Сон бухгалтера Астролябова

– Истину глаголю! А кто сумневается, тому в пузо бердышом! Ишь!

Гаврило возопрел от натуги, благим матом разоравшись на все кружало.

Бердыша у него не было, да и сам он, плешивый и хиловатый, мало кого мог застращать. Однако мог иное – натравить на несогласных княжьих холопов, которым только укажи пальцем, и с которых потом не взыщется. Прав ли, виноват ли – какая разница? На показ и лисья шкурка – песец.

Зашибить бы его, этого Гаврилу, как тогда предлагал Левонтий… Да где он теперь-то сам? Помер на колу третьего дня. Сутулый припорошенный поземкой огрызок, оставленный от него собаками, торчит у разъезжего двора, и пока его совсем не пораздерут или не появится бедолага-сменщик, там останется для людского страха.

Скольких уж пересажали кишками на кол и передушили петлями по слову бесноватого кочерыжки. Не брала его ни лихоманка, ни кровавый понос. Каждый раз Гаврило выкарабкивался, как-то выживал и опять брался за свое – мутить и губить народ.

Хоть бы грыжу у него защемило, что ли… До откуда взяться грыже, когда он тяжелее кружки ничего в руках не держал?

Семион с досады дернул плечами, стараясь не глядеть в красный угол, где на лавке стоя тяжело дышал и пучил глаза Гаврило. Была ж охота идти сегодня в кабак? Сопел бы на печи, жевал корку, и не жался бы сейчас бородою в грудь, молясь, чтобы пронесло от бесноватого.

Но все же и от легкого труда устаешь – крикун еще сколько-то посопел, пожевал безусую губу, глядя поверх голов, да осел на лавку, отпил зеленого, спросил у полового мясца с хреном и маслятами, унялся, стал с виду как человек.

Шинкарь сам ему поднес чистой водки. Половой подсуетился, накрыл стол беленым платом, развалил ножом каравай на ломти.

Гаврило с оттяжкой выпил, опустил мутные глаза, впал как бы в забытье, и слюняво грыз моченое яблоко, капая себе на кафтан. То ли чавкал, то ли что-то бубнил под нос, двигал желваками под тонкой кожей. Кровь сошла с лица крикуна, и он стал снова серо-пепельный, будто неживой, с проступающими жилками и костьми.

Семион косо шаркнул взглядом об это лицо и такое отвращение поднялось у него в груди, что хотелось выть.

– А ты сам, щербатый, поди да наплети на него в приказ. Чем стесняешься, чего ждешь? Как оно ему, там и мы его, – пискнул мерзкий голосок из-за плеча. – Под столом-то глянь, вот сейчас.

Семион оторопело крутнул башкой – за плечом никого не было, а затем глянул под стол, за которым сидел осоловелый Гаврило. От жары и сытости тот скинул меховые сапожки, расставил ноги.

Только вместо ног у крикуна были птичьи лапы.

– Видишь? – вновь пискнул голосок. – Вовсе он не человек. Что сопишь? Пух в ноздрях застрял? Вот-те и пушок, милай мой. Пушок-гребешок. Ты скажи, что гусь этот Гаврила воровал с Левонтием покойным и с ним дуванил. Воровал, скажи, от княжьей казны. Это ты, мол, от Левонтия прознал по пьяному делу, а как из запоя проклюнулся – то у нас не грех, не тушуй – сразу как припомнил – в приказ. Левонтию-то хуже не станет. Разумеешь, чурбан с глазами?

Тут что-то кольнуло Семиона под левый бок, отдалося в правом, перекинулось на темя и там под космами вылезло на свет ясной мыслью: в самом деле, да сколько ж можно?! Тварь он, Семион, дрожащая, или человек в зипуне?! Вот сейчас прямо и пойдет в приказ, и укажет на Гаврилу да еще приговорит небылиц…

– Бухгалтер Астролябов! Вы здесь?!

Кружало перед взглядом Семиона дрогнуло всем нутром и распалось на куски словно скорлупа.

– Семен Викторыч! Кассу-то с обеда открой! Народ ждет уже!

Комнатка с зарешеченным окошком, из которого дуло ранней весной, явилась взгляду Семиона вместо кружала. На столе в стакане остатки мутноватого чая. Пряник на газете и какие-то неприятные пахнущие рыбой разводы.

Бухгалтер Астролябов поднялся из-за стола, шатаясь на затекших ногах допил чай, поморщился от холодного в животе. За облупленными дверками шумели недовольные граждане.

– Да иду я, тут! Переучет у меня! Баланс с кредитом сверяю! Сейчас!

За окном гуляла стайка гусей.