I Скажи мне, сливы уже цветут?

Фаундри-роуд по праву называлась самой длинной улицей, по той же причине став самостоятельным районом. Раньше эта дорога соединяла окраину и литейный завод, но вскоре её зажали две сплошные стены трёхэтажных домов из коричневого кирпича. Унылые и одинаковые, они дымили маленькими трубами, погружая всё в серую завесу.

Каждое утро, между шестью и семью часами, рабочий люд поднимал обувью и велосипедами тучи пыли, торопясь на завод, а в дождь увязал в непролазной каше. Около половины восьмого переворачивали таблички на дверях врачи и портные, извещая об открытии.

На Фаундри-роуд не пользовались успехом ресторации, пабы или мужские клубы. Даже за продуктами привычные к установившемуся укладу жизни кухарки и молоденькие компаньонки были вынуждены идти в самое начало улицы. Оттуда пролегали рельсы омнибуса в центральную часть города.

Район, вопреки своему предназначению, в большей мере принадлежал старым миссис, на состояние мужей скупившим дома. Все, находившиеся по левую сторону улицы, строились с двумя входами. Одна дверь вела на Фаундри-роуд, а вторая открывалась уже на Бриджентон-стрит и относилась к другому, новому району — Вествью. Его место когда-то занимал обширный лес, теперь облагороженный под Бриджентонский парк, где старушки гуляли весь день с мопсами в корзинках.

Хозяйки с удовольствием сдавали в аренду чердачный этаж работникам завода. Редко встречались более щедрые, согласные отдать жильцам второй — с окнами на эркерах, значительно увеличивающими пространство комнаты.

В свою очередь, мастерские и частные практики открывали те, кто наравне с состоятельными старушками успел выкупить дом целиком. В одном из таких вдова врача проснулась шестнадцатого апреля, как всегда, от дверного колокольчика.

— Ах, эта курица миссис Паттон! — прохрипела разбуженная Филиппа.

Жёсткий подъём повторялся ежедневно. Пусть миссис Сент-Клер уже не подскакивала с кровати, как десять лет назад, но раз за разом просыпалась, громко, почти в голос, втягивая воздух и широко распахивая голубые глаза.

Рене Сент-Клер любил сравнивать её пробуждение с тем, как его пациенты, еще секунду назад не дышащие, вновь получали доступ к кислороду.

Лёжа на спине, вытянув руки вдоль тела поверх одеяла, в белом чепце, Филиппа скороговоркой прочитала про себя молитву — слетевшиеся в рой жалящие слова немного утихли.

— Сегодня же уволю! — Женщина ещё с час оставалась в постели, пока миссис Паттон копошилась на кухне.

Когда колокольчик снова издал пронзительный звук, подтверждая, что экономка приготовила завтрак и убралась по своим делам, хозяйка дома с неохотой вылезла из-под стёганого одеяла.

С туалетного столика она прихватила стакан и вслепую направилась по коридору в уборную, на ходу прочищая горло. Двадцатисемилетняя, до сих пор не оставившая бурной деятельности и шустрой пташкой порхающая в поездках, Филиппа, тем не менее, по утрам вылепливала себя, как гончар вазу. И порой поражала окружающих привычками прежнего поколения. Взять хотя бы белый чепец. Рене при первом взгляде на него некрасиво расхохотался, вспомнив собственную бабушку.

Ополоснув лицо ледяной водой, женщина наконец смогла продрать глаза и стянула многократно заштопанную вещицу, повесив её на крючок.

— Мама моя его носила, я ношу, и, возможно, ещё и дочь моя будет носить, — зло пообещала кому-то.

Вернувшись в комнату, первым делом расчесала вьющиеся медовые локоны, подложила подушечку из конского волоса и ловко закрепила высокую причёску шпильками, вытянув несколько прядей для пышности. Потом по обыкновению припудрила веснушки. Поморщившись, замазала и тёмные овалы под глазами.

Должно быть, именно из-за них Филиппа потянулась к сочной помаде, а в тон ей — к гранатовым серёжкам. Помнится, из-за них разразился страшный скандал: почтенная клиентка Рене не устояла перед искушением, прокралась в спальню под предлогом визита в уборную и попыталась их украсть. Глубокий, почти кровавый цвет оказался слишком хорош.

Справившись с заедающей застёжкой, женщина подошла к шкафу. Пару раз взглянув в окно, где застыло низкое небо, она сняла с вешалки фланелевую лазурную рубашку. День обещал быть бессолнечным.

