Грудь, часть 20. Городской десант

В те годы. Когда страна покоряла космос, и наполняла необъемные свои закрома, урожаи были столь обильны, что колхозники с уборочной сами не справлялись. Поэтому на поля время от времени высаживался городской десант. На городских предприятиях их набирали. Заранее объявляли: завтра на помидоры. Почему заранее? Потому что выезд происходил в выходные, чтобы без ущерба производству. Поэтому нужно было, чтобы в субботу энтузиасты собрались у заводской проходной.
 
И я, без энтузиазма, но куда денешься, участвовал в таких мероприятиях.  Утром трудовыми десантниками наполнялся автобус и машины мчались посреди раздольных кубанских полей, к выделенному нам подшефным колхозом полю, чтобы там сразиться с гигантскими урожаями. 
 
Почему-то в основном нам, городским, доверяли помидоры.  Вероятно, потому что там не промахнешься. Листва зеленая, а помидоры красные. Если ты даже с крепкого бодуна пожаловал, не промахнешься, если не дальтоник,
 
В этот раз нам попал не ахти какой участок. Заброшенный.  И амброзия тут выросла в три раза выше помидорных кустов.  И чтобы увидеть притаившиеся в амброзии помидоры, чтобы до них добраться, нужно раздвинуть стебли зловредного сорняка. То есть, с головой окунуться в ядовитую пыльцу.

И тут на меня что-то напало. В городе я никогда я не амброзию не реагировал.  Даже удивлялся своему соседу -  однокласснику, которого в этот период лишний раз из дому не вытянешь, так он боялся опасной пыльцы. И тополиной, и от амброзии. А потом даже, закончив институт, уехал в Прибалтику. Одна из причин – что там нет такой пыльцы, как в нашем городе.

А мне было все нипочем.  Я в эти летние дни по городу ходил, как кум королю. И когда тополя цвели, и когда амброзия цвела. И не только ходил. Цветение тополей и амброзии - это же то благодатное время, когда можно вволю в футбол поиграть. Я играл, бегал, прыгал, дышал полной грудью. И хоть бы что.  А на этом чертовом поле пару кустов обобрал и так расчихался, что никакой работы. Словно какой клещ укусил. Стою и чихаю, как заведенный. Сопли распустил.  Слезы рекой. Не только этих проклятых помидор, света белого не вижу.

 Я такой подлости от природы не ожидал. Ехал на помощь колхозникам без дурных предчувствий. Даже платка носового с собой не взял.

А все остальные, со мной приехавшие, как назло, нормальные, пыльцой непробиваемые. И они на меня, обсопливевшегося, косятся презрительно, как на прокаженного.  Недовольные, словно я саботажник какой, мальчиш-плохиш, кошу от работы. Да я сам понимаю, что картину битвы за урожай не крашу.  Мне и от амброзии, и от их остракизма гадко. И никто в мое положение не хочет войти.

Но нашлась одна добрая душа. Подходит ко мне женщина и предлагает мне работать с ней в паре.  Она, мол, будет помидоры собирать в ящики, а я ящики относить к тому месту, где из них сооружают целую батарею. Я, конечно, соглашаюсь. Даже рад. Иначе от меня вообще толка никакого. Но понимаю, что это для меня будет не работа одно название. Когда она там ящик соберет?

Оказалось, что я ошибался. Женщина как согнулась к кустам, так руки и замелькали.  Не женщина - комбайн. Вот она наполнила ящик, я ей подал пустой, а сам отношу полный. А пока возвращаюсь, у нее уже пол-ящика заполнены помидорами.

 Пока я так ящики таскал, сопли мои прекратились и слезы высохли. И тут я свою спасительницу лучше разглядел. Даже наклоненную среди зелени амброзии. То есть, лицо ее я успел только в общих чертах. Поскольку лицом она была обращена к помидорам.  Единственно что было точно, я ее до этого прежде не видел. И по ее сноровке в уборке помидор я понял, почему я ее прежде не видел.

