Солнце в ладонях

СОЛНЦЕ В ЛАДОНЯХ

Рассказ

                Лыгин неподвижно стоял на бережку и отрешенно смотрел на реку. Колючий ветерок из тундры кусался, трепал его старенький, весь в заплатах ватник, робко пробирался под него, сочился острыми струями между лопаток, а лениво поднимающееся солнце уже легко согревало его голый и тощий затылок. По реке который день уже шел ледоход и громадные серые крыги льдин то и дело со скрежетом наползали одна на другую, громоздясь, лопаясь, ломая грязные края. А над рекою с того берега струился легкий туман. Временами туман густел, садился, так, что и протянутую вперед ладонь было уже почти не увидать. В такие минуты Лыгину становилось легко, так легко, что ему казалось, что он один на всем белом свете, что вовсе нет в его жизни ни этой бескрайней тундры, ни лагеря, ни конвоира Киреева, который ушел в подсобку резаться в карты с Мирошником, а он существует один и больше нет никого и стоит он теперь перед Бездной в раздумье, или прыгнуть туда и исчезнуть навеки и ему или пока еще остаться здесь, в этом холодном тумане.
    Было Лыгину страшно тоскливо. Сегодня ночью, в его сон приходила Женька, да так приходила, что рассказать – то кому стыдно. Да и кому тут расскажешь… Разве что Ваське Булкину.
      Лыгина уже не первый год назначали в это время, начала лета, ехать на пекарню за хлебом, и он знал, что ледоход будет идти еще дней пять, может, семь, и те же ледовые крыги будут так же ломаться и грохотать, с каждым днем все время мельчая и редея. А посылали Лыгина за хлебом от того, что он был самый щуплый и самый тощий в отряде. Те, кто покрепче, в эти дни уходили на сплав, вниз по реке, а Лыгина туда, еще в первый год, раз послали, так его, как ту былинку, ветер сбросил с плота и чуть не унесло течение.
     Сплав шел откуда – то издалека, с юга, за сотни верст, из тайги и уже через край напитавшиеся водой бревна порой издавали протяжный жалобный рев и были тяжелыми и скользкими. Бригады сортировали их, сбивали их в связки, а дальше река несла связки к самому берегу океана, в незамерзающую бухту, где этот лес грузили на корабли - лесовозы и отправляли разным мировым буржуям в обмен на валюту.
     После того случая начальство постановило: в рудник ты, полудохлый дрыщ Лыгин, конечно, ходишь вместе со всеми, а на сплаве тебе делать нечего, и так отход заключенных превышает все нормативы. Хозработами будешь заниматься! А такие работы включали в себя и поездки за хлебом два раза в неделю.
            Хлебопекарня тут большая, кормит она не только три лагеря поблизости, а и какую – то военную часть. Тут работают человек сорок «вольняшек», некоторые и сами отмотали срока, привыкли, да так и остались на севере. Мирошник, это директор пекарни. Толстый увалень, кривоногий, в круглых черных очках, но добряк по натуре, никогда Лыгина и словом не обидел. И есть тут столовка, где они сами питаются, а когда зэки приезжают за хлебом, у них есть час – полтора до выемки и «вольняшки» позволяют им помыть посуду и прибраться в столовке, за это зэкам достаются все остатки их трапезы, а там и борщик, и мясцо перепадает и даже сливочное масличко иной раз обломится. А уж хлебца свеженького, душистого, жри от пуза!
        Временами ледяные крыги проносило течение, туда, вниз по реке, в туманную даль, и тогда шум ледохода стихал, проплывали последние льдины, крупные, толстые,  и на какое – то время неожиданно открывалась уже чистая вода, темно – бирюзовая, холодная даже на вид.
          А потом ледоход с верховьев реки подходил снова и снова день и ночь над рекой стоял гул и грохот.
        Река в этом месте была не широка, метров сто, а где - то там, за рекой, наверное, была или станция или какой – то разъезд, ибо Лыгин часто слышал сквозь туманы редкие и протяжные гудки паровозов. По его расчету было до железной дороги километров пять, может, семь. По голой тундре, где глазу зацепиться не за что.
      Это повторялось каждый год, и Лыгин уже привык. Срок у него был немалый и даже половины его он пока не отбыл.
                Он обернулся назад, и солнце, поднявшееся уже повыше, его на миг ослепило. Солнце здесь было маленькое, с кулачок. И не яркое. Каждое утро оно с трудом пробивалось сквозь розовое туманное марево. Он отвел глаза и несколько мгновений, качаясь, смотрел вниз, ибо в глазах его потемнело.
          Он вспомнил, как и тогда, в Коктебеле, когда они с Женечкой сидели на берегу, у нее были темные очки, которые скрывали от солнца ее большие бирюзовые глаза, а у Лыгина очков не было, а она сидела напротив солнца и ему, чтобы с нею говорить и ею любоваться, надо было урывками, жмурясь и прикрываясь ладонью, упорно бороться с солнцем. А солнце там большое, горячее. А Женечка, откинув на спину волнистые мокрые волосы, хохотала, издевалась над Лыгиным, брала то громадное южное солнце, садящееся за горизонт, в ладошки и заставляла Лыгина через муки смотреть, как она держит само солнце в своих ладонях и вовсе не боится жара.
           Женька была веселушкой и хохотушкой, она была почти на голову выше Лыгина, и она в шутку называла его «мой гномик», а Лыгину это страшно нравилось, особенно, когда она притворно надувала полноватые полудетские свои губки и нежно говорила ему, как нашкодившему ребенку:
                - Мой гномик… А ты мой гномик.
             Они всегда искали на пляже места потише, где было мало народу, заходили между громадными валунами, предавались любви, а потом бегали, плескались и дурачились там, как дети.
               Часто, уже здесь, в лагере, долгими зимними ночами лежа на жесткой шконке, Лыгин с тоской вспоминал тот мягкий песок, те их жаркие ночи, ее теплое податливое тело, ее шепот, ее ласки. И мечтал, мечтал, как пройдет его срок, как он откинется, приедет в свой город, найдет ее и…
           И, конечно, она станет опять его! А как же?
          А еще он вспоминал, как с вожделением все думал в те дни, что вот оно, его счастье, и Женька, красивая, юная, она вся теперь в его руках, как это горячее солнце в ее ладонях и теперь, после того, что с ними уже было, и сколько между ними уже сказано, конечно, никуда она не денется и станет его женой.
     И однажды в одну минуту того счастья, минуту, которая бывает только раз в жизни, ибо в такую минуту вся жизнь человека превращается в каплю, чистую каплю росы, на закате он, глядя в темнеющее небо, лежа на спине после акта любви, неожиданно для себя, вдруг сказал ей:
              - Слушай, а… Ты… Выходи за меня, Евгения?
              Она тогда умолкла, выплюнула травинку, которую любила пожевать и, склонив над ним кудрявую свою голову сказала:
            - За тебя, Лыгин? За тебя… Ну… Не - ет… Ты же… Ростом не вышел!
              И беззаботно расхохоталась, откинув голову назад и подставляя свою прекрасную шею под последний теплый луч солнца.
             - Так што ж ты мне…
          Лыгин рывком поднялся, сел, очень серьезно всмотрелся в ее изумрудные глаза:
             - Не даешь совсем никаких шансов?
             - Ну, почему же, Лыгин. Один из ста, тебе хватит? – и опять разлетелся осколками битого стекла, зазвенел серебряными колокольцами этот беззаботный хохот, который так же и теперь еще стоит в ушах Лыгина.
               Потом она, даже не попрощавшись, уехала в пионерлагерь вожатой, там же, в Крыму, связалась там с каким – то секретарем, красавцем Юрием, а он был женатый и, чтобы она от него отстала после пионерлагеря, он не стал объясняться, терпеть ее упреки и слезы, а просто написал на нее донос.
                Все это Лыгин узнал от ее матери, к которой зашел накануне своего ареста. Мать ее была алкоголичка, пила, не просыхая, и Лыгину пришлось трижды приходить к ней, чтобы узнать, услышать от нее всего несколько слов о судьбе Женьки.
         Где она теперь, ни ее мать, ни Лыгин, конечно, не знали. Хотя, он и не сомневался, что Евгения теперь отбывает срок в лагере.
       А мать Женьки, хоть и алкашка, а заметила, что Лыгин ее непутевую дочку любит и говорит:
        - Я скоро помру. А… Ты, Петя, ее дождись. Ей всего пять лет дали, может, и раньше выпустят, а ты не бросай ее, дуру. Не дай пропасть.
           А потом Петька и сам сел. И тоже, по глупости.
         Раньше Лыгин работал в городском ресторане, официантом. Работа тяжелая, бессонная, зато с хорошим прибытком. Чаевые иной раз за смену были как пол – зарплаты за месяц. А тут еще Петя был виртуоз, каких поискать. По залу молнией, подносы на одном мизинчике. Учтив, галантен. Его ценили.
            А потом ресторан закрыли, как рассадник буржуазных пережитков, директора посадили, Петя остался без любимой работы.
          Устроился он в ОРСе, буфетчиком. Работа не пыльная, да и тоже, малость доходная. А директор, Грунин, герой – «первоконник», частенько заезжает с дружками - подружками и кутят до утра. Понятно, что Лыгин все в долговую тетрадку пишет, Грунин – то отдаст, хотя и не сразу. Ну, а место Петькино давно уже нравилось кое – кому. И этот кое – кто возьми, да и напиши куда надо, так, мол, и так, а вот Петька Лыгин казенные социалистические деньги крадет из буфета!