Застегнув все пуговички, сверху повязала пёстрый шарфик и спрятала кончик в вырезе бордового бархатного жилета. Вслед за ним надела костюм в мелкую коричнево-чёрную клетку — прямую юбку и жакет с рукавами-фонариками. Бархатная отделка на подоле, отложном воротничке и манжетах перекликалась с жилетом, связывая образ воедино.

Для городского стиля женщина выглядела излишне дерзко, но много путешествующая в детстве Филиппа отказалась расставаться с таким практичным типом одежды и все десять лет ругала мужа за попытки заказать ей новомодные платья. Как, впрочем, ругалась и с портнихами, напоминающими о приличиях, когда те видели её эскизы. Нередко ей приходилось самой садиться за швейную машинку.

Вдова в последний раз взглянула на себя в зеркало, прилаживая шляпку, и покинула комнату, заперев ту на ключ.

— Совсем скоро ты мне будешь не нужен, — разговаривая с кусочком металла, миссис Сент-Клер спустилась на первый этаж, с порога кухни понимая, что несносная экономка мужа опять взялась за своё.

На столе дожидался кусок яичной запеканки с кольцами лука, толстыми кружками помидоров и зеленью. Кислый запах томатов уничтожал всякое желание задерживаться в доме, поэтому вдова без зазрений совести выбросила омлет в мусорную корзину. На этот раз вместе с тарелкой. Ужасной белой тарелкой, будто украденной из госпиталя. Видимо, та уцелела после вчерашнего погрома, который миссис Паттон любезно убрала ещё перед ужином.

Накануне, разбирая вещи мужа, Филиппа обнаружила самодельную тетрадку из сшитой почтовой бумаги со стихами, посвящёнными женщине. Ни минуты не думая, что они про неё, вдова от злости, а потом под горячую руку перебила сервиз, вазы и вазочки. Намеренно прошлась по комнатам, выискивая, что бы ещё швырнуть об пол.

Хотелось избавиться от всего. Сорвать обои, выкинуть надоевшую мебель, сжечь входную вывеску. А лучше — вызвать мастера и попросить заделать выход на Фаундри-роуд.

Вдова даже села в прихожей на банкетку с высокой резной спинкой и начала пролистывать газеты. Но вместо ремонтной конторы нашла нечто куда более любопытное. Мистер Фицпатрик предлагал услуги доверительной беседы.

Филиппа перечитала объявление дважды.

— Медоу-стрит. Медоу… А не тот ли это адрес, по которому Рене зимой лечил кого-то от бронхита?

Она потянулась к тумбочке, примыкающей к мягкому сиденью, и вытащила записную книжку мужа. Включив настольную лампу, поднесла исписанные страницы к свету, ища зимний период.

— Фицпатрик, Доминик. Острый бронхит. Так-так… — палец скользил по строчкам. — Назначен сироп с опиумом, горчичники, покой. А! Медоу-стрит, 14. Рене его лечил, стало быть, рекомендация имеется, — хмыкнув, подытожила миссис Сент-Клер.

Человек, зарабатывающий на жизнь разговорами, определённо заслуживал визита, а переступать чей-либо порог следовало с гостинцем. И повод для беседы у неё уже был.

Улыбаясь, она закрыла книжку, вернув на место, и поднялась с банкетки. В кабинете мужа забрала тетрадку из платяного шкафа. Рене всегда сам поддерживал в нём порядок, используя — за отсутствием свободных полок — для хранения чехлов с инструментами, поэтому миссис Паттон не совала туда свой длинный нос.

Спрятав стихи за борт жакета, вдова покинула дом, направившись через парк к экипажному ряду.

На площади всегда стояло несколько десятков лошадей в ожидании пассажиров. Женщина неторопливо двинулась вдоль них, подсчитывая, сколько шиллингов на какой уйдёт.

Её бережливость носила капризный характер. Дамы с Фаундри-роуд без стеснения выбирали кэбы за несколько пенсов. Но миссис Сент-Клер поддерживала видимость статуса, при этом уклоняясь от того, что действительно ему полагалось. Она не засиживалась с приятельницами за чашечкой чая в модных кондитерских, как это было принято, а пила его строго дома, обходясь без воздушных десертов, принимала участие в тех благотворительных обществах, которые не требовали больших денежных взносов, но позволяли налаживать связи. При этом её туалеты всегда отличались высоким качеством и собирали множество комплиментов.

Будто в подтверждение, молодой кэбмен, поглаживающий свою фыркающую гнедую кобылку, откровенно засмотрелся на неё и только в последний момент махнул шляпой.

— Кэб для красивой мэм? — чуть смущённо спросил он.

Но вдова лишь покачала головой, продолжая высматривать подходящий одноконный брум. Отмечая обивку и детали, которые снижали цену, но сохраняли фасад благополучия, она нашла тот, что её удовлетворил. Чёрный экипаж, внутри — тёмно-синее сукно. Никелированные ручки и такие же парные фонари. Лакея на запятках не было, а в запряжке стоял явно спокойный мерин.