Наше нефтепроводное управление объединяло и морскую нефтебазу с нефтеналивным портом, на которой я работал, и другие мелкие нефтебазы и насосные, разбросанные по Кубани. А многие из них были расположены около поселков или городков, в коих только два десятка многоэтажных домов, а остальное -  бесконечный частный сектор. И с нехилыми приусадебными участками придачу.  В это раз мы, шефы, съехались на одну точку из разных подразделений. И судя по сноровке и хватке этой молодой женщины, а она была лет двадцати пяти, она проживала в доме с таким вот нехилым приусадебным огородом. Там и набила руку. Так что наша шефская помощь колхозу, моя неожиданная аллергия и ее шефская помощь мне в первый раз свели нас вместе. Поэтому я ее никогда прежде и не видел. Я, чистый горожанин, ее сноровкой был ошеломлен. Но еще больше я был ошеломлен, а если не ошеломлен, то уж точно заинтригован, несколько иным.

 Она раздвигала руками амброзию. И я, боясь, что снова засопливлю, старался не особенно приближаться. Но приблизиться тянуло. Было там нечто притягивающее.  Так что я выбрал оптимальное расстояние. Я мог видеть, когда ящик наполнится.  И одновременно, а это первостепенное, мне предоставлялся прекрасный обзор ее молодой упругой груди.  точнее того, что я мог увидеть. Там было на что посмотреть. 

Увы, язык мой скуден. Не способен я зажечь глаголом сердца людей, когда коснусь темы женских прелестей. Не в силах я передать то чувство, которое видишь, обозревая эти дивные красоты. И даже сложно тот полет духа, который тебя наполняет, когда на это великолепие взираешь, с чем-то сравнить.  Мне кажется, похоже на то чувство, которое Пушкин пробовал выразить словами: «Кавказ подо мною. Один в вышине стою над снегами у края стремнины». Но это не совсем так. Пушкин видел все и отдаленные вершины и подножья гор. А я как раз видел только предгорья. О вершинах я мог только догадываться.


Вот я назвал грудь моей напарницы красивой, а ведь я по сути видел только, самые предгорья, начало возвышенностей. Но очень впечатляющие. Тут мне бы отыскать другое слово, которое объяснит, какая там скрыта красота.

Писатели (чаще всего, мужчины) описывали женскую грудь. Как ни описывай, все равно, нужного эффекта не получится. Художники рисовали женскую грудь даже чаще, чем описывали писатели. И как бы они красиво ни нарисовали, все равно только живая реальная натура, даже скрытая дает ощущение фактуры.  Того, что могла бы почувствовать рука. Того чувства объема, которое передается, например, руке волейболиста от лежащего на его ладони мяча. Когда разглядываешь грудь на картине, об этом чувстве, тактильном ощущении можно только догадываться. Потому уж не знаю, что лучше передает объект: смотреть на картину, или читать роман, когда при чтении можно больше включить воображение.   

У меня к этой женщине первым делом возникло чувство полурелигиозное. Во-первых, она, взяв меня под крыло, стала мне спасительницей. Благодаря ей я перестал чихать и из отверженных вернулся в полноправные полезные члены общества.  Во-вторых, я мог любоваться тем, как по-стахановски, ладно и красиво она работает. И только в-третьих, я мог любоваться теми красотами, что она позволяла мне увидеть. Или позволило увидеть стечение обстоятельств.
 

 Блок писал в своем знаменитом стихотворении о незнакомке: «И веют древними поверьями её упругие шелка, и шляпа с траурными перьями, и в кольцах узкая рука. И странной близостью закованный, смотрю за тёмную вуаль, и вижу берег очарованный и очарованную даль.»  В моем случае все было не как у Блока. Да для меня она была практически незнакомкой. Я знал только, что она работает в нашем управлении. А больше ничего, ни имени, ни фамилии, ни должности. Блок романтически рисовал незнакомую даму, описывая ее наряд. Упругие шелка, шляпу с перьями.  И сразу понятно, что кроме узкой руки, там за упругими шелками тела то и не видно. Такую дамочку на помидоры не пошлешь. И что там за грудь, за упругими шелками, неизвестно. А тут на помидорном поле у моей спасительницы руки, не в шелках, ладонь не узкая, а как грабли, хваткая. И главное - то, что помимо рук. И это покруче блоковских упругих шелков.  Это тебе не берег очарованный, и не очарованная даль, а все очень конкретно.

