятно ляжет с сердцем на грань ручья. Не следить за формой и пуговицей, которая оторвётся в самый подходящий момент, чтобы оросить глину с золотом. Я прилечу к нему и не найдя в человеке человека зарыдаю, чтобы вырвать свои же слова из губ. Я не могу посещать это скопище для улыбок, которое хорошо оплачивается, но не несёт бремени. Выглаженные туалеты и вонь на дне перевёрнутой окном вниз комнаты. Я говорю, когда меня не слышат. Я поднимаюсь по белой лестнице и бросаю свою кепку на диван, чтобы ждать пустой встречи. Человек и молодость. Группа девушек у корпуса, где свою машину красной тряпкой оттирает неудавшийся офицер. Он соберёт на в фойе, чтобы запугивать и не давать звонить домой, где меня всё ещё ценят. Он презирает меня и я не могу ему противостоять. Люди постарше презирают меня и выхватывают из руки трубку, чтобы контакт с родителями был завершён. Брат больно расколет мою личность, когда неуважительно двинет по душе перчаткой, которую я давным-давно потерял. Клумба и одноклассник, которого я приглашу к драке. Школьный двор переполнен и кровь вытекает с одной ноздри к его губам. Я запачкан кровью и всё лицо невыносимо ноет, когда я закрываю глаза, чтобы не чувствовать кошмара. Незнакомец кладёт меня на стекло конвейера, чтобы смять щёку и отправить с рвотой к спальне. Чёрные до красноты углы, которые надо бы сгладить и отесывать. Скупой свет и плеер, который я не выпускаю из рук до тех пор, пока не уснут черти под ночником. Грязный рот добрейшего человека и его жена уводит тощего учителя к подогнанной машине. Дорожка трудна и неподъёмная. Сосны, которые ностальгически светятся на возвышенности, когда мы останавливаемся у шлагбаума и специально не заглядываемся на тёмный угол из автомобилей и пациентов на палочке. Мосты и чёрный рыбак пытается дотянуться к иллюзорной картинке с линейкой света, чтобы передумать ложиться спать этой ночью и дойти до пределов любовницы, когда та поперхнётся рвотой. Понедельник несчастно съехал с кадра на календаре и моё вялотекущее освобождение состоялось весной, когда отец достал из багажника красную тяжеленную грушу и вручил её мне в честь победы. Глаза мои заброшены песком и крыши поправляют солнце, чтобы то не упало с туч в сторону двухэтажной аптеки. Он пробежит у стен дурдома, чтобы даже не глянуть на здание с причудливыми ромбами на пике этажа. Я лежу в отделении и мне нравится, как санитар подтягивается к высокому окну, чтобы захлопнуть за собой одно из ущелий. Тётя накрывает меня оцепенелым пледом, чтобы я не мог выбрать себе тропинку к озеру, где скорее всего погиб бы. Отяжелевшая несвобода и круг покатился к горизонту, чтобы завод за пределами ошейника вспыхнул и озарившись уснул. Той ночью никто не придёт мне на помощь и вымученная зола из утренней батарейки, раскрошится на подушке, чтобы издавать аромат выкуренного цветка. Уборщица осмотрит меня на утро и в безжизненном лице найдутся мои черты, которые выделены пролившейся водой и бессонницей. Керосиновые коридоры и кто-то спит на кушетке, чтобы гнать меня с мензуркой к тающему кораблю. Моё давление в норме и я беру вату, чтобы попытаться исключить любой шум или изболевшийся голос извне. Формы исчезнут и голова мысленно свернётся в колючий клубочек. Горький порошок и я вновь оказываюсь на дне с медсестрой, которая симпатично выносит капельницу из приёмного покоя. Мои родители видят её ноги и коричневые волосы, чтобы заулыбаться и дать мне знать о своём присутствии. Тяжёлый клинок у шеи и я вновь вяжу канаты в грудной сетке, чтобы подвергнуться бессоннице. Обкатанный велосипед и вонючий вечер, когда у фермы зажгут зелёный огонёк и на кухне затрепещет холодильник. Я упираюсь и попытаюсь состроить бессонную сцену, где есть только подушка и пьяный сторож, который специально напьётся, чтобы уйти в детскую комнатушку. Красное вино и запах, который витает на пороге и никак не может выветриться с подъёмом по лесенке настольной игры. Серебристая печка и моё брат пропадёт среди ночи в другой деревне, которую украсят фарами и тенью песчаной насыпи на воде. Уродливая женщина и не вполне трезвый голос, который разносится у кустарников и едва не ударяется о воду, когда кто-то хватает велосипед и мчится к оврагу. Пламя от заводов меркнет и вновь поднимается к туче из звёзд, которые чахнут в дымке или падают к проходной замертво. Поднятая проволока и первый порез шеи, когда глаза уже осмотрели рану и подняты к туче с ненастным бензином. Первые сонные побеги и одуванчики в чёрно-зелёной траве становятся вестниками майской катастрофы. Я стою и пью эту прозрачную медь, которая делает меня тяжелым и неповоротливым, когда к моей шее поднимают узелок окровавленного галстука и чья-то ладонь мажет мне нос дождевой водой. Ещё один поцелуй и сигарета выкурена не мною, потому что я вижу её грудь и мокрый порох на воротничке. Его не вполне сосредоточенный взгляд и женщина на сидении рядом, которая хочет его поцеловать, но боится приблизится к точке с окурком, когда тот выкручен из губ и походит на увядший стебель в треугольнике. Безжизненный голос и тьма сядет ему на грудь, чтобы кататься всю ночь с кашлем, который выветрился и теперь встал у бельевого виска. Ночь с матерью, которая рада бы меня усыпить, но может лишь удержать часть ангелов, когда те поднимают меня за шею и несут к калитке, чтобы бросить с удавкой на трассе под толстые колёса грузовика. Твёрдая подушка и подпевающий ветер, который выгоняет меня в одурь небес и даёт с кайфом вернуться обратно. Окна начинают манерно пищать и огороды вертятся среди цветов, чтобы все одинокие и не спящие летели закрывать навсегда запертые бутоны или трубящие невпопад стебли. Я возвращаюсь теми же подъездами, которые больно задевают мои чувства, пока солнце ещё не набралось вод и заглядывает в детскую группу с опаской, чтобы стать раковиной. Мосты между точками и булавки, которые держат у реки троллейбус и не цепляют обкуренную на переходе мать к сыну в тюремном салоне. Я истощён и мои синяки покраснели, чтобы каждый зритель мог задеть точку и взять себе ещё один стон. Но я не вовсе безразличен и поэтому отдаю свою вену, чтобы отделаться от припадков любой ценой. Тернистое истощение и голос внутри проявится первой звездой, которую качнут к чердаку с соломой, чтобы поджечь крышу на рассвете и найти сердце.