Миссис Сент-Клер обратилась к пожилому вознице.

— Сколько возьмёте за наём до вечера?

— Два шиллинга в час, мэм. — Певуче растягивая гласные, ответил тот. — И я в вашем полном распоряжении.

— Тогда на Медоу-стрит, 14, — приказала вдова, самостоятельно забираясь в брум. Захлопнув дверцу, она опустилась на сиденье. Экипаж легко тронулся. Проехав мимо коллег, свернул в парковую аллею.

Миссис Сент-Клер зашторила все окошки и с наслаждением прислонилась к лакированному дереву сначала плечом, а потом и щекой. В полумраке кабины она чувствовала себя так естественно, как никогда не бывало в постели под боком мужа. К счастью, в последний год у каждого из них была своя спальня.

Ей давно так не хотелось расшнуровать сапожки и забраться на сиденье с ногами. Укутаться в наплечный плед Сибиллы, положить под спину круглую подушечку, которую та вышила крестиком для Филиппы, и, конечно, видеть рядом дорожный плетёный короб. В него с вечера приёмная мать укладывала вкуснейший рыбный пирог с лимонами и завёрнутый в вощёную бумагу кусок сыра.

Супруги Ричмонд работали организаторами выездных мероприятий и всё время проводили в дороге. Девочка из приюта быстро привыкла к их образу жизни. У неё в каждом городе появились друзья по переписке, а двухэтажный дом в портовом городе стал для ребёнка сказочным шатром между поездками. Филиппа просыпалась в нём от запаха пончиков с орехами, представляя, что вот сейчас протянет руку к хлебному дереву, о котором читала в приключенческой книжке, и сорвёт на завтрак целую гору сдобы.

Миссис Сент-Клер с грустью опустила ладонь на сиденье, куда, в воспоминаниях, клали короб, когда экипаж родителей вставал на обед. Маленькой девочке разрешали расстегнуть ремешки и достать заморскую посуду с синей цветочной каймой, разложить столовые приборы с фарфоровыми ручками. Вынуть из футляра поменьше, плотно обтянутого внутри тканью, кружечки.

Теперь в поездках Филиппа использовала корзину поменьше и полегче — муж так и не поддержал её увлечённость работой — а вещей всё так же собиралось много.

Внезапный толчок заставил женщину качнуться вперёд, а в следующую секунду тишину кабины бесцеремонно прорезал раздражённый голос.

— Сэр, при всем моем почтении, ваша лошадь соображает, куда идти, гораздо быстрее своего хозяина!

Филиппа, не сдержавшись, хихикнула и, отодвинув край шторки, заглянула в переднее окно. Снаружи уже гудела торговая улица — городской шум, до этого плывший фоном, разом обрел четкость. Кэбмен то и дело придерживал поводья, высматривая просвет в сутолоке телег с углём и омнибусов, чтобы ловчее направить мерина в общий поток.

Миссис Сент-Клер расплылась в улыбке. Чем дальше брум увозил её от дома, тем легче становилось дышать. Каменные плечи наконец расслабились, возвращая привычную небрежность осанке. Словно вместе с Фаундри-роуд позади осталась и необходимость каждую минуту быть миссис Сент-Клер.

Даже захотелось на обратном пути выйти у какой-нибудь завлекательной витрины и легкомысленно потратить деньги.

 А ещё, вопреки прежней сдержанности, она постучала костяшками пальцев по стеклу. Кэбмен, не поворачивая головы, склонился ухом к открывшемуся окошку.

— Любезный, остановитесь недалеко от пекарни мистера Гибли и найдите какого-нибудь мальчишку. — Идея возместить выброшенный завтрак ранним обедом, раз уж с услугами экономки покончено, пришлась как раз кстати.

Кэбмен тронул кеппи, показывая, что выполнит просьбу, и свернул в тупик между домами.

Развернув экипаж в чужом дворике, он выпрямился во весь рост на козлах и махнул бичо;м крутящемуся неподалёку пареньку. Тот тут же подбежал, под взглядом кэбмена даже не смея встать на подножку брума.

Филиппа потянула за боковой ремень, опуская окно в паз двери, а затем высунула руку в перчатке за шторку, бросив на землю шестипенсовик.

— Сбегай в пекарню Гибли, купи два полумесяца. Да смотри, чтобы хорошо упаковали.

— Конечно, мэм!

Миссис Сент-Клер проводила мальчишку взглядом из-за спины кэбмена, отмечая милую лопоухость.