 Хотя, посмотришь на любую женщину, тем более, склонившуюся к зеленым насаждениям, что-то привлекательное да увидишь.  На то она и женщина, чтоб изумлять адамовых детей. Но одно несомненно: вид, что раскрылся передо мной, был прекрасен. Даже не прекрасен, а соблазнителен.  Кто тому виной. Она, что была одета так интригующе? Или я, который по тому же Пушкину «сам обманываться рад? Не знаю. Понимала ли сама обладательница прелестей, что я ее разглядываю, как Лобачевский, изучаю кривизну?  Вот это вопрос.  Я тогда этого не знал, и позже этого так и не узнал. Но по сути, какой ей был бы резон специально красоваться перед неизвестным обчихавшемся и обсопливишемся мужчиной, которого она видит в первый и, наверное, последний раз?  А она, как многостаночница, вроде бы ничего, кроме помидор, не замечала.

Хотя женщина, как верно заметил все тот же Пушкин, рождена изумлять адамовых детей.  Женщина часто преподносит сюрпризы. Иногда кажется, что она ничего кроме кустов помидор, огурцов или синеньких, а тем более грядок картошки, не замечает, а потом вдруг выясняется, что она, как Штирлиц, все заметила, и кто какой на нее взгляд кинул, и на два, а то и три хода вперед все просчитала.

Все-таки, руководство о нас заботилось, посылали нас не на вечную каторгу. Работали мы с утра до разгула жары. В районе двух отбой. И вот, когда прозвучало: по машинам, она разогнулась, с глубоким вдохом и выдохом, развела руки, чтобы размять затекшую спину.  И от этого по ее груди прошла такая волна, и с таким же звуком, как при легком морском ветерке накатывает прибой на берег около нашей нефтебазы. Она утерла рукой пот со лба, и спросила: Ну как вы? Все нормально? Я молча кивнул. Все было даже больше, чем нормально. 

Нам разрешали взять с собой авоську помидор. И тут оказалось, что она для меня отложила уже помидоры получше, посимпатичнее. Вон отдельно в ящике сложены. Я начал наполнять авоську. А она себе не брала. Потому что у нее дома на огороде и так помидор валом.


И мы попилили к автобусам.  До автобусов нужно было пройти метров пятьсот.  Водители знают, что общественным транспортным средствам не стоит жариться на солнце. Поэтому все автобусы приютили у лесополосы, в тенечке.

 И как в стихотворении со словами «Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку», которое мы учили еще в школе, так и я, не то, что забыл, не удосужился спросить, как же ее зовут. А зачем?  что это дает?  И у автобусов разошлись мы, как в море корабли. Она оставалась подобна блоковской незнакомке.

Но бывает, что корабли в море снова сходятся.  Наши руководители возможно и не читали Пушкина: «Но солнце южное, но море… Чего ж вам более, друзья? Благословенные края!». Они и без Пушкина знали, что края   благословенные. Черноморское побережье – не Нижневартовск.  У нефтяника тяжелая служба.  А где нефтянику отдыхать? В Нижневартовске? Нет! Он заслужил большего.

 За городом, у самого синего моря, где лазурная пена, где встречается редко городской экипаж, в местечке под названием «Сухая щель» нашему управлению было выделено место под базу отдыха.  Сначала она называлась базой отдыха, но в ходе строительства и того, что московское руководство стало вкладывать деньги, база переименовалась в пансионат.