           Внезапная проверка, ревизия товаров, крупная недостача и Петьке срок, Пете «сто шестьдесят два – «дэ», а директор Грунин не при делах, надо, так берите этого буфетчика, а я ничего, мол, не знаю, дорогие товарищи следователи!
           А тот, кто донос написал, уже через неделю сам за стойкой буфета, рот до ушей, радуется, скотина.
                Раздался резкий удар в рельс. Это значило, что уже третья выемка хлеба из печи, а там, через полчаса и четвертая, и это уже для их отряда. Он снова с тоской обернулся на реку.
             Теперь там льдин почти не было. И струи голубоватой воды весело искрились перед Лыгиным, уносясь куда – то в туманную даль. А на том берегу теперь завис непроглядный, серый туман. И вдруг он подумал, что, если бы он еще несколько минут назад перебрался бы по плывущим льдинам на тот берег, то теперь бы он наверняка растворился бы в этом тумане и конвоиры его кинулись бы только к четвертой выемке, то есть, через полчаса. А за эти полчаса он уже был бы на станции или что там, разъезде, влез бы в любой вагон или платформу и… Поминайте, граждане легавые, Петю Лыгина, как его звали.
    Лодок здесь нету, они тут ни к чему, а ближайшая переправа через реку только в ста верстах повыше, а он бы тем временем уже спокойно ехал на юг, к вожделенной свободе, правда, с пустым желудком.
     А там… Добраться до тайги. Прибиться к какой – нибудь артели охотников в тайге, да и… Все ж лучше, чем на лагерной баланде. Лыгин еще раньше слышал, что есть у каждой артели один – два таких вольняшек. Которым в миру как - то находиться пока не хочется. Живет он глубоко в тайге, отшельником, носа не кажет, в артели не числится, а для артели план еще как вытягивает. Те принесут ему раз в три месяца табаку, соли да сухарей, он и рад. Остальное сам добудет. Тайга, она щедрая для того, кто ее знает. С детства Петька Лыгин узнал, что такое охота, ходил с дедом Митрофаном даже на медведя. Матерого волка не раз брали.
               Он присел на корточки, морща узкий лоб, задумался. Жить в двадцать семь лет ему еще очень хотелось.
          Но жить ему оставалось, в чем он и не сомневался, до зимы.
      На прошлой неделе новый этап пришел. А с тем этапом вор в законе Пантелей Омский. И как раз в их барак его определили. Едва зашел в дверь, как все блатные с лежаков повскакивали и давай ему ручку целовать.
          А с ним и шестерка его, Рукастый заявился. Здоровый жлоб, мрачный, молчаливый. Весь в наколках. Морда вся на глубоких шрамах. Так вот этому Рукастому место потребовалось. А у Лыгина была шконка на втором ярусе, и как раз совпало, что тот Пантелей прямо над ним обосновался. Понятно, Петю с его места как ветром сдуло, только Пантелей  бровью повел. И оказался он в самом низу, на полу, вместе с политическими. То есть его из фраеров, из категории тех зэков, которые чалятся за простое воровство, прямо на самое дно кинули. К политическим, попам да колхозникам.  А там… Не выживет он там. Мало, что помои да моча вся туда стекает, так там еще и холодно. Очень холодно! Там пол бетонный. Те, кто в прошлом году там были, почти все за зиму отошли, поумирали. Причем, большинство еще осенью, едва ударили крепкие морозы. Каждое утро кого – то вытаскивали на проход. Был там Дугин, сельский кузнец с Кубани. Богатырского сложения был человек. Его блатные всем кагалом сломали, и он оказался в низу, под ярусом. Так его оттуда через пару месяцев уже вперед ногами выволокли.
          - Думай, Петя, думай! – тоскливо всматриваясь в чистую речную струю, тяжело вздохнул и неожиданно вполголоса сказал сам себе Лыгин.
      И была еще одна у заключенного Лыгина беда – заноза. Никто про нее не знал пока, а болела она в самой его глубине.
           Спустя месяца два после того, как его в хозчасть кинули, вызывает его начальник охраны, майор Климович, и говорит:
          - Ну как тебе, заключенный Лыгин, теперь живется? Лучше, чем бревна по реке гонять? Теплее и сытнее, а? И надежда дотянуть срок до честной откидки загорелась, а? Так вот, доходяга. Тебе не просто так это счастье привалило. Ты теперь будешь мне докладывать все, что в твоем бараке делается, все, что там говорится и даже думается! Ты меня понял, Лыгин? А не будешь, так ты у меня в руднике и упокоишься!
                После того разговора Петя Лыгин сам не свой стал. Теперь – то он прекрасно понимал, что не просто его начальство пожалело и перевело в хозчасть, а по заказу майора Климовича и что урки рано или поздно вычислят, кто в бараке подстукивает и за такое они его сперва жестоко опустят, а потом и на перо поставят. Он уже не раз в последние дни перехватывал их напряженные, косые взгляды и кожей чувствовал, надо, надо ему когти рвать.
            Льдин теперь стало меньше. Они перестали толкаться и медленно плыли мимо Лыгина громадными серыми тушами куда – то в глухую туманную даль. А сверху заблестела на солнце уже чистая вода.
           Ноги затекли и почти не слушались. Лыгин медленно шел наверх, к пекарне. Пекарня пока была скрыта густым тяжелым туманом. Запах свежеиспеченного хлеба щекотал ноздри, сладко вливался в его нутро. Он приоткрыл дверь раздаточной, серые мешки с булками для третьего отряда уже рядком стояли на столе. Те, видно, задерживались, ихнего грузовика еще не было. Лыгин знал, что в каждом мешке по тридцать булок. Небольших черных булок. Тридцать! Этого запаса ему хватит на два месяца, если их, конечно, высушить.
         Он облизнул сухие губы, воровито оглянулся, перебросил через плечо теплый от хлеба мешок и широко шагнул в туман.
                Одна из льдин, почти на середине, едва он опустил ногу, опасно наклонилась и Лыгин чуть не оказался в мутной ледяной воде. Но тут же он перепрыгнул на следующую, пошире и потолще. Когда – то в детстве бегали они с пацанами на свою речку так же кататься на льдинах. Речка была тихая и неширокая, а Петька был мал да легок, льдины его держали, и он запросто мог перебежать речку тогда, когда другие еще не решались. Правда, всегда брали палку для равновесия. А теперь у него за плечами был тяжелый мешок с хлебом и равновесия он Лыгину не придавал, а наоборот.
                Вот и проглянул сквозь косматые клочья тумана пологий противоположный берег. Он спрыгнул в воду, замочив край драгоценного своего мешка, ужом вывернулся от наползающей крыги, хватаясь трясущимися руками за какие – то кусты, выполз на песчаную отмель. И, не вылив даже воду из хлипких своих ботинок, кинулся бежать в туман, прочь от реки, что было сил.
                Теперь он осторожно пробирался вдоль железнодорожной насыпи, дико, по – звериному озираясь и вслушиваясь в каждый звук. Он понимал, что в лагере уже объявлен побег, что поисковый отряд уже отправлен на его поимку и что они прекрасно знают, где он пока еще может находиться: на этой стороне реки напротив хлебопекарни. И, хотя тут метров сто, но им надо будет переправиться через реку, преодолев сто километров к переправе и еще сто километров обратно, уже по этой стороне. А это по местами еще пока заснеженной тундре, по бездорожью, пусть и на автомашинах, часов двенадцать.
      И ему теперь надо как можно скорее забраться в любой проходящий на юг состав, как он и задумал вначале.
           Он присел, переводя дух, дыша широко распахнутым ртом, как собака. Стало ему вдруг страшно, очень страшно. Припомнился ему Харченко, молодой зэк из «блатарей», в прошлом году весной вырывший подкоп из котельной и в ночную свою смену убежавший в тундру. Он прибился к кочевникам оленеводам, но к ним, как на грех, приехал парторг колхоза и сообщил про незнакомца куда следует. Рассказывали, когда его, бедолагу, настигли и повалили собаки, Климович не дал солдатам отогнать их, пока псы не насытились. А сам стоял неподалеку и жрал булку с колбасой, ухмыляясь и рыча от удовольствия, как тот зверь. Растерзанное собаками, окровавленное тело Харченки в назидание остальным долго тогда лежало посреди плаца с растопыренными руками и черными скрюченными пальцами. Полярные совы по ночам кружились над ним, расклевывая до костей.
         Труп беглеца майор Климович трогать запретил и его убрали только к лету, чтоб не вонял.
                Вокруг ни души. На полустанке стояло несколько товарных вагонов и один из них был наполовину раскрыт. Лыгин, дико озираясь,  осторожно заглянул внутрь.
          Он забросил мешок с хлебом и медленно, подтянувшись на руках, поднялся в вагон. Пусто. Только клочья каких – то тряпок да закопченный угол, где, наверное, когда – то стояла «буржуйка». Дрожа от страха и холода, Лыгин опустился на пол и теперь с глухой тоской посматривал в тот угол.
             С мутного низкого неба сорвался, закропил несмелый дождь. Лыгин подумал, что теперь собаки, конечно, не возьмут его след от реки напротив пекарни, откуда, само собой, поисковая группа начнет его искать. Но потом, поразмыслив, он решил, что все равно, они прикинут и направятся, конечно же именно сюда, не в тундру же он побежит на верную гибель.
           И ему надо при первой же возможности уходить отсюда. Исчезнуть! Иначе, они его тут и…
           Он опять живо представил себе злобных, брызжущих слюной псов, крики солдат и ухмыляющееся, красное от радости лицо майора Климовича.