Скоро он уже вылетел обратно, неся свёрток на вытянутых руках — лишь бы не испачкать и не прижать. Кэбмен пересчитал сдачу, оставив посыльному пенни, забрал покупку и передал всё миссис в раздвинутое окошко.

— Можем ехать.

Она прямо в перчатках взялась за косичку полумесяца, служащую как ушко у кружки.

Горячая морковь обожгла язык, а мясной жир чуть не капнул на юбку, но Филиппа успела, сёрбая, втянуть начинку. Она даже не потрудилась закрыть створку, и теперь мужчине впереди оставалось сглатывать слюну от умопомрачительного аромата.

Первый пирожок исчез в считанные секунды, а косичка была выброшена к лапам уличной собаки. Вдова уже потянулась за следующим, но передумала и решила всё же пожертвовать его кэбмену. В груди сразу потеплело. Она мысленно усмехнулась: Рене сейчас точно нахмурил бы брови и прочитал лекцию о неуместной щедрости. Супруг вообще считал её занятие неблагопристойным для жены христианина. Получение денег за организацию светского веселья казалось ему постыдным и грешным — почти так же, как если бы Филиппа выставляла себя напоказ на театральных подмостках. Но ей нравилось собирать вокруг себя сотни людей. Она c удовольствием занималась мероприятиями, давая выход своей деятельной заботе. Порой даже штопала порванные штаны неугомонных мальчишек.

Через некоторое время шум начал стихать, а после очередного поворота дорога резко пошла под уклон, и Филиппе пришлось упереться руками в сиденье, чтобы не соскользнуть.

— Мы прибыли, мэм, — сообщил возница, останавливая мерина.

Миссис Сент-Клер сошла на тротуар, с удивлением озираясь. Медоу-стрит казалась ослепительно светлой, будто вдоль дороги стояли не цветущие клёны, а огромные лампы с ярко-салатовыми абажурами.

Дом номер четырнадцать цеплял не меньше: изумрудные резные фронтоны и чуть более тёмная дверь выглядели великолепно.

Не отрывая взгляда от фасада, Филиппа завела руку со свёртком назад.

— Перекусите, любезный. Он ещё горячий.

Вознице пришлось поспешно спуститься с козел, чтобы принять угощение.

— Ждите меня здесь.

Вдова, предвкушая, шагнула к двери, решительно дернув за новенькую, сияющую латунью, рукоятку шнура. В доме тут же отозвался заливистым звоном колокольчик.

Ей открыл мужчина — они едва не столкнулись нос к носу. Он был приятной наружности, немного выше её ростом, и Филиппа, смутившись, опустила взгляд.

И увидела её: ляпистую жилетку из жёсткой краповой пряжи, по которой кто-то не поленился вышить синие ромбы. Да, вещь вязалась явно по фигуре, имела милый сердцевидный вырез, но такие цвета больше годились для пастушьих гетр, чем для гардероба городского джентльмена. Окончательно портили образ блестящие пуговицы из джета*, как будто снятые с траурного платья.

— Ну знаете! — возмутилась миссис Сент-Клер. — Приличные люди просто не могут носить это уродство!

Она уперлась ладонями в грудь хозяина, оттесняя того назад в прихожую.

— Где у вас спальня?

— Наверху, — опешив, произнёс мужчина, уставившись на гостью. Та разительно напоминала знаменитую балерину со страниц иллюстрированных журналов и он невольно назвал чужое имя: — Наверху, мадам Колетт.

Филиппа, искренне польщённая тем, за кого её приняли, потянула на себя входную дверь. Громкий хлопок — и они остались в полумраке небольшого коридора.

— Вы ко мне?

— Да, мистер Фицпатрик. Если вам угодно, зовите меня мадам Филиппа. Я нашла ваш адрес в записной книжке покойного мужа и решила обратиться. Но это после, сначала — идёмте. — Она вцепилась в его запястье и повела к лестнице на второй этаж.

Фицпатрик тихо вздохнул, и на мгновение показалось, что он разочарован прозаичностью её слов. Однако он так и не отвёл от неё взгляда, словно мысленно возвращал на глянцевую обложку.

— А кем был ваш муж?

— Доктор Сент-Клер. — Забираясь по ступеням боком, свободной рукой придерживая подол, Филиппа сместила хватку на локоть, не давая мужчине иного выбора, кроме как подниматься следом. — Рене Сент-Клер.

— Да, помню его.

— Направо или налево?

— Туда. — Мистер Фицпатрик указал подбородком нужное направление, безропотно подчиняясь хорошенькому личику светской знаменитости.

Они зашли в комнату со скатным потолком. Стоило вдове занести ногу над большим ковром, как хозяин резко прижал руку к груди, вынуждая Филиппу качнуться назад, к нему.