И я, пока пансионат строили, не раз туда ездил.  Копал траншеи, носил бревна, как Ленин на субботнике. Долго ли коротко ли, но наконец построили. Москва шефствовала, помогала. Но гости из Москвы забили места себе под домики. В результате оказалось, что для московских гостей и большого начальства – люксовые гостевые домики, для тех, кто попроще – домики попроще. И пленэр –   для демократической общественности, которой домиков не досталось. Для таких администрацией пансионата разбиты палатки. Там ночевка бесплатная. Но никакого учета и могут подстерегать различные приключения, которые не всякому по нраву. Мне рассказывали те, кто отдыхал таким образом.  Палаточные, безучетные любят выпить на берегу как раз с закатом солнца, а потом лезут в воду. А некоторые любители палаток, кто помоложе, отойдя не так далеко устраивают ночной нудисткий пляж, купаются в чем мать родила.  Видеть их не видно, но хорошо слышно. Иногда слышно и продолжение и до глубокой ночи. Это нужно тем, кто в палатках с детьми?  И все же для многих советских людей палатка у берега моря – пик романтики.

Палатки четырехместные. Их три ряда, по десять в ряд.  То есть на сто двадцать человек. А желающих отдыхать может наехать куда больше. И тут уж как повезет.  Во-первых, если ты едешь один или вдвоем, неизвестно, что у тебя за соседи по палатке окажутся. А если ты едешь вчетвером, то попробуй найди пустую палатку, так чтобы все четверо вместе. Люди ведь, как мыши, предпочитают забиться по норкам, то есть, уединиться в пустой палатке без соседей. И получается, что даже если не все забито, то в каждой из палаток хоть по одному человеку да есть. И семья из четверых вынуждена ночевать по разным палаткам. И апофеоз же, когда приехал, а все забито. Тогда бегай и узнавай, вдруг кто намерен уезжать. Хотя в пятницу вечером найди таких дураков. И тогда ты в пролете, как фанера над Парижем: посмотрел на море, даже искупался и мотай, откуда прибыл.   

И вот жена меня додавила поехать туда отдыхать на два выходных. Но она отдых наметила на ближайший уик-энд, пока еще у дочек каникулы. А места в домиках были забиты на месяц вперед. Мы поехали в пятницу, сразу после работы, в надежде на свободную палатку. Они четырехместные, и нас четверо: я жена и обе дочки. И надо же, жена, у нее дар убеждения, сумела как-то кого-то уломать перейти в другую палатку.  И мы получили свободную на всю семью.  Правда, она была у края каре, ближе к туалету, этакому домику неизвестного архитектора, который предназначен для палаточных.

 Но имелась и еще одна проблема. Столовая в пансионате не резиновая, рассчитана только на обитателей домиков. В столовой обслуживают по карточкам, которые выдают при заселении. Ну, как в порядочной гостинице.  А кто в палатках, должны привозить все с собой и покупать мелочёвку: воду, пиво, конфеты и мороженное, - в местном буфете. Там цены заоблачные.  Для принятия пищи, а может быть и потакая желанию расслабляющихся на природе побаловаться пивком, у кромки моря, буквально в полусотне метров от воды смонтированы солидные длинные бетонные столы, хоть танцуй на них. А рядом в уголочке несколько мангалов. И сухих веток достаточно.  В этом минимуме комфорта есть и плюс: у тех, кто живет в палатках расписание свободное, не привязанное к кухне, и мест за бетонными столами всегда хватает.

И вот мы всей семьей заехав вечером в пятницу и благодаря таланту моей жены получившие палатку, и еще успевшие искупаться, разморились. И под музыку из стационарных домиков, вдыхая морской воздух, заснули снов праведников.  Утром придя к бетонным столам для завтрака, находим почти свободный стол, только напротив спокойно без толкотни расположились четверо. Семья, муж жена и двое детей.

Жена подошла первой, поздоровалась прямо как с давними знакомыми. Спросила, не помешаем ли?  Женщина, сидящая по ту сторону, говорит, что не помешаем. Расставляем еду. И вдруг я слышу женщина, стола, громко произносит:

- Здравствуйте! – это она явно ко мне обращается, - Не узнаете?

 Конечно же, женщина обращается ко мне. Моя жена работает в другом месте. Я смотрю на женщину и не узнаю. Она видит, это.

- Не узнаете? Мы с вами помидоры собирали.

