III. Борька

Он появился в начале июля, когда жара стояла такая, что даже куры в курятнике не кудахтали, а просто сидели в тени и дышали с закрытыми глазами. Трава на лугу пожелтела, речка обмелела, и дед Николай каждое утро поливал огород так, что на грядках образовывались целые озёра, но они всё равно высыхали к полудню.

Маринка сидела на крыльце и ела мороженое — белое, молочное, которое таяло быстрее, чем она успевала его слизывать. И вдруг она увидела его.

Из-под куста смородины вылез маленький комочек. Серый, пушистый, с огромными глазами цвета весеннего неба и с хвостом, который торчал трубой и дрожал как осиновый лист.

— Деда! — закричала Маринка, роняя мороженое. — Там кто-то есть!

Дед Николай вышел на крыльцо, прищурился, посмотрел на комочек и усмехнулся.

— Котёнок, — сказал он. — Маленький, голодный, испуганный. Видать, от матери отбился.

Маринка спрыгнула с крыльца и медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть, подошла к кусту.

— Кис-кис-кис, — позвала она.

Котёнок поднял голову. Его глаза, огромные и доверчивые, посмотрели на неё с такой надеждой, что у Маринки защемило сердце.

— Иди сюда, — прошептала она. — Я тебя не обижу.

Котёнок сделал шаг. Потом ещё один. И вдруг, собрав все свои маленькие силы, он прыгнул — прямо в руки Маринки. Она поймала его, прижала к груди и почувствовала, как он дрожит, как бьётся его сердечко, как он мурлычет — громко, отчаянно, будто говорил: «Спасибо, что ты есть».

— Деда, — сказала она, — он останется у нас?

Дед Николай почесал затылок. У него уже была собака, три курицы и старый петух Борька, который, кстати, был тёзкой этого маленького комочка.

— Ну, если он сам пришёл, — сказал дед, — значит, судьба. Пусть живёт. Только имя ему надо дать. Как назовём?

Маринка посмотрела на котёнка, который уже умудрился заснуть у неё на руках, свернувшись клубочком.

— Борька, — сказала она. — Как петуха. Только маленький.

— Хм, — сказал дед. — Два Борьки в одном доме. Петух и кот. Хорошо, что я не третий Борька. А то было бы у нас Борькино царство.

Котёнок Борька быстро освоился. Он ел всё, что давали: кашу, молоко, кусочек колбасы, даже хлеб, который Маринка отщипывала ему от своего бутерброда. Он спал на подушке, потом на кресле, потом на коленях у деда, который сначала ворчал, но потом привык и даже гладил его своей широкой ладонью.

— Ты, Борька, хитрый, — говорил дед, когда котёнок забирался к нему на плечо и мурлыкал прямо в ухо. — Но я тебя понимаю. Жара, делать нечего, сидишь и думаешь: «А хорошо быть котом». И правильно думаешь.

Борька рос не по дням, а по часам. Через неделю он уже бегал по дому и гонялся за мухами. Через две — научился забираться на забор и сидеть там, как маленький сфинкс, глядя на закат. А через три — он уже требовал, чтобы его выпускали в огород, и гулял там, важно перебирая лапами, как настоящий хозяин жизни.

— Деда, — спросила Маринка однажды, — а почему у нас два Борьки? Петух и кот?

— Потому что, — философски ответил дед, — у каждого Борьки своя задача. Петух будит нас утром. А кот охраняет от тоски.

— Тоска — это кто? — не поняла Маринка.

— Тоска — это когда тебе плохо, а ты не знаешь почему, — объяснил дед. — Коты — они это чувствуют. Они приходят и ложатся на больное место. И становится легче.

Маринка посмотрела на Борьку, который в этот момент лежал у неё на коленях и мурлыкал.

— Ты лечишь меня от тоски? — спросила она.

Борька приоткрыл один глаз, вздохнул и снова закрыл. Видимо, он делал свою работу.

Лето пролетело как один день. Борька подрос, обленился, но по-прежнему обожал Маринку. Он ходил за ней по пятам, спал в её кровати, провожал до калитки и встречал, когда она возвращалась.

А однажды, в конце августа, когда небо стало высоким и синим, а листья на берёзах начали желтеть, случилось чудо.

Маринка играла на лугу, бегала за бабочками и вдруг споткнулась о корень и упала. Она ударилась коленкой, и из ссадины потекла кровь. Она заплакала — не от боли, а от обиды, потому что день был такой хороший, а тут такой неудачный случай.

И вдруг она почувствовала, что кто-то трётся о её ногу. Она подняла голову — Борька сидел рядом, поднял на неё свои огромные глаза и лизнул её в щёку. Шершавым, тёплым языком.

— Ты меня жалеешь? — спросила Маринка.

Борька ткнулся носом в её руку и замурлыкал. Громко, счастливо, как тогда, в первый день их встречи.

— Деда говорил, что ты лечишь от тоски, — прошептала Маринка. — Ты и от боли лечишь?

Борька не ответил. Но он прилёг рядом, положил голову на её ногу и просто был рядом. И Маринке стало легче. Не потому, что перестало болеть. А потому что она поняла: есть на свете существа, которые любят тебя не за что-то, а просто так. Просто потому, что ты есть.

Дед Николай, который стоял за углом и всё видел, улыбнулся и покачал головой.

— Вот, — сказал он сам себе, — правильно я говорил. Коты — они от тоски. И от боли. И вообще, они — самые лучшие врачи.

Борька, услышав его голос, поднял голову, посмотрел на деда и снова лизнул Маринку.

— Хорошо, — сказал дед. — Борька, ты теперь официально член семьи. Даже не спорь.

И Борька не спорил. Он просто лёг на спину, подставил живот и зажмурился — мол, гладьте, я разрешаю.

Лето заканчивалось. Но Борька оставался. И это было главное.

А ещё главное, что Маринка научилась самой простой и самой важной вещи: иногда счастье приходит в виде маленького серого комочка, который пахнет молоком и солнцем. И даже если оно не умеет говорить, оно умеет слушать. И ждать. И любить.

На прощание, когда уже наступила осень и первые дожди смыли летнюю пыль, Маринка сидела на крыльце с Борькой на коленях и говорила ему:

— Знаешь, я никогда не забуду то лето. Потому что ты был в нём.

Борька зевнул, показав розовый язык и маленькие острые зубы, и лизнул её в нос.

— Я тоже, — сказал он. Но коты не умеют говорить словами. Поэтому он просто замурлыкал.

И мурлыканье его разносилось по всему двору, и дождь, и ветер, и осень — всё это становилось чуточку теплее.

Потому что Борька был рядом.

И это было главным чудом того лета.