— Попрошу вас снять обувь, раз уж вы намерены ступить дальше, — не без удовлетворения произнёс он за её спиной.

Миссис Сент-Клер отпустила хозяина и обернулась, проверяя догадку. На ногах мистера Фицпатрика действительно были домашние бархатные туфли.

— Если вы думали меня этим смутить, то не вышло. — Она согнулась, ослабила шнуровку и стянула сапожки.

На ковёр Филиппа ступила в лазурных вязаных чулках — точно в тон своей рубашки. Теперь уже брови мужчины поползли на лоб.

— Редкая последовательность — до чулок.

— Искусство одеваться не терпит половинчатости, — она подошла к платяному шкафу на фигурных ножках, готовясь увидеть худшее.

Но внутри на плечиках висела почти дюжина пальто. Летние — классического серого цвета, а одно дорожное — модного оттенка, который миссис Сент-Клер определила как «перец с солью». За ними плотным рядом шли исключительно твидовые, преимущественно с узором «ёлочка». И среди них, как особо крупный бриллиант, выделялось чёрное кашемировое.

Тут же, на деревянных прессах, были туго стянуты сложенные по стрелкам брюки в комплект. А на полках ровными прямоугольными стопочками лежали белые хлопковые рубашки.

Филиппа с восхищением рассматривала вещи, абсолютно не вяжущиеся с человеком, позволившим себе надеть такую нелепицу в стенах дома.

Она сделала пару шажков назад, приглядываясь к верхним полкам. Жилеты на них были сплошь однотонные, зато палитра давала широту выбора. Лишь на самом верху пестрили две вещи, кажущиеся лишними.

Филиппа привстала на цыпочки, вытаскивая обе. Первым в руки упал жаккардовый кобальтовый халат с золотисто-бордовыми лилиями. Вторым, соскальзнувшим на пол, оказался канареечно-жёлтый.

Домашние халаты как таковые едва ли могли кого-то удивить, но среди классики, которой отдавал предпочтение мистер Доминик Фицпатрик, казалось, будто эти кричащие вещи, как и вязаную жилетку, приобрёл другой человек.

Вдова оглянулась. Хозяин комнаты сидел на краю кровати и смотрел в её сторону, но с такой задумчивостью, что трудно было сказать, следит ли он за тем, как женщина роется в его шкафу, словно имела на это полное право, или глянец её образа окончательно поблёк и теперь он просто подсчитывает, в какую сумму обойдётся его душевное участие.

Филиппа постучала по полке косточкой согнутого пальца, возвращая к себе внимание, и протянула ему халаты, показывая, что можно вернуть их на прежнее место.

— И достаньте, пожалуйста, вон ту тонкую кремовую жилетку.

Мистер Фицпатрик легко подчинился. Он от души полюбовался, как Филиппа сначала с наслаждением погладила кашемировую пряжу, а затем расправила вещь и замерла, увидев, из чего сделаны пуговицы.

Именно этот морской перламутр никак не хотел выходить из его памяти. Он десять минут крутился перед зеркалом в мастерской портного, раздумывая, но цена кусалась. Тогда жилет вернулся на манекен, но Фицпатрик приходил снова. С третьего раза он уговорил себя расстаться с фунтом стерлингов и всё же приобрёл понравившуюся вещь.

— Я правильно понимаю? Вы определились? — в мужской голос вернулась терпеливая вежливость.

— Да. — Она передала мягкую прелесть хозяину дома. — И дайте мне, пожалуйста, ножницы.

— Найдутся на кухне. Предлагаю переместиться туда.

Когда через четверть часа они расположились за обеденным столом, Филиппа уже перестала кромсать ромбики на мелкие кусочки. Мистер Доминик Фицпатрик услужливо смахнул их в латунное ведро.

Гостья обхватила руками тяжёлую кружку из прессованного стекла и ноготочками водила по рельефным подсолнухам. Рубиновая жидкость дымилась, наполняя комнату смолистым запахом, и она с трудом заставила себя вернуться к разговору.

— Я пришла к вам, мистер Фицпатрик, из-за этого. Нашла черновик стихов моего мужа. — Она со вздохом положила на скатерть толстую тетрадку и ещё раз отхлебнула сладковатый Лапсанг Сушонг*.

Мысли снова растворились. Вдова с блаженством прикрыла глаза.

— Не думала, что здесь кто-то покупает копчёный чай. Вы меня в который раз поражаете.

— Я посчитал, что вам он придётся по вкусу.

Филиппа так и сидела, с закрытыми глазами, пока Фицпатрик шуршал страничками, негромко читая строчки.