     Он обложился тряпьем, поджал ноги, согрелся и как – то незаметно потянуло его в сон. Снились ему в солнечном саду громадные яблони, большие зрелые яблоки, свисающие до самой травы, а Лыгин тянется, все силится сорвать хотя бы одно, а они как живые, уворачиваются от его протянутой ладони, не даются.
      И вот смотрит он под ноги, а там, батюшки - светы!
      Этих яблок видимо – не видимо! Берет он яблочко самое красивое, самое сладкое, а оно гнилое. Берет другое, тоже самое. Берет третье, тоже сквозь пальцы стекает гниль одна!
             Он проснулся как от толчка. Где – то совсем рядом раздался резкий и короткий свисток приближающегося паровоза. Его как подкинуло!
      Мимо него медленно проходил состав с деревянными платформами, доверху груженными углем. На некоторых уголь был крупный, лежал, поблескивая, громадными камнями, а на некоторых совсем уж мелкий, как семечки, и Лыгин, быстро подхватив свой мешок с хлебом, шустро спрыгнул из вагона и перебросил свое щуплое тело на платформу, скоро зарылся в мокрый сыпучий уголь, оставив только немного для воздуха.
                Быстро смеркалось. Состав теперь набрал ход, летел по тундре, все дальше увозя Лыгина на юг. На западе вместо заката в темном небе светилось пока оранжевое зарево. И без того короткий день уходил в прошлое. Лыгин выпростал голову, руки, по плечи, криво и надменно усмехнулся, ибо живо представил себе, как теперь на вечерней проверке крикнут «зэ – ка Лыгин!», а никто из рядов и не отзовется. В отряде переглянутся и закачают головами. Ну… Конвойный сержант, конечно же, доложил. Так, мол, и так, пропал. Бежать там некуда, только через реку. А лед уже тронулся. Это, мол, невозможно сделать. А вдруг они там решат, что Лыгин уже покойничек, ибо он просто утонул в реке? Ведь под льдину затянет и все! Всплывешь ты, Петя, где – нибудь в низовьях реки этой холодной и в очень обезображенном виде. Или по частям. Решат и не станут гоняться. Оно им надо? Лишнее че – пэ. Спишут на смерть по болезни.
    Он криво усмехнулся, виновато развел руками:
            - Все, граждане начальнички. Это… Вы Петю Лыгина хотели своей шестеркой заделать? Не вышло, суки вы… У Пети Лыгина другие планы на сегодня. И завтра у него другие планы. И шиш вам, а не Петю!
          Ноги и тело затекли под тяжелым мокрым углем. А состав все шел, шел, весело стуча колесными парами на стыках и было Пете Лыгину хорошо и весело. Только холодно.
              Когда уже совсем стемнело, и глухая полярная ночь неотступно понеслась вслед за составом, который теперь набрал приличный ход, он выбрался из – под угля, сбросил расползающиеся свои рыжие ботинки, долго растирал занемевшие ноги, потом пожевал немного хлеба. На платформе, громыхающей позади, уголь был крупный, антрацит, он был навален громадными кусками и Лыгин подумал, что, пожалуй, надо бы ему перебраться туда, соорудить из этих глыб нечто вроде баррикады, со всех сторон и спокойно там сидеть на полу, а не мучиться под тяжестью мелкого мокрого угля. Со стороны на нагромождение угольных каменюк на платформе никто и внимания не обратит, а ему все ж удобнее.
            И, едва состав остановился в тундре, он подхватил мешок, перебрался туда и так и сделал. Только уселся на пол, где – то там, впереди, в кромешной темени раздался протяжный гудок паровоза и состав вздрогнул и плавно тронулся.
                Было очень холодно, дрожь волнами проходила по его щуплому телу, но какое – то непонятное, горячее чувство неожиданно охватило Лыгина. Свободен! Свободен! То, чего так ждал, то, о чем так мечтал, мучился, плакал, считая дни, месяцы и годы, вот оно, свершилось! Свершилось неожиданно и от того это было так здорово и так просто. Свободен!
             - Свободе – е – е - ен!! – поднялся он во весь рост и закричал что есть силы, потрясая кулаками в черное небо, истерически расхохотался, и ветер подхватил его крик и понес по спящей тундре, по всему свету, до самых ярких звезд на черном небе.
          Свобода теперь была в его руках, она жгла его ладони, она вливалась в его душу и душа его билась в груди, как птица в клетке. Мерно стучат на стыках колесные пары, паровоз, обдавая черным дымом, увозит тебя все дальше и дальше из этого ада на земле, и больше не замыкают твой мир решетки, не стоят над тобой конвойные, не надо угождать блатным, не надо вздрагивать от каждого шума или возни на нарах, не надо, падая от измождения, ковырять породу, а мир, под названием «нельзя!», мир, в котором ничего нельзя, кроме кусочка неба в зарешеченном окне и снов, коротких, мимолетных, тревожных снов «зэ – ка» – этот мир отпустил тебя, он ушел, пропал, растворился, как дым. Пусть так, пусть не по – людски, пусть пустились за ним уже злобные ищейки, пусть, пусть!
       Лыгин завороженно смотрел мокрыми от слез глазами в темное небо, улыбался  и пил, пил теперь свою свободу жадными крупными глотками, как пьет воду из ручья путник, только что пересекший горячую пустыню. Яркая, одинокая звезда светила на юге и состав вез его теперь туда, прямо на нее, на ее далекий, мерцающий свет.
          Опять на память пришла Женька. Вышла из воды, мокрая, грациозная, крупные соски так и выпирают из купальника. Склонила набок красивую головку, хитро сощурилась:
                - А вот зачем я тебе, Лыгин? А? Откуда ты знаешь, какая я буду жена?
                - Как зачем, - оторопел Петька, - известно… Люблю, потому что. А когда…
            Она не дала ему договорить, расхохоталась чистым звонким смехом, рассыпая его, как серебро по мостовой:
          - Ишь! Любит он! Он любит! И подайте ему… На тарелочке!
              Потом вдруг она умолкла и повернула к нему уже очень строгое, даже несколько злое лицо:
                - Я, Лыгин, выйду только за того, кого сама полюблю! Понял?
                - Так ведь это, Женя, очень часто не совпадает… Ты любишь, а тебя нет. А меня ты не любишь?
                - Нет. Не люблю.
                - А спишь со мной тогда зачем? – тихо сказал Лыгин и притворно всмотрелся в розовую морскую даль, провожая долгим взглядом одинокую чайку.
                - Тебе что, надоело? – зло буркнула она, - ну, это… Я так. Сплю и сплю.
              Он закрыл глаза и живо представил себе ее лицо, тонкую фигурку, очень развитую для ее возраста грудь… Задышал часто – часто, застонал:
            - А… То она так. По дурости бабьей. Хлебнет баланды, умнее станет. К кому надо тянуться. Найду… Найду тебя все равно! Выправлю документы… Моя ты все равно будешь, Евгения!
   
                Он проснулся от толчка, состав с лязгом остановился. С перрона раздавался шум, людские голоса, тележные скрипы, лошадиное ржание, дальний лай собак, какие – то крики, пахло свежим хлебом и машинным маслом. Лыгин, быстро прогоняя остатки сна, сразу понял, что это какая – то крупная станция. Осторожно выглянул в щелку, загодя оставленную им в своем угольном убежище, и не увидел ничего, кроме стоящих на соседних путях товарных вагонов.
              Его все больше мучила жажда. Еще вчера, едва коснувшись берега реки, он подумал, что надо бы запастись водой, да куда? Не во что было набрать, даже глоток. И надо было где – то раздобыть хоть немного соли.
      Он спустился с платформы, беспокойно озираясь по сторонам, прокрался через соседний состав, выглянул на перрон и оторопел: прямо перед ним, только спиной, стоял широкоплечий милиционер в белой форме и высоченных яловых сапогах и ждал, пока старуха – торговка насыплет ему кулек жаренных семечек. Старуха сосредоточенно цедила семечки из большого газетного куля и взгляд ее мимо милиционера внезапно уперся прямо в Лыгина.
      Он тут же нырнул обратно под состав и опрометью бросился в свое убежище. Едва отдышавшись, Лыгин понял, что ему прежде всего, прежде воды и соли, надо раздобыть хоть какую – то верхнюю одежду и выбросить свою арестантскую, с нашитым прямо на груди номером, телогрейку! Иначе гибель! Его любой пионер тут же и сдаст в милицию.
    С другой стороны платформы после ночного дождя блеснула на солнце лужа. Лыгин спрыгнул на насыпь, ящерицей подполз, пил жадно холодную водицу, пил, сколько смог. Отрывался, приподнимал голову, озирался, переводил дух, и снова пил. А когда напился, увидел в конце состава человека, шедшего вдоль пути. Как хищник метнулся он в свою угольную нору, затаил дыхание.
    Вскоре до его слуха долетели ритмичные удары молотком по чугуну, и Лыгин догадался, что это путейский, обходчик, как обычно, простукивает колеса и подшипники. У его товарища по ремесленному училищу таким обходчиком отец работал.
     Вскоре удары удалились и затихли где – то в хвосте состава.
              Лыгин облегченно перевел дух, задумался.
   Когда – то дед Митроха так учил его, еще желторотого парнишку:
            - Ты, Петюня, коли хошь зверя – то добыть, все его повадки знать ты должон. А чтобы разгадать его путь - то, его хитрость - то, ты завсегда ставь себя на его место. Зверь - то, он тоже шибко умный. И он шибко памятливый, получше человека!
            И теперь вот ему, Лыгину, самому надо стать зверем, хитрым, чутким, осторожным. То, что охотник уже идет по его следу, он не сомневался. Ибо знал, раз не нашли тело или хотя бы одежку «утонувшего «зэ – ка» Лыгина», то искать его будут, они обязаны.