  Жена на секунду перестает разворачивать приготовленное на завтрак, удивленно смотрит на меня. Что это за помидоры? А я тут же вспомнил этот момент. Не раз и не два я собирал помидоры. И женщин на помидорных грядках работало рядом со мной много. Всяких: молодых и не очень, фигуристых и не очень. Но тот случай был особым, незабываемым. Тот, с амброзией.  Киваю женщине, как знак, что я вспомнил.   Я ее лицо забыл, что в порядке вещей. А она меня запомнила. Ей бы Штирлицем работать.  Как и моей жене.

Мне простительно, что я лица не запомнил. Она -  не Софи Лорен. А потом на помидорном поле она была все время повернута лицом к овощам. К тому же прошло уже с тех пор лет семь, не меньше.  Лицо с годами меняется. Да и не лицо в тот раз являлось отправной точкой откуда мне нужно начать рыться в памяти. И чтобы определиться точно, я перевел взгляд на ее грудь. Вот где отправная точка.

Так пограничник при паспортном контроле сверяет лицо с фотографией.  Вот и я решил, чтобы не ошибиться, с сверить то, что запечаталось в моей памяти о ее запоминающейся груди с нынешней реальностью.

 У пограничника задача не простая – перед ним фото в паспорте и реальное лицо которое с годами может очень сильно измениться. Особенно у женщины. Косметика, подтяжка. А мужчина может усы или бороду отрастить. Современная наука пришла на помощь пограничной службе. Появилась проверка по радужной оболочке глаза и по папиллярным линиям.

А мне наука на помощь не приходила. Пришлось взгляд на ее груди задержать. Но в этот раз ее грудь мне не дала знаков, подсказок. Хотя бы потому что моя незнакомка сидела, а не стояла, как тогда, нагнувшись. Я смотрел на нее под совершенно другим углом зрения.  Я бы откровенно сказал, менее приятным углом. И у нее в этой позе за столом, грудь была нечитаемой.

Но она заметила, куда я смотрю, и лукаво, понимающе улыбнулась. ее улыбка стала подсказкой, что не такой она была тогда исключительно поглощенной помидорами трудягой, чтобы не замечать, какие я на нее кидал любопытки. Короче сейчас, спустя много лет, через ее улыбку ко мне пришла дополнительная и интересная информация по тому случаю.  Она меня тогда видела насквозь. Но, что удивительно, ее все удовлетворяло.

- Ну как вы себя чувствуете? – спросила она, - Аллергии нет?

- Нет, спасибо, - сказал я

Моя жена напряглась, не понимая, о чем мы говорим, - а согласно ее кредо, жена должна понимать, о чем ее муж говорит с незнакомой ей женщиной. Жена ждала объяснений. И я сказал, что как-то, достаточно давно, мы вместе с теперешней соседкой по столу убирали помидоры.  Я уже и забыл, сразу и не вспомнил, а вот моя тогдашняя напарница мне напомнила.  И снова напомнил жене, что это тот случай, когда у меня случился всплеск аллергии, и эта женщина, можно сказать моя спасительница.
  Я тогда, вернувшись с помидор, про аллергию и женщину, меня спасшую, жене рассказал, поскольку в аллергии и в том, что женщина пришла мне на помощь, нет никакого криминала. А для нормальной, среднестатистической супруги случайная аллергия мужа на амброзию - это незначительный эпизод, насчет которого не стоит волноваться. Но понятное дело, я не упомянул про грудь моей напарницы. Чтобы не волновать жену.  Среднестатистическая супруга куда более нервно реагирует, когда ее мужа возбуждают груди посторонних женщин, а не когда у него аллергия на амброзию.  Хотя нормальная женщина должна понимать, что у нормального мужчины аллергии на женскую грудь не бывает в природе.

Муж этой женщины никаких объяснений не ждал. Как видно, она ему и не рассказывала про сопливого аллергика. Не особенно интересно.

Потом к ним подошла еще пара с ребенком, и они принялись вместе завтракать. Занялись собой. И больше на нас не обращали внимания. 

И это понятно. Сидящие по ту сторону стола были несколько моложе. А сильнее разница в возрасте чувствовалась в детях. Наши дочки были старше.  Короче, не имелось точек соприкосновения.  Так что, мы позавтракали и разошлись каждый по своим делам. Но мне жена сказала, что она вчера это семейство уже видела. Когда искала для нас палатку.