— Вы приятно изменились, судя по стихам. Отрадно видеть, что вы переросли ту былую, робкую потерянность и снова стали собой — яркой южанкой. Знаете, этот город когда-то и для меня открыл свои двери. Но я, в отличие от вас, так отчаянно пытался быть правильным, что слился с местной серостью.

Кружка в руках миссис Сент-Клер дрогнула, и от порчи белоснежной скатерти вдову спасло лишь то, что чая осталось чуть меньше половины.

«Глупый гусь!» — презрительно выругалась про себя Филиппа, держа приторно-мягкую улыбку.

Всякая симпатия к этому человеку испарилась. Она приготовилась вежливо закончить разговор и покинуть гостеприимный дом, но медленно открыв глаза, так и осталась сидеть неподвижно.

Мистер Фицпатрик лениво вытянул локти на столе и, свободно сцепив пальцы, смотрел на неё с любопытным выжидающим прищуром.

— Вы не думали их опубликовать? Предложите газете выкупить рукопись. Смерть доктора Сент-Клера ещё обсуждается. Полагаю, их заинтересует ваша трогательная, — он кашлянул, — любовь.

Филиппа несколько мгновений изучала мужской профиль. Потом приподняла руку, подведя согнутые пальцы под подбородок, указательный кокетливо прижала к щеке, и преувеличенно-манерно склонила голову.

— Вы так думаете? — наконец протянула она, стараясь вложить в тон побольше удивления.

Мистер Фицпатрик побарабанил по обложке из мраморной бумаги.

— Более чем уверен. Редактор журнала «The Lady» отдаст за эту тетрадь добрых десять фунтов.

В глазах гостьи промелькнули смешливые искорки.

— Считаете, мне этого хватит? — она намеренно выделила интонацией местоимение, однако в уме уже подсчитывала, стоит ли овчинка выделки.

Деньги не то чтобы большие, но внутри у Филиппы всё равно разлилось сладкое предвкушение. Ей, если говорить правду, было плевать на чувства Рене к другой женщине. Зато такой способ избавиться от наследия мужа выглядел красиво. И даже справедливо. Превратить его глупые вздохи в товар, выдав их за пылкие признания законной жене, — маленькая месть покойному супругу, который смел читать ей лекции о позорном заработке.

По всему выходило, что шерсть с этой овцы выйдет густой, осталось лишь аккуратно состричь. Но ради приличия следовало ещё немного покапризничать.

— Я собираюсь обновить дом.

Миссис Сент-Клер очертила в воздухе круг, охватывая всё убранство кухни.

— Вкусы покойного Рене во многом походили на ваши, мне же, как вы точно угадали, — она кивнула на чай в кружке, — ближе южные мотивы. А они здесь — дороговато обходятся.

— Любопытное решение.

Мистер Доминик Фицпатрик откинулся на спинку стула.

— Если бы меня здесь ничто не держало, как вас теперь, я бы уехал. На Севере люди не такие открытые, здесь всё подчинено душным правилам. Мне, уроженцу соседнего графства, и то порой тяжело смириться с ними. А вам, с вашим южным характером… — Фицпатрик махнул рукой, не договаривая очевидного.

«Ну конечно…» — Губы Филиппы расплылись уже в искренней улыбке. Она на коротком выдохе безоружно опустила голову, прошептав:

— Touch;.

За пятнадцать лет мисс Ричмонд, а после — миссис Сент-Клер, не изжила в себе порывистость движений и чересчур звонкий, приметный голос. Отсюда — и догадливость мистера Фицпатрика, и дымный Лапсанг Сушонг в заварнике.

Она снова обхватила кружку ладонями, задерживаясь на собственном отражении в тёмном чае.

На кухне наступила приятная тишина. Хозяин дома не торопил Филиппу, давая умной женщине обдумать их притворный разговор. И второй раз за день с удовольствием любовался тем, как глаза гостьи медленно увеличивались в чисто детском изумлении — будто в её напитке вдруг проявились чаинки и гадалка только что читала по ним что-то уж совсем невероятное.

«Если бы меня здесь ничто не держало, как вас теперь, я бы уехал».

— Уехать? — Она едва не привстала со стула.

Если вернуть права на дом в Управу Фаундри-роуд — а та, под патронажем завода, выкупала дома по установленной цене — можно сразу получить на руки около двухсот фунтов. Пусть это выйдет чуть дешевле, чем на открытом рынке, зато документы будут готовы в тот же день. И она не задержится в очерствевшем, как хлеб, доме больше ни часа.

Такая метафора показалось ей удивительно верной. Зачем грызть сухую буханку, когда можно позволить себе свежую? Пускай не роскошный Кобург*, но благородный хлеб на морковном соке её вполне устроил бы.