             Но знал Лыгин и другое, чтобы стать зверем, надо и сердце иметь зверя. А сердце у Лыгина было самое простое, доброе, человечье. Оно терпело, прощало и любило. Звериное сердце было у майора Климовича, про которого «зэ – ки» промеж собой говорили, будто бы он и мясо не жарит, а так, сырое ест. 
          И Лыгин теперь понимал, если этот зверь пойдет по его следу, то ему несдобровать. И ему, чтобы выжить, надо быть сильнее и хитрее зверя.
           Состав плавно тронулся и пошел под уклон. Платформы окутало густым черным дымом от натужно пыхтящего паровоза. Лыгин присел на деревянный пол и, втянув голову в плечи, задремал, а состав шел и шел на солнце весь день без остановки. Мимо летела безжизненная тундра с редкими хилыми деревцами и оврагами, кое – где оленье стадо шарахнется от путей, где – то тенью мелькнет волк. А Лыгину снится, как играет плясовая музыка, веселится народ, а он несет в самый конец ресторанного зала поднос с красной рыбой и графином коньяку, а под ногами его не пол вовсе, а лед, очень скользкий такой лед, с трещинами и трещины те широкие, что и перепрыгнуть трудно, а он все несет, торопится, спешит, спешит, спешит…    Грохотали встречные составы, все больше пустые и только раз попался состав из телячьих вагонов, битком – набитых людьми. На торцах вагонов стояли часовые с винтовками и Лыгин, дрожа всем телом, опустился на самое дно своего убежища, будто бы кто – то из тех конвоиров мог его заметить и схватить. Пять лет назад его самого везли по этому же пути такие же, с винтовками и снова он ощутил себя в том вонючем вагоне, и острый холодок животного страха пробежал по его спине, промеж лопаток.
            К вечеру тундра стала сменяться займищами невысоких пока деревьев, окрестности зазеленели, в небе, засиневшем и поднявшимся повыше, стало больше птиц, это тайга, к которой с надеждой на спасение так стремился теперь Лыгин, постепенно принимала его в свои объятья.
           Ночью состав остановился на запасном пути какой – то большой станции. Лыгин это понял по большому количеству фонарей на перроне. Он осторожно высунул голову, осмотрелся вокруг. Людей нигде видно не было, но они были там, впереди, на перроне и Лыгин отчетливо слышал их многие невнятные голоса.
    Он выбрался из платформы, прячась в тень, прошмыгнул к перрону. Громадная кирпичная тумба водокачки давала длинную тень и в этой тени Лыгин, надеясь раздобыть воду, смело прошел к самому ее входу. Он всмотрелся в темень и невольно вздрогнул: у самой двери стояла чугунная скамья, а под нею неподвижно лежал человек. Вздрогнул он от того, что после побега это был первый живой человек, которого Лыгин увидел совсем рядом.
    Подкравшись и склонившись над лежащим, Лыгин понял, что тот мертвецки пьян, ибо острый сивушный дух тут же ударил ему в голову.
      Человек был в почти новом пиджаке, при галстуке, новые начищенные туфли, хоть и изрядно запыленные, тускло светились в траве. Шляпа модного французского фасона валялась рядом, немного смятая и в грязи. Когда Лыгин стал стаскивать с него пиджак, тот, наверное, решил, что уже дома и раздевает его верная и привычная к его пьянству супруга. Он бормотал какие – то ругательства, обзывал Лыгина «с – суч – ка деш - ш – ева – я», грозился застрелить или зарезать.
   Пиджак был великоват, сорочка тоже, брюки пришлось подкатить, а туфли пришлись как раз в пору. Было ветрено и холодно. Лыгину стало жаль полуголого пьяницу, который опять провалился в глубокий сон, и он заботливо укрыл его своей телогрейкой. При этом не преминул снять с него наручные часы. Не спрашивать же на всех станциях, который час!
    И, натянув на самые глаза шляпу, он очень быстро прошмыгнул обратно на свою платформу, опасаясь, что его мешок с хлебом уедет без него.
          Быстро светало. Во внутреннем кармане пиджака оказались деньги и Лыгин, трясущимися руками пересчитавши их, несказанно обрадовался и подумал, что это, похоже, остатки зарплаты того несчастного пьяницы, оставленные им для семьи. А ему в самый раз. Уж теперь – то он уже на следующей станции спокойно купит себе нормальной еды!
   В другом кармане оказался и паспорт несчастного незнакомца, так кстати напившегося до потери сознания. Паспорт был выдан 25 февраля тридцать пятого года на имя Кривенко Василия Пантелеймоновича, 1885 года рождения. Служащего из Москвы и военнообязанного рядового состава.
            Лыгин тяжело вздохнул. Бесполезная бумажка! И показывать ее милиционеру никак нельзя. Во – первых, он, Лыгин, даже не бритый, слишком уж молодо выглядит для человека восемьдесят пятого года. А во – вторых, и это самое главное, гражданин Кривенко, едва очухавшись и обнаружив пропажу всего, до исподнего, тут же пойдет прямиком в милицию и тут же легавые дадут наводку по всем ближайшим станциям на этот паспорт.
           И вдруг его осенило. Он вскочил, как ошпаренный: ведь его ватник!! Которым он бережно укрыл пьяницу! Ведь, по его запаху любая собака – ищейка быстро его найдет!
           - Ой, дурак! Какой дурак! – проклинал себя Лыгин, лихорадочно соображая. Что же ему теперь делать – то, что?!
            Он хотел бежать обратно, уже занес было ногу через бортик платформы, но сразу понял, что его там уже могут и поджидать. Поставят себя на его место и поймут, что он очень захочет вернуться за этой уликой.
        А может, пьяный Кривенко еще спит? Или он пока не ходил в милицию?
               Раздался гудок подходящего паровоза, по станции объявили о прибытии скорого поезда на Москву со стоянкой десять минут.
            - Что делать, что же делать?! - лихорадило его мозг.
           Если рассудить спокойно, то ему надо было ехать на платформе, в его укромном местечке из угольных глыб дальше, хотя… А может, эта платформа будет тут стоять еще сутки? Неделю? А этот «скорый» на Москву через десять минут уже увезет Лыгина дальше, к его заветной цели?
          - Да не успели они пока дать наводку! – подсказывал трезвый голос, всего час прошел, пьяница Кривенко, небось, дрыхнет еще под водокачкой! Быстро в кассу! Небритая морда как раз и возраст подгонит!
           А если нет?! И в кассе его уже ждет дежурный по станции милиционер?
           И вдруг его осенило.
           А что, если изобразить опоздавшего?
     И он, как ни в чем ни бывало, подошел к расписанию поездов, заглянул в окошко кассы, равнодушно узнал, сколько стоит билет до Покровска. Людей в этот ранний час было мало, он купил пирожок с мясом у торговки, жадно проглотил его, купил еще один, сунул его в карман пиджака, пристально и незаметно всматриваясь в редких прохожих, запил стаканом «зельтерской».
      Объявили отправление поезда. И, когда раздался протяжный гудок паровоза, изображая загнанную лошадь, он подскочил к кондуктору крайнего вагона:
             - Браток! Браток, браток, выручи, а? На похороны матери еду! А?! Со смены прямиком сюда! Не успел обилетиться! Христа ради, а? Ну не успею, а! возьми до Покровска! Без сдачи плачу!
    Тот ухмыльнулся, посмотрел по сторонам, подозрительно взглянул на запачканную шляпу Лыгина, украдкой взял протянутую купюру, показал рукой, прыгай, мол.
            Вдогонку приглушенно спросил:
          - А паспорт у тебя с собой? Перед Москвой милиция завсегда паспорта проверяет. А то и раньше…
         Лыгин обернулся, красноречиво вынул из кармана пиджака краешек паспорта и прошел в полумрак вагона.
          Не зря теперь правился на небольшой таежный городишко Покровск, убежавший с дальнего северного лагеря «зэ – ка» Петя Лыгин. Слыхал он еще с дальнего детства от деда, что есть где – то в его окрестностях таежная деревенька Лыги, а там жил его брат родной, Анисим, да и вообще, Лыгиных там пол – деревни! И все там они только охотой пробавляются. Вот там и хотелось ему затеряться пока. Свои его никогда не выдадут!
      Всю ночь Лыгин не мог даже задремать немного. Ворочался. До Москвы, понятно, ехать он не собирается. А в Покровске поезд будет рано утром, еще в сумерках. Три минуты стоит. Не давала ему покоя фраза проводника «а то и раньше». Прислушивался к каждому стуку, каждому шуму в вагоне. Все чудилось ему, вот, сейчас, откроется дверь купе и войдет милиционер с наганом. И скажет:
           - Вставай, Лыгин, и без глупостей. Отбегался, скотина!
            Он попробовал открыть окно, так, на всякий случай, но окно не открывалось совсем. Он подумал, а что, если в Покровске наткнется на милицию, а ведь этот паспорт уже, наверное, в розыске со вчерашнего дня? Рано утром могут ведь и остановить для проверки документов!
            И он решил сойти с поезда где – нибудь перед Покровском, черт с ним, доберусь и так до этой деревни Лыги!
            Но оказалось, что никакой остановки до самого Покровска уже не будет.
              Какое – то странное, холодное чувство, чувство западни, ловушки, в которую его неумолимо несет поток событий, нахлынуло вдруг на него и, сцепив зубы, он все силился отвлечься, отогнать страхи и сомнения, да не получалось. Страх снова окутал его, как туманом и от этого страха он все силился, но никак избавиться не мог.