- Ну и что? - спросил я.

- Да ничего, -  сказала жена, - Просто не думала, что ты такой приметный, чтобы молодые женщины, которые с тобой не работают, запомнили тебя спустя столько лет.

- Наверное, я запомнился ей своими соплями, - сказал я.


Впереди были два дня у моря, на пляже. И возникла у меня идея фикс: увидеть запомнившую меня тут на пляже. Я ведь тоже кое –что запомнил. не лицо, кое-что другое.  Тогда из этого кое-чего я увидел только намеки, азы.  А теперь меня тянуло увидеть, а что же она собой представляет в купальнике.

  Но на берегу людей много. Если я начну ее искать, бродить по берегу, - а мы приехали отдыхать семьей, - жене это может не понравиться.

И все же я наконец ее увидел. Даже не так, она меня окликнула. Потому что я, оказавшись рядом, ее снова не узнал. Хотя ее и искал. Ну объяснимо - она была в пляжной шляпе с широкими полями, в темных очках.  Она меня окликнула.

- Вы не меня ищете? -  улыбнулась она.

- Нет, - соврал я.

- А мне показалось, что вы кого-то ищете.

 - Да у меня тут много знакомых. Я немало на нефтебазе проработал.

Рядом с ней на подстилке выстилали мелкие камушки ее дети, -  девочка и мальчик. Муж куда-то ушел. Может быть, плавать. Берег был полон загорающими, точно помидорные грядки помидорами в пору урожая.  А солнце было таким же ярким, как тогда на помидорах.  Я стоял напротив. Смотрел на нее, сидящую на подстилке.  Но это был совсем не тот вид, что на помидорах. Тут, на пляже, не возникало, то щекочущее чувство запретного возбуждения, какое не стиралось из памяти.  И снова я вспомнил «Незнакомку» Блока. И снова ничего подобного на блоковское чувство не нашел. Никаких упругих шелков на моей бывшей напарнице нет. Купальник.  И нет никакой загадки. Вот если бы она тут сидела в куртке, тогда бы была загадка.  А так все как положено.  И все же загадка. Конечно, можно было бы спросить, где она работает. Но я не спросил. Что это, собственно, дает?

Не возникло тут на пляже того, скажем прямо, приятного эротического возбуждения, какое непрошенным возникло тогда на помидорах. Почему?  Либо потому что она сидела передо мной не в возбуждающей позе?  А тогда собирала в возбуждающей?  А может быть банально потому, что годы поработали?

И наконец тут, на пляже, не возникало такого странного фактора, как антагонизм цели и   процесса ее претворения.  антагонизм поставленной коллективу предсказуемой трудовой задачи и совершенно случайно непредсказуемый шанс любоваться полу оголённой грудью плюс, возможность дать волю воображению.  Тогда на колхозном поле это противоречие меня заводило. А тут на пляже ничего подобного не возникало. А может быть все-таки действительно годы поработали, но поработали больше против меня, чем против нее. Воображение во мне никак не разгоралось.

  Воображение даже не подсказывало, о чем нам говорить. Какие общие темы?  Не о чем.  Я так и не знал, в каком подразделении она работает, кем.  Даже не знал, как ее зовут. А она, наверное, не знала, как зовут меня.  Мы перекинулись дежурными словами и снова разошлись, как в море корабли.

У кораблей общение налажено лучше, чем у людей.  Капитан в бинокль издали может прочитать название встречного корабля. Оно есть по носу и на корме. На корме порт приписки.  Можно издали узнать, под каким флагом судно ходит. А с людьми часто бывает, что встретишься случайно, поговоришь, подчас полюбуешься формами.  А иногда вместе и помидоры пособираешь. А больше ничего друг о друге и не знаешь. Ни на носу, ни на лбу, ни сзади у человека ничего не написано.  Так что люди по сравнению с кораблями –  несчастные создания, неведомые странники, бредущие по непредсказуемому фарватеру жизни.
.