О сиюминутном побеге на Юг, к которому подталкивал совет мистера Фицпатрика, не могло идти и речи. Для начала будет достаточно простой смены адреса. Тогда она сможет поднять старые связи Ричмондов и уже всерьёз обдумать возвращение в родной город.

— Мистер Фицпатрик, раз уж вы так осведомлены в делах печатного слова, — она куда ласковее погладила стеклянные подсолнухи, — как думаете, на страницах какого издания мне скорее посчастливится найти домик с такими же изумрудными фронтонами?

Филиппа одарила Фицпатрика благосклонной улыбкой — точь-в-точь мадам Коллет, ожидающая цветов после выхода на поклон.

Хозяин дома поднялся и отвернулся к кухонному шкафу, на мгновение довольно сощурившись. С полки, доверху забитой периодикой, выудил пенсовую прессу и протянул гостье, прекрасно понимая, что не успевшие пожелтеть бульварные листки всё равно останутся на сиденье заказного экипажа. Искать себе новое жильё вдова доктора отправится прямиком в центральную городскую контору.

— Благодарю.

Когда за миссис Сент-Клер закрылась входная дверь, Фицпатрик, издав глухое «ох», прислонился лбом к полированному дереву. Постояв так немного, он вернулся к окну, когда чёрный брум* уже уезжал — пожилой возница встряхнул вожжами, и мерин послушно зашагал по аллее клёнов.

— Значит, пока остаётесь, — совсем тихо сказал в пустоту кухни. — Досадно.

Мистер Доминик Фицпатрик больше не улыбался. Он направился в гостиную, где с книжной полки снял скучный фолиант «Комментарии к гражданскому судопроизводству Северного округа». Сдвинув корешок на полдюйма вверх и дождавшись тихого щелчка, он вытащил из тайника распечатанный конверт и вернул книгу на место.

Оставив письмо на подоконнике, Фицпатрик заварил себе привычный Эрл Грей и вернулся к окну с изящной фарфоровой чашкой, прихватив по пути с комода ещё и прямоугольный кожаный чехол с трубкой. Передвинув поближе кресло, распахнул створку настежь, неторопливо набил камеру табаком и с наслаждением выпустил на улицу первое кольцо дыма.

Пришедшая Констанца застала брата, когда на фарфоре уже застыли коричневые разводы, а комната успела наполниться едким запахом — так бывало всегда, стоило Доминику выкурить три-четыре трубки подряд. Вот и сейчас та остывала перед следующей порцией табака, пока брат читал письмо.

— Констанца? — Доминик поднял на неё глаза.

Сестра даже не успела развязать ленты шляпки, как принялась демонстративно разгонять повисший в воздухе сизый туман.

— Я не слышал, как ты вошла, — признался он и виновато пожал плечами.

Констанца поморщилась и, как делала каждый день, скрылась с корзинкой на кухне.

Фицпатрик привстал, распахивая вторую створку окна, чтобы гостиная наконец начала проветриваться.

— Скажи, — чуть громче, бросая слова вдогонку сестре, спросил он, — как называется графство по соседству с нами?

— Ты прожил здесь тридцать шесть лет и вдруг забыл? — крикнула она в ответ.

— Представь себе, засомневался.

Через минуту раздался громкий удар кулаками по столешнице, и женщина с горящими глазами влетела обратно в гостиную.

— Как ты посмел сотворить такое с жилеткой, которую я для тебя связала?

Фицпатрик с опаской глянул в сторону кухонной арки.

— Пришлось пожертвовать ею ради дела миссис Сент-Клер, — произнёс он с видом полнейшего, благообразного смирения. — Но ты ведь свяжешь мне новую?

Он обхватил свой кулак ладонью и просительно уткнулся в них носом.

— На днях я заприметил одного джентльмена в потрясающем жилете и сразу подумал о твоих спицах. — Он быстро закивал, подтверждая свои же слова, и принялся расписывать его.

— Строгий однотонный фон, тонкие парные линии, а между ними — аккуратные ромбики. Ради этого даже заглянул в ту новую лавочку пряжи на Лерк-Лейн, где меня бесстыдно уговорили на жутко дорогую — и непременно тёплую — шерсть ламы. Вон она там, — Доминик указал пальцем на коробку, оклеенную глянцевой бумагой с цветочным узором.

Гнев Констанции мгновенно стих. Она неуверенно подошла к комоду и замерла, разглядывая на крышке золотую виньетку: «Жаворонковый переулок, 3. Магазинчик сестёр Ханни». Стоило ей приподнять крышку и раздвинуть пальцами хрустящую бумагу тишью, как из её груди вырвался тихий вздох восхищения.

— Какая красота… — Констанца бережно извлекла тёмно-коричневый моток. Внутри ещё оставалось много кофейных и молочных.

Покрутив мягкую пряжу в руках и рассмотрев её со всех сторон, она удовлетворённо кивнула.

— Хорошо. Но не раньше июньских суббот.

— Буду ждать, — Фицпатрик просиял, внутренне хваля себя за то, что лицо ему не расцарапали. Подарок пришёлся вовремя.

Когда в гостиной наконец воцарился покой, он вернулся к неровным строчкам, написанным характерным врачебным почерком — письму, датированному пятым марта. Ровно за месяц до смерти доктора Сент-Клера от сердечного приступа. Этих строк не было в сборнике стихов, который принесла ему клиентка.

Фицпатрик сделал мысленную пометку: завтра же нанести визит редактору журнала «The Lady». Следовало передать письмо заранее и договориться, чтобы его опубликовали вместе со стихотворениями, которые вдова должна со дня на день принести в газету.

Губы мужчины тронула мимолётная, холодная улыбка. В личной переписке доктору Сент-Клеру скрывать имя замужней дамы не пришлось:

«Изабелла, где твоя шляпка с пуговкой?
Фетровый рукав с белой рюшечкой?
Ручка, обтянутая тканевой перчаткой?
Где та девушка с застенчивой осанкой?

Холодный март познакомил нас,
Помню солнечный день как сейчас —
Весь Уэнский парк стоял в цвету,
Красные сливы* горели в снегу.

Ты серой мышкой присела на скамью,
Заговорила голосом, подобным соловью.
Наш затянулся глупый пересказ.
Жаловались на супругов, тут же молясь.

Потом цитировали стихи П. Брауна,
С чего-то решили пройтись «тауном»*:
Мы кололи орехи и пили шампанское!
Даже попробовали блюдо океанское!

Казалось, разбиты тяжёлые путы,
И счастьем согреты долгие сутки.
Весна пролетела и пока она длилась —
Вся жизнь моя вдруг переменилась.

Получив от тебя изящную табакерку,
Впервые в ответ купил бонбоньерку*.
Ты объясняла мне движения веера —
И каждому взмаху слепо верил я.

И вот ты его приложила к щеке,
Вдруг поставив точку в строке.
Ни о чем не жалея, сказала: «Прости», —
А я на коленях продолжал ползти.

Были вдвоём, теперь мы — в толпе.
И снова со злостью отвечаю жене.
Ношу в кармане пиджака твой платок,
А у сердца — пшеничных волос завиток.

Но что я вижу, встретив ненадолго?
Графитовый бархат с серебряным шёлком.
Зонтик-трость и брошка с камеей.
Любуешься с мужем новой галереей.

Твой счёт от портного — в моём кошельке.
А в голове вечерами слышу колыбель.
Ты пела в ландо* под шум колеса,
Что нас не разлучат чужие глаза.

Теперь же сижу у камина один,
Всё чаще рядом портвейна графин.
Рецепты пишу безликим голосам,
А как исцелиться — не ведаю сам.

Прошел почти год. Наступает весна.
Каждую ночь лежу я без сна.
И пишу тебе снова, пока слёзы жгут,
Скажи мне, сливы уже цветут?»




Джет — международное название гагата, поделочного камня глубокого черного цвета.

Пресс — плечики со встроенным деревянным зажимом. Брюки вкладывали между двумя досочками и туго стягивали, что позволяло сохранять жесткие стрелки прямо в шкафу.

Лапсанг Сушонг — копчёный китайский красный чай. Обладает уникальным дымным ароматом сосновой смолы, хвои и чернослива, за что его называют «дегтярным чаем» или «чайным виски».

Кобург — элитный белый хлеб круглой формы с крестообразным надрезом сверху; подавался к столу в богатых английских семьях.

Брум — легкая закрытая четырехколесная карета, рассчитанная на одного или двух пассажиров.

Красные сливы — здесь: декоративный сорт китайской сливы (мэйхуа), цветущий в конце зимы и начале весны. Исторически сорт называют «красным», хотя его лепестки имеют насыщенный малиновый или розовый оттенок.

Таун — здесь: сокращение от Чайна-таун. Прогулки по китайскому кварталу считались экзотическим развлечением, где можно было попробовать редкие морепродукты.

Бонбонье;рка — коробочка для сладостей, популярный викторианский подарок. Из-за крошечного размера дамы носили её в сумочке как карманную шкатулку для конфет.

Ландо — карета со складным кожаным верхом, рассчитанная на четырех человек, которые сидели на диванах лицом друг к другу.