Ты погляди, не осталось ли что-нибудь после меня

 
          Аделина Адалис (1900–1969) сегодня почти забыта. А когда-то вокруг этой маленькой женщины с необычным «египетским» профилем крутилась едва ли не половина литературной Москвы и Одессы. Гумилёв лез к ней ночью по водосточной трубе, Брюсов сделал её своей последней большой любовью, Цветаева приходила к ней и оставила один из самых ярких её портретов, Мандельштам всерьёз разбирал её стихи, а много лет спустя Евтушенко увидел уже пожилую Адалис в совершенно другой и, пожалуй, не менее красивой сцене.
Родилась она в Петербурге под фамилией Висковатова. Детство оказалось тяжёлым: отец умер после ссылки, мать рано ушла из жизни, девочку воспитывали родственники. Позднее Адалис и сама охотно путала следы собственной биографии, придумывала версии своего рождения, добавляла детали. Одна из её одесских знакомых дала ей убийственно точное определение: «ослепительная лгунья Аделина Адалис». Она вообще была человеком, которому обычные правила поведения словно мешали. Могла сказать незнакомому мужчине прямо в лицо: «Вы красивый и толстый» - и совершенно не понимать, почему это должно кого-то смущать. В молодой одесской литературной компании её прозвали Сиреной. Она не была красавицей в привычном смысле, но обладала удивительной способностью притягивать людей. Художник Евгений Окс вспоминал, что Адалис стала его первой любовью и одновременно первой любовью молодого Ильи Ильфа. В её холодной комнате сидели в пальто, курили, спорили о стихах и разговаривали до глубокой ночи. В этой женщине было нечто такое, что заставляло людей возвращаться.
А затем появился Гумилёв,
поэт пришёл ночью к Адалис во Дворец искусств на Поварской. Двери уже были заперты. Тогда он стал звать её под окном. Она объяснила, что впустить его невозможно. И Гумилёв сделал то, что нормальный человек, пожалуй, делать бы не стал: полез наверх по водосточной трубе. Добрался до окна и, по воспоминаниям, затем просидел у её ног всю ночь, разговаривая.
После встречи он будто бы сказал о ней удивительную фразу: «Адалис - слишком человек». Ему хотелось видеть в женщине ещё ангела, русалку, колдунью. А здесь перед ним был именно человек - слишком самостоятельный, слишком настоящий.
Но главным мужчиной её молодости стал Брюсов.
Юная Адалис боготворила его ещё до знакомства. По семейному преданию, она могла приходить к дому Брюсова с раскладушкой и устраиваться под его окнами, пока её не прогоняли. История почти анекдотическая, но их роман - совершенно реальный. Брюсов посвящал ей стихи. Адалис стала его ученицей, близким человеком и последней большой любовью.
У этой любви была и страшная сторона. Цветаева в одном из писем почти мимоходом сообщает: у Брюсова и Адалис был ребёнок и ребёнок умер. Никаких красивых литературных подробностей. Одно короткое свидетельство, от которого их история сразу перестаёт быть салонным романом.
С Цветаевой Адалис познакомилась тоже в своём стиле. Явилась ночью, представилась и удивлённо спросила, неужели Цветаева о ней не слышала: её ведь «вся Москва знает». Ответ последовал мгновенно: «Я всей Москвы не знаю». Обе рассмеялись - и сошлись. Цветаева потом описывала её очень нежно: светлое лицо, прекрасный лоб, прекрасные глаза - «весь верх из света». Она же решительно не соглашалась с теми, кто считал Адалис просто ученицей Брюсова и говорил, будто он правил за неё стихи. Цветаева чувствовала в ней совсем другую поэтическую природу, ближе к Мандельштаму. И Мандельштам действительно относился к её стихам серьёзно: говорил о неожиданной «мужской силе и правде» её голоса.
Но жизнь возле Брюсова была тяжёлой. В воспоминаниях современников появляются наркотики; сама Цветаева однажды описывает Адалис после кокаина. А когда Брюсов умер, она словно потеряла почву. По семейным воспоминаниям, была даже попытка самоубийства. И здесь начинается самый неожиданный поворот.
Можно было ожидать, что Адалис окончательно растворится в московской литературной богеме. Вместо этого она уезжает в Среднюю Азию. Бухара, Туркестан, Памир, журналистские поездки, совершенно другой мир. Она пишет очерки, много путешествует, изучает Восток. Вместе с будущим мужем Иваном Сергеевым сочиняет приключенческо-фантастический роман с совершенно волшебным названием «Абджед Хевез Хютти…» - историю о памирской экспедиции и загадочной затерянной цивилизации.
Та самая женщина, возле окна которой когда-то карабкался Гумилёв, теперь ездит по Памиру.
Позднее она становится известна прежде всего как переводчик восточной поэзии. Таджикские, армянские, азербайджанские, казахские авторы, Тагор… Собственные стихи постепенно оказываются в тени переводов.
Но характер никуда не исчез. В 1958 году проходило знаменитое собрание московских писателей по делу Пастернака. Евтушенко позднее вспоминал сцену. Когда председатель уже практически объявил решение единогласным, из задних рядов раздался тонкий женский голос:
- Я воздержалась. Прошу это записать.
Собрание попытались закончить. Голос снова:
- Запишите, что я воздержалась.
Евтушенко обернулся и увидел маленькую пожилую женщину в тёмном платье, похожую, по его словам, на чёрную птичку, которая размахивала писательским билетом.
- Кто это? - спросил он.
- Аделина Адалис.
Через сорок лет после безумной молодости, после Гумилёва, Брюсова, Цветаевой, кокаина, смерти ребёнка, Памира - та же самая женщина. Маленькая, неудобная, не умеющая вовремя промолчать.
А потом произошло ещё одно удивительное посмертие. В 1981 году вышел фильм «Вам и не снилось…», и вся страна услышала песню Алексея Рыбникова «Последняя поэма» на стихи Тагора в переводе Аделины Адалис.
«Знаю, когда-нибудь
С дальнего берега,
Давнего прошлого
Ветер весенний ночной
Принесёт тебе вздох от меня.
Ты погляди, ты погляди,
Ты погляди не осталось ли
Что-нибудь после меня?»
Получилось почти пророчество.
Собственные стихи Адалис сегодня читают немногие. Гумилёва, Брюсова, Цветаеву, Мандельштама знает весь читающий мир. А она словно осталась между ними - маленькая странная Сирена, о которой постепенно забыли.
Но кое-что после неё всё-таки осталось

Взято у Trubetskoy Andrey