          Весь оставшийся путь до Покровска он сидел, раскачиваясь в такт вагону, уставившись в одну точку и обхватив колени ладонями и когда состав стал притормаживать, вскочил и быстро прошел в тамбур.
           Сонный проводник молча открыл узкую дверь и Лыгин шагнул в темень, спрыгнув на щебенку, ибо станционные огни были где – то впереди, а его вагон был последний. Тут еще и перрон не начался.
           Он отряхнулся, поднял голову и похолодел.
           Вдоль состава, негромко переговариваясь, медленно шли несколько красноармейцев с карабинами, а позади, чуть приотстав, отвернувшись от ветра, прикрывая огонек спички ладонями, прикуривал папиросу…
 Майор Климович!
              Лыгин узнал его по фигуре и по его неизменной плоской шапке – кубанке. А так же по Валету, его псу, громадной немецкой овчарке, которая наводила ужас на весь лагерь, которая насмерть растерзала молодого «блатаря» Харченку и которая теперь пришла именно за ним, Лыгиным и так же, наверное, хорошо запомнила его запах, искала его и жаждала его теплой крови.
     Сердце Лыгина остановилось, дыхание его сперло, весь он затрясся и на несколько мгновений ослеп и оцепенел, как цыпленок перед удавом. Он попятился назад, распластав руки, прижался спиной к вагону, будто бы там было для него спасение.
     Расстояние до них было еще довольно приличным, метров сто с лишком. К тому же они пока могли Лыгина и не заметить, ведь эта сторона станции почти не освещена.
             Но Валет, ожидавший, пока хозяин раскурит папиросу и сидевший к Лыгину спиной, уже тревожно поднял голову и насторожил острые свои уши.
     Первой мыслью Лыгина было запрыгнуть опять в вагон! Скрыться! Он резко обернулся, а…
            Проводник, едва высадив Лыгина, тут же запер дверь и пошел спать дальше. Со смертной тоской посмотрев на обшарпанную дверь вагона, он, медленно развернулся и шмыгнул за вагон, затравленно озираясь по сторонам и ища спасение.
            В глазах его потемнело от неминуемой расправы и очень скорой лютой смерти. Валет уже, наверное, подал знак, здесь он!! И уже рванул поводок!
     На ватных ногах, почти теряя рассудок, Лыгин пошел прочь от вагона, в темноту и вдруг из – за поворота вспыхнула прямо в него большая яркая звезда и ворвавшийся в его уши гул быстро приближающегося поезда сразу привел его в чувство.
          Это был товарный состав, который шел по второму пути и Лыгин едва успел отшатнуться от ревущей черной громадины его набегавшего паровоза. Мимо него в перестуке колесных пар замелькали длинные вагоны и Лыгин, подступившись сколько можно вплотную, вертел головой и лихорадочно искал глазами, за что бы ухватиться.
          Ухватиться было не за что. Все вагоны были одинаковы и их ворота были одинаково наглухо заперты. На каждом лесенка, да только та лесенка с торца, попробуй, ухватись, враз под колеса угодишь!
            Состав, очевидно, не собирался останавливаться на этой станции и теперь быстро набирал ход. 
       Он вдруг увидел, что за следующим вагоном идет цистерна, вся в черном мазуте, а на ней есть поручни и лесенка!
    Каким – то звериным рывком, сцепив зубы, бросился он к этим спасительным поручням и ухватился за них одной рукой! Несколько мгновений он еще волочился, разбивая лакированные ботинки о щебень насыпи, потом подтянулся и ощутил ногами твердую площадку.
      Позади в темноте никого из людей видно не было, но вдруг Лыгин увидел Валета! Пес, пригнувши крупную свою голову, мчался по полотну за составом изо всех сил, роняя клочья пены из оскаленной пасти, но через три минуты уже начал отставать и вскоре темнота поглотила его.
      Редкие огни станции мелькнули и скрылись за поворотом во мраке все еще не отступающей северной ночи. Темный таежный лес обступил состав, сомкнулся над ним кронами высоченных сосен, а большая убывающая луна весело летела, кувыркаясь между верхушками, не отставая, вслед за Лыгиным.
             А он, вцепившись ладонями в скользкие поручни мостика, все всматривался невидящими глазами в темень и мучительно думал, думал, как проклятый этот зверь, майор Климович узнал про именно Покровск, как догадался, в каком направлении побежит дальше «зэ – ка» Петр Лыгин?
           И вдруг он вспомнил! Как молотком ударило в голову озарение.
          А Булкин Вася?!
          Был у него товарищ, сосед по шконке, Василий Булкин из Астрахани. Несколько лет рядышком парились. Сидел он за кражу хомутов с фабричного склада. И, конечно, долгими полярными ночами, много они говорили шепотом.  Вместе мечтали, как после освобождения заживет каждый. И ему Лыгин в самых ярких подробностях рассказывал и не раз, как он, откинувшись, найдет Евгению, поедет в деревню Лыги близ Покровска и станет там таежным охотником.
            Конечно! Васька, а то, кто же!
     Климович, понятно, сразу же и допросил Ваську. А Вася, он трусоватый и совсем тщедушный, он, конечно, все майору и вывалил.
                Да, дорога в Лыги, о которых так мечталось, теперь была наглухо для него закрыта. Там будут ждать, это факт.
Лыгин тяжко вздохнул и достал из кармана оставшийся пирожок.
           Светало. Заморосил ленивый дождик. Холодный ветерок теперь пронизывал его здесь, на площадке несущейся цистерны, насквозь. Лыгин сжался в комок, задумался.
             Конечно, майор Климович теперь уверен, что он на верном пути. Во – первых, раз пес погнался за составом, то значит, он взял след Лыгина. Во – вторых, и это была еще одна оплошность, Лыгин, едва отдышавшись, с ужасом понял, что потерял французскую шляпу, наверное, когда волочился за цистерной, силясь подтянуться до спасительного мостика. И эта шляпа с его свежим запахом для пса теперь уже тоже в руках его преследователя.
           И тут, и на этом мостике, так удачно подвернувшейся ему цистерны, ему теперь будет очень опасно! Первый же дежурный милиционер на первой же станции обратит внимание на гражданина, одетого в цивильный костюм и путешествующего таким странным способом. А если и не заметят, то майор Климович, теперь точно знающий направление движения Лыгина, уже наверняка передал по всем дежурным пунктам милиции по всем дальнейшим станциям на него ориентировку.
     А может вмешаться и случайность, бдительный пионер, например.
             И Лыгин, лихорадочно соображая и взвешивая все обстоятельства своего теперешнего незавидного положения, твердо решил, когда едва состав замедлит свой ход, спрыгнуть и уходить в тайгу. Надо сбить проклятого майора Климовича со следа! Сгинуть, на время затаиться надо ему, где – то залечь. Майор не будет искать Лыгина долго. А дальше, как карта ляжет!
            А с обеих сторон состава летела тайга, едва не задевая вагоны мохнатыми лапами вековых елей. Стаи горластых ворон временами разлетались с полотна, Лыгин, вертя головой, все всматривался сквозь клубы дыма от паровоза, но глазу зацепиться было не за что, только лес, лес, суровый, темный, глухой.
        И вдруг лес слева по ходу состава кончился, открылось голое пространство, вырубка, и состав резко сбавил ход, так резко, что Лыгина аж вдавило спиной в выпуклый бок цистерны так, что он вцепился ладонями в холодные поручни.
     Он уже занес было ногу, чтобы тут же и спрыгнуть, спрыгнуть и бежать, бежать без оглядки в глухую тайгу, под ее укрытие и спасение, как взгляд его уперся в приземистого красноармейца в «буденовке» и с винтовкой, неподвижно смотрящего прямо в него. Винтовочный штык своим острием ослепительно играл на солнце, и Лыгину резануло в глаза, а лицо бойца было суровым и холодным. Его узкие глаза пристально и не мигая впились в Лыгина так же, как и черный глазок винтовочного ствола.
       Звякнул передернутый винтовочный затвор, и красноармеец взял винтовку на изготовку:
           - Стий, бис - сова душа! Стий, гад!! Цэ ты в товарняк сиганув?! А ну слазь, падла! Отбигався!
         Лыгин медленно поднялся, виновато, как провинившийся школьник, опустил руки. Дрожь холодной волной прошла по всему его телу, ватные ноги не слушались. И опять промелькнули перед ним красные окровавленные пасти псов майора Климовича, ворвался в слух его злобный их рык и визг и он вдруг понял, что стоит ему теперь вот сделать, повинуясь часовому, хоть движение, хоть один маленький шажок вперед, и это будет первый его шаг в черную пропасть, в объятия лютой его смерти.
    Но еще он хорошо знал, усвоил за долгие годы заключения, что стоит ему только дернуться, только повернуться спиной к этой холодной дырке винтовочного ствола, тут же вылетит из него горячая пуля, пробьет его между лопатками насквозь, разворотит ему внутренности и весело улетит в это ясное небушко. Он и выстрела не услышит. А смерть его настанет прямо здесь и прямо теперь.
              И он, не отводя глаз от напряженного взгляда красноармейца, малость поднял дрожащую свою ногу и сделал свой маленький шажок. Только не вперед, а назад, потом еще один, пока не уперся спиной в железо и, откинувшись на перила мостика, все еще не отводя взгляда от застывшего лица красноармейца, кувыркнулся он через спину на обратную сторону платформы, пластом упал на насыпь, рывком поднялся и тенью метнулся в сторону темного леса.
         Красноармейца, который так же стоял и с этой стороны насыпи, в десяти шагах от него, и который от неожиданности просто опешил и не успел даже сдернуть с плеча винтовку, он даже не заметил.
           Позади раздался выстрел, истошные крики, потом стреляли еще и еще.
        Ветки сосен и можжевельника хлестали ему в лицо, штанина и цивильный пиджак тут же превратились в лохмотья, а он бежал, бежал, не чуя земли под ногами, бежал наугад, совершенно не думая куда и как, бросаясь то вправо, то влево, перепрыгивая небольшие лужи и болотца и поваленные буреломами стволы старых сосен.
            Наконец, силы совершенно оставили его. Он выбрался на небольшую, освещенную солнцем поляну и упал в густую траву.
             Долго лежал он ничком, подрагивая всем телом и прислушиваясь к звукам таежного леса. Потом, успокоив дыхание, перевернулся на спину и, раскинув в стороны руки, еще лежал и лежал, сквозь верхушки высоченных сосен всматриваясь в кусочек серого северного неба, малым лоскутком недостижимо раскинувшегося над ним.
       И снова лютая смерть отстала от Лыгина, а свобода, такая долгожданная свобода снова легла перед ним и снова ласково поманила пальчиком.
         Но что это была за свобода?
         Без еды, без теплой одежды в глухой тайге, когда позади идут по твоему следу злобные и беспощадные ищейки «эн – ка – вэ – дэ», а впереди полная неизвестность и бесприютный темный лес, кишащий голодными хищниками.
          Страшный приступ голода вдруг скрутил все его внутренности и с дрожью прокатился по телу. Он с тоской вспомнил про свой мешок с черным хлебом, который так и остался на той спасительной платформе с углем. Эх! Если бы знать все наперед! Но, с другой стороны, будь в его руке тогда тот мешок, он бы никак не смог бы ухватиться за поручни мостка на быстро проходящей цистерне.
           И теперь Лыгин в первый раз подумал о Боге, который отобрал у него украденный им у отряда хлеб, зато дал ему свободу, так кстати пославши тот проходящий мимо него товарняк. Когда он был пионером, ему запрещалось даже думать о Боге, он всегда смеялся над теми, кто молится, а дед Митрофан поучал его украдкой:
            - Ты, малой, Бога – то не зли. Не зли, не нать… Придет время, ты и сам его найдешь и сам же и обратишься к нему. Писатель Толстой как сказывает? Вражье, оно лепко, а Божье крепко.
                Уже к сумеркам выбрался он, петляя от бессилия ногами, на небольшую поляну, усыпанную гроздьями неспелой еще голубики. Жадно хватал кисловатые еще ягоды, рыча, как зверь, пихал в рот прямо со стеблями. Забрался на одиноко стоящую лиственницу, обвязался ремнем, задремал, прислонившись к ее шершавому стволу. В ее ветвях, над головой Лыгина всю ночь сердито ухала полярная сова, а под утро, где – то недалеко тоскливо завыла голодная волчица.
    В животе урчало и крутили его колики от незрелых ягод голубики. Уже и взошло медленное северное солнышко, а он все боялся спускаться, а вдруг та голодная волчица где – то рядом и ждет теперь его, Лыгина, строго и мудро всматриваясь из ближайших кустов в его тщедушное тело?
         Потом он подумал, что не будет она так долго сторожить и все равно подойдет, покажется, голод ее погонит из засады, если она вообще еще тут, рядом.
                Затравленно озираясь, спустился он с дерева, зачерпнул ладошкой водицы из лужицы, подобрал суковатую палку, лежащую в траве, и вдруг увидел на палке обугленный от огня конец ее. Осмотревшись, вздрогнул, когда увидел следы кострища, подошел, всмотрелся. Кострище было старое, прибитое дождями, неделя, не меньше, но Лыгин с тревогой и надеждой озираясь по сторонам, подумал, что, наверное,  рядом где – то проходили люди и надо бы найти их след и идти по тому следу! Но только… Что это за люди? Охотники? Или такие же несчастные бродяги, как и он сам? Или…
       А вдруг это были как раз они! Те самые, что ищут его, Лыгина?! А может, они рядом? А может, они уже следят за ним? И вот – вот выскочат из вон тех кустов и схватят его?!
        Страх, страх, который еще пять дней назад погнал его через ледоход, страх, который гнал его через безлюдную тундру, который бросил его в платформу с углем и дальше, на мостик цистерны, теперь схватил его за горло холодными когтями, парализовал его мысли и Лыгин, уже не владея собой, снова, как дикая кошка, дрожа всем телом, взобрался на лиственницу.
      Оцепенев, просидел он там еще целый час. Но потом страх отступил, вернулись мысли и рассудок подсказал ему, что не могло их, тех, кто идут по его следам, быть здесь несколько дней назад, ибо и сам Лыгин тогда еще ехал в платформе и они и знать не знали, что окажется он именно в этой таежной глухомани и на этой поляне.
      Он снова спустился, подобрал палку и, пошатываясь от голода, медленно двинулся через густые кусты можжевельника. Узкая, едва заметная тропинка вскоре запетляла под его ногами. А потом он заметил, что начался спуск. Опираясь на палку, часто останавливаясь, чтобы перевести дух, он медленно шел весь короткий день все вниз и вниз, пока не остановился, как вкопанный, ибо увидел сквозь заросли сверкающую на заходе солнца реку.
     И тут же повеял от реки ветерок и ему в ноздри ударил дух близкого костра.
        И снова глухой страх парализовал всего Лыгина. Опять ему померещились злые красноармейцы, их голодные собаки, разыскивающие его по всей тайге. Но страх погибнуть здесь, в глухой тайге от голода или быть разодранным зверьем все же пересилил и он, завидя впереди дымок, осторожно ступая по прибрежным камням, поплелся вперед, всматриваясь слезящимися глазами в фигурки четырех бородатых людей, сидящих у огня.
              - Кто такой? – рослый богатырь с покладистой рыжей бородой поднялся, щурясь в улыбке и незлобно ругнувшись, приблизился к Лыгину почти вплотную, - што позабыл тут? Ведь не с руки, паря, бродить по тайге в таких ботиночках – то.
         Еще трое, один очень молодой, но тоже бородатый, развернулись и с любопытством уставились на шатающегося и дрожащего всем телом Лыгина.
          - Я… я… Это… Братцы…
          Лыгину захотелось тут же признаться этим добродушным бородачам во всем, рассказать им, что он беглый зэк - каторжанин и что ему нельзя теперь, никак нельзя туда, в мир, к людям, а надо скрыться, залечь на время, пока…
            Но поймав строгий и мудрый взгляд сидевшего на корточках старика – эвенка, похоже, проводника, слегка заикаясь выдавил:
           - Меня с поезда… Напоили, обобрали и… Скинули. Гады!
           - Вона што! – присвистнул рыжебородый, похоже, как старший.
           - А вы, кто вы будете, братцы? – тихо спросил Лыгин, жадными глазами впившись в закопченный котелок, висящий над огнем.
           - А мы геологоразведка! – весело выплеснул рыжий, - вот… Бродим по этой чертовой тайге, металлы редкие для страны ищем! А документы… У тебя хоть есть? Время теперь непростое.
           - Документы есть, - облегченно выдавил Лыгин, присаживаясь на гладкий валун, - деньги забрали, а…
           - А ну… Покажь!
             Лыгин вынул паспорт, бережно протянул его рыжему.
             Тот бегло посмотрел, передал его молодому. Нахмурился:
          - Ладно. Ты, Василий, небось, голодный? – он кивнул на котелок, кипящий на костре, - а… У нас вон картошечка поспевает.
            Молодой, так же держа раскрытый паспорт в ладони, вдруг поднялся и с серьезным лицом вплотную подошел к Лыгину, сурово сдвинув брови:
            - Слушай, паря… А паспортишко – то… Этот? Не твой!
             И протянул паспорт старшему:
           - Гляди, Матвей, тут год рождения… Как у моего папашки. Молод ты, паря, для этого паспорта!
            Рыжий теперь уже внимательно всматривался в раскрытую красную книжицу и, быстро мрачнея, часто косился на разом поникшего Лыгина.
           - Ты часом не японский шпион, паря? – дуло карабина вдруг уперлось Лыгину в ребра, - послан вынюхивать, а што мы тута ищем? И што уже нашли?
                И снова страх пронизал всего Лыгина. Солнце, такое желанное, такое вожделенное солнце обожгло его ладони, и он не удержал, выронил его, корчась от боли.
                - И верно! Ты, паря, в тайгу чего поперся, коли с поезда сброшенный? Ну и шел бы себе по рельсам, там вон полустанок, а за ним и станция Слободкино?
          - Так я это… Головой ударился шибко. Ну и не сообразил сразу… Побежал. Проигрался я, братцы… Боялся, што догонят они меня! Они меня, - Лыгин поднял наконец, глаза и жалобно пропищал:
          - На перо… Хотели… Зарезать хотели!
            Тут поднялся старик – эвенк, до этого задумчиво копошивший прутиком в костре. Положил ладонь на ствол карабина, отвел его в сторону. Неожиданно протянул заскорузлую ладонь и раскрыл Лыгину рот, потрогал передние зубы. Сощурился:
          - Никакая она не шпиона. Она убежала. Из лагеря убежала она. Зуба у него шатается. Цинга шатается! Глаза его смотри, Матвей. Страх в них сидит. И дорога.
                Ноги Лыгина стали ватными. Он задрожал всем телом и повалился в ноги Матвея, обхватил руками его запыленные яловые сапоги, заголосил:
          - Не губите, товарищи! Братцы… Не погубите!! Христом – Богом… Правду… Правду говорит старик! Убег я… Убег! Не погубите, братцы…
             - А ну встань! Встань, говорю… Тоже мне… Барина – благодетеля нашел.
            Матвей наклонился над трясущимся от страха Лыгиным и легонько взял его за плечо, приподнял:
               - Сядь. Не боись. Чужих тут нету. Так… Как тебя?
                - П - петька. Петр.
                Старший устало опустился на колоду, задумался, временами искоса поглядывая на сжавшегося в комок и теперь напоминавшего нашкодившего кота, Лыгина.
           С одной стороны, укрывать беглого, могло закончиться плохо, очень плохо и Матвей это хорошо знал. Но с другой, прогнать этого человека обратно в тайгу значило послать его на верную гибель. И Лыгину просто повезло застать их здесь, ибо Матвей решил поковыряться в прибрежных отмелях в поисках лучистого колчедана еще сутки, а потом двигать обратно, в тайгу. Группа не зря вышла на берег реки, ибо вчера они посадили на проходящую вниз баржу своего товарища, сломавшего ногу. И теперь нести тяжелую поклажу того товарища надо было разделить на четверых оставшихся, а им и так тяжело.
     Он окинул взглядом маленького, щуплого Лыгина и нахмурился. Ну что ему, на эти острые плечи, можно нагрузить? Рюкзак выбывшего Чернявского с четырнадцатью килограммами добытых редких горных пород? Да его самого как бы не пришлось тащить!
               - А ты не политический? – Матвей пытливо всмотрелся в жалкое лицо Лыгина с растрескавшимися и мелко подрагивающими губами, - ты… по какой статье отбывал?
             - Ну какой же с меня политический, братцы,- всхлипнул Лыгин, как мальчишка, вытирая нос, -  я за воровство сел, по сто шестьдесят второй, дэ…
            - Эге! – до этого все молчавший, присвистнул громадного роста детина с черной цыганской бородой, - так ты и нас обокрадешь? Учти, парень, мы тутошнюю тайгу как свои пять пальцев знаем, поймаем… Мало тебе не покажется!
                Матвей отвел глаза, всмотрелся с темную громадину тайги, густо нависающую над берегом. Легкая грусть повеяла, как ветерком, задела его память. Когда – то и его самого, мальчишку – беспризорника, так же подобрала поисковая группа профессора, Петра Николаевича Сиденко. Тот сразу распознал в нем будущего бродягу - геолога. Учил всему, что сам знал. А потом был детдом и Геолого – разведочный институт и вот… Уже почти двадцать лет Матвей и сам водит такие же группы…
            - Ладно, пойдешь пока с нами, не прогонять же тебя, - мельком взглянув на часы, вздохнул он, - а… Я смотрю, ты сегодня не завтракал, - добродушно пошутил он, оборачиваясь на молодого, - Рябчиков, выдай ему банку тушенки да сухарь, пусть пожует. Его вон, рюкзак Чернявского ждет. И наша тайга – матушка!
                Быстро летело время. За короткое северное лето Лыгин успел крепко подружиться со всеми четырьмя геологами, но особую дружбу он завел со стариком – эвенком. Сперва Петя вроде бы его боялся, тот же человека насквозь видит и Лыгину порой казалось, что он и мысли твои читать умеет. А это означает, ни врать, ни кривить душой при нем нельзя.
     Сошелся он и с громадным бородачом Виктором, оказавшимся очень добродушным, простым человеком. На вид он был угрюмым, молчаливым, а расшевели его, он с тобой, как с братом родным… Как - то разговорились, кто куда подастся в зиму. Виктор тяжко вздохнул и опустил голову:
         - Я никуда не подамся, товарищи. Некуда мне! В нашей базе и зазимую. Нас три брата. Старший, Андрей, разоблачен, расстрелян. Средний, Михаил, разоблачен, расстрелян. Некуда мне.
         - А што ж они, - опешил Лыгин, - оказались шпионы? Наймиты?
            Широкое сибирское лицо Виктора стало каменным и в багровых отблесках костра впервые увидел на нем Лыгин жестокость, а голос его дрогнул:
             - Оказались они сыновьями отца Сергия, батюшки нашего, царствие ему небесное. А он приход губернский держал, Патриарха Никона поддержал в восемнадцатом году. Не забыла про то власть, а поскольку самого папаши нашего уже не стало, за нас взялись, сыновей его. Вот и все наше наймитство.
           - А у нас в бараке тоже было политических… Душ семь -  восемь. Так им хуже всего приходилось. Их и блатные и мы, ворье, не любили.
          - Ну, блатари, понятно… А вы – то за что их не любили?
            Лыгин умолк, задумался. А и правда, за что он, лично он, их не любил? Начальство все время называли их «классово чуждыми». Что это значит, Лыгин и там и, конечно, здесь, так никогда и не понял. Так и не мог ничего придумать. Отвернулся:
            - Шибко умные они. Разговоры ихние иной раз и не разберешь, чего они там чешут. Вот и не любят их никто.
            - А ты Петя, ты и сам можешь считать себя политическим, - примирительно улыбаясь, заглядывая Лыгину в глаза, вдруг медленно проговорил Виктор.
             - Это от чего же? – встрепенулся Лыгин, - не… у меня статья не…
             - А от того, мил человек, что за украденные у народа колбасы и булочки судили не вора, буденновца, а тебя, дурачка. Его не тронули, он герой Гражданской. А ты на баланду загремел. А ведь, будь он, твой начальник, не друг Буденного и происхождением… Не пролетарским, а, скажем, из дворян… Будь уверен! Раскопали бы до него, а тебя бы сильно не наказывали! Статья у тебя да, воровская. А вот подошва у нее… Самая политическая!
                Лето кончалось. Партия теперь шла по берегу реки, временами останавливаясь на два – три дня в одном месте. Чем ближе подступались холода, тем все как – то строже посматривал в его сторону Матвей.
      Однажды отвел в сторонку, вроде как дать задание какое, а сам, пряча глаза, спросил:
            - А ты… Ты, Петр, где зимовать собираешься? У нас на базе всего одна единица на зимовку и это Виктор. Тебе тоже надо… Куда – то… Я тебя не гоню, но пойми и ты нас.
          Ничего тогда не ответил Лыгин, но обещался подумать, куда ему податься потом.
          А вот ближе всех сошелся Лыгин со стариком – эвенком. В отряде все звали его, как мальчишку, Коля, хотя было ему, на вид, лет за семьдесят. Он был добродушный, безответный человек. Все время курил свою трубку, с тоской смотрел в серое небо и больше молчал. А то еще запалит лучинку, обернет ее тряпочкой и пучком травы и что – то шепчет, шепчет…
       Когда геологи уходили в поиск, Лыгин с Колей вдвоем оставались «на хозяйстве», охранять от зверья нехитрые пожитки группы да приготовить еду.
    Коля очень много знал и очень многое умел. Мокрый хворост так разложит над спичкой, что тот горит, как сухая солома. Чувствовал он и скорое изменение погоды, ни разу не ошибся. Умел расставить силки на птицу, умел поймать рыбину там, где ею и не пахнет, вроде.
         Особым его качеством было то, что он за версту чуял приближение или волка или медведя. Сам насторожится и группу поднимет.
          Много они беседовали долгими ночами в палатке. Лучину зажгут и говорят, говорят…
        Рассказал ему Лыгин как – то и про свою любовь и заветную мечту, Евгению. Как она его оставила ради партийного любовника, как загремела в тюрьму, но все равно, как он ее любит и уже простил давно и как он найдет ее там, на воле и женится на ней.
             - Э – э – э, не бери, обманет! – глубокомысленно заключил Коля, быстро освежевывая тушку тетерева, - раз она тебя бросила, сбежала, не ходи. Не твоя она. Обманет! Не ходи.
        Особым качеством Коли было его умение врачевать, полученное им из глубины знаний и опыта его таежного народа, и которое в дикой тайге постоянно выручало весь их маленький отряд. Зубы, которые и правда, шатались у Лыгина от лагерной цинги, очень быстро окрепли, едва он стал жевать какой – то порошок, отсыпанный ему Колей из одного из многочисленных узелков и мешочков, обретавшихся в его замусоленном «сидоре».
             - Ты, Петька, ничего не боялась! Шибко иди! За тобой вижу, Дух крепкий стоит.
                Наконец, наступил день, когда группа снова пришла на берег реки, теперь уже к пристани. Сами они собирались идти через тайгу, на станцию, а это четыре дня пути, а вот Лыгина, которому на станцию было никак нельзя, было решено посадить на баржу, чтобы он поплыл на ней вниз по реке, в поселок.
           - Чем смогли, тем тебе помогли, Лыгин. Вот тебе расчет, - Матвей, хмурясь, протянул ему деньги, - строго по тарифу, за все твои рабочие дни в составе партии. В поселке есть магазины, ты там прибарахлись, чтобы ты выглядел нормальным человеком, и плыви попутными пароходами дальше, аж до областного центра, понял? Ибо на станциях здесь на тебя, наверное,  еще ориентировки в каждом линейном отделе милиции висят.
        А там уже спокойно бери билет и поездом поезжай, куда желаешь. Ни в коем случае, слышишь? Не становись на учет там, где ты жил раньше! Там тебя наверняка тоже ждут. И именно по этому твоему украденному паспорту. Ты где – нибудь в стороне пропишись, устройся на работу, сиди там тихо, не высовывайся. Пройдет время, к тебе привыкнут, вот тогда и ищи свою барышню, понял? А вообще…
        - Понял, Матвей. Спасибо тебе, век не забуду!
        - И еще.
Матвей оглянулся, сощурил глаза, перейдя почти на шепот:
         - Вдруг… Попадешься. Про нас… Ни слова, понял? Скажешь, все лето в тайге, в шалаше просидел. Рыбу, мол, ловил!
                За три месяца своих скитаний по тайге с партией геологоразведки Лыгин не только поправился, окреп, но и отпустил усики и оброс своей обычной черной шевелюрой и, когда он, в новеньком цивильном костюме и с дорожным чемоданом сошел по трапу с парохода в областном центре, он тут же смешался с толпой и уже не беспокоился, что на него обратят внимание, прежде всего, конечно, милиция.
           Был ранний вечерний час, и он медленно пошел по набережной, наслаждаясь той самой обычной гражданской жизнью, о которой так долго мечтал и в лагере, и в тайге. Он взял стаканчик эскимо и присел на скамью, наслаждаясь отсветом заката на той стороне реки, свежим вечерним воздухом и своей такой долгожданной свободой.
         Бакланы с криками кружились над веселой рябью реки, душа Лыгина засияла, взмыла ввысь и летала теперь там же, с этими вольными птицами, а на пристани пахло свежими раками и ему вдруг захотелось, как и раньше, не спеша выпить кружку холодного пива, засмаковать его вареным рачком.
      Он расстегнул пиджак, подошел к пивной бочке, небрежно бросил монеты, взял холодную кружку и опустился на скамью. Небритый мужичок в белой кепочке, в коротких юфтиевых сапогах, чуть заметно озираясь, присел рядом. Пару минут он сидел молча, вскользь оценивая Лыгина, а потом тихо спросил в упор:
           - Давно откинулся, корешок?
            Лыгин сразу почувствовал в нем урку, с какими жил в одном бараке в лагере и решил не отпираться:
           - Давно. Че те надо?
           - Порожняк не гони, - небритый придвинулся еще ближе и невозмутимо, изображая любование рекой и бакланами, пробубнил:
           - Я же вижу. Ты пиво цедишь, а сам так и зыришь, будто легавого ждешь. Ты не свалил часом?
         Лыгину это начинало не нравиться. Еще раз он взглянул на небритого и узнал в нем простую лагерную «шестерку», которые там тише воды и ниже травы, а едва выйдя на свободу, изображают из себя черте что. Он картинно посмотрел на часы, засуетился:
          - Ладно. Некогда мне…
          - А ты не спеши. Сам ежели разбогател, поделись с нуждающимся классом!
             И Лыгин вдруг почувствовал, как острый клинок финки уперся ему в бок, точно напротив сердца. Страх, тот самый страх, который вынудил его на побег, который гнал его по глухой тайге и который уже стал им забываться, теперь вдруг вернулся, ворвался в его душу и сжал ее, как пружину. Он втянул голову в плечи, задрожал, как осенний листик. Первой мыслью его было, отдать небритому деньги и быстрее уходить, не привлекая внимания. Он уже полез было в потайной карман пиджака, когда небритый, обнажая ряд кривых желтых зубов, приветливо так и невинно заулыбался:
            - И «котлы» не забудь. Хорошие у тебя «котлы»! А ты себе еще купишь.
       Часы было жалко. Часы были точные, безотказные, не боялись влаги и в позолоченном корпусе и Лыгин уже привык к ним. Их отдавать этой занюханной «шестерке» лагерной ему не хотелось. И вдруг в нем что – то обломилось. Какая – то совсем непонятная, горячая волна прошла по его телу. Страх отступил, растаял, как дымок папиросы. Вместо страха теперь им овладела злость и ненависть.
         Он сделал вид, что левой ладонью сосредоточенно копается в кармане в поисках кошелька, а сам неожиданно и сильно вцепился правой рукой небритому в глотку, выскользнув из – под финки и левой рукой прижимая его руку с финкой к спинке скамьи. Ударом сапога по его ладони он выбил финку, не отпуская глотку, а когда тот захрипел и обмяк, он усадил его, будто человек просто задремал на солнышке, надвинул кепку на его глаза, подхватил чемодан и быстро перешел улицу, поймал извозчика:
                - На вокзал гони, кучерявый! Опаздываю на поезд!
       Все трое суток до своего родного города Лыгина переполняло чувство гордости за себя. Вот он какой мужик оказался. Герой, что и говорить! С лагеря сумел бежать. Обвел вокруг пальца майора Климовича. Выжил в тайге. Дал отпор этому урке и, наверное, урка тот уже покойничек. А ты не лезь на Петьку Лыгина!
          Он снова вкусил свободу, голова его кружилась, он мечтал, он погрузился в свои мечты, как мальчишка, от скуки он даже завел знакомство с одним «ответственным работником», ехавшим до Москвы, а тот оказался не дурак выпить и Лыгин все время боялся в подпитии сболтнуть что - то лишнее.
         И вот теперь он найдет Женьку и возьмет ее в жены! Распишутся! А куда она денется, когда его увидит? Такого важного. При деньгах. Ей, бабе, что надо - то? Твердое плечо! А уж Лыгин такое плечо подставит! Устроится опять по ресторанной части. Да и будут поплевывать на эту жизнь.
              Он решил сделать не так, как ему советовал Матвей. Ну че там, все скрываться да вынюхивать? Время только терять! Он же теперь совсем не Петька Лыгин! А Кривенко Василий Пантелеймонович. А дату рождения в паспорте ведь легко подправить, надо только узнать, кто из братвы в городе ксивами занимается. Блатари это завсегда подскажут.
      Он сошел с вагона рано утром, едва над крышами показался край ленивого осеннего солнышка. Погода стояла еще вполне летняя и ему пришлось перекинуть через левую руку пиджак, оставшись в одной сорочке. Родной южный городишко встретил его радостными криками воробьев в привокзальном саду. Он окинул взглядом окрестности и удивился, что тополя на той стороне улицы стали теперь такими высокими. А кирпичная водокачка, на которую они еще мальчишками лазили, гоняя голубей, стала много ниже, чем раньше, будто в землю вросла.
           Его поезд, стоявший на этой станции всего три минуты, протяжно проревел паровозным гудком и плавно тронулся.
          Лыгин, глубоко дыша от радости, хмелея от нахлынувших чувств, быстро пошел в сторону вокзального входа.
               - Петька! Лыгин?! – вдруг раздался громовой бас за его спиной.
 От неожиданности он вздрогнул и обернулся.
            Широко расставив могучие руки, будто на ловле сомов, прямо на него, вывалив громадный живот из – под белой расстегнутой сорочки, шел Гридасов, один из дружков его бывшего заведующего ОРСа, Грунина. Густые буденновские усы Гридасова распушились по всему его красному лицу, а глаза выкатились из орбит от явного изумления:
               - Ты что это? Уже выпущен? Ай, да Петька! Ай, да молодец! И усы отпустил, курилка!
           Гридасов был тоже директор, а где, Лыгин не знал. Он, в отличие от остальных, всегда оставлял Пете хорошие чаевые и был проще других и добрее. Жил он очень роскошно по тому времени, имел персональную черную машину и громадный дом в центре города. Первой мыслью у Лыгина было броситься к нему, рассказать все и попросить у Гридасова помощи и раньше, до лагеря, он так бы и сделал. Но годы лишений и мук не прошли даром, еще там, в лагере, Лыгин очень ясно уяснил для себя очень простую вещь: и на воле, и в неволе хорошо поживают те, кого власть не трогает, а не трогает она только тех, кто преданно ей служит. 
        И он тут же понял, что доверяться Гридасову нельзя ни в коем случае! Хоть он и хороший человек.
          Он сделал вид, что не слышит, обернулся и, выскочив из обратной двери вокзала, тут же скрылся за угол, потом еще за угол, потом перешел еще улицу, спустился по лестнице вниз, быстро пошел по узенькому переулочку.
      Остановился аж за пару кварталов, оглянулся. Присел на скамейку под высоким крашенным забором. Вокруг почти не было народу. Только старуха – молочница неспешно шла ему навстречу с эмалированным бидончиком в руке, постукивая гладкой палочкой по дорожке.
             Проводив ее взглядом, Лыгин понял, что зря он не послушался совета Матвея. Тут же его каждая собака знает! И, конечно, очень быстро добрые люди найдутся, стукнут куда следует.
                День разгорался. Людей на улице становилось больше, городской шум набирал силу, школьники в пионерских галстуках спешили на занятия. Из репродуктора неслись звуки торжественных маршей, а Лыгин быстро шел обратно, на вокзал.
          В зале ожидания уже было немало людей, они галдели, толкались, несли какие – то чемоданы, узлы и баулы, а он, опустив шляпу на самые глаза, встал в очередь в кассу.
             Вечером он сошел с поезда уже в другом городе, за сотню верст от родного городка. Десять минут посидел на вокзальной скамье, подумал. Ночевать здесь смысла не было, да и рискованно. Любой милиционер проверит документы и, тут еще какой попадется, опытный легавый сразу заподозрит, что возраст Лыгина мало подходит под указанный в его паспорте.
               Он вышел на улицу, освещенную рядом ярких фонарей, свистнул извозчика.
          - В лучший ресторан гони! – и небрежно сунул тому пятерку без сдачи.
            - Как же – с… Понимаем! – ухмыльнулся возница, - так… У нас, милейший, ресторан один и есть на весь городок.
             - Вот, туда мне и надо. Гони!
            Была суббота и в ресторанном зале народу - тьма. Стоял обыкновенный галдеж, висел обыкновенный папиросный дым, официанты деловито сновали туда – сюда, трубач и пианист на сцене настраивали свои инструменты, то там, то там слышался легкомысленный женский смех. Лыгин сразу, едва присел за столик, несмотря на несколько лет разлуки, почувствовал себя тут как рыба в воде.
       Заиграла веселая танцевальная музыка, Лыгин заказал котлету по - киевски и рюмку водки. Сам украдкой рассматривал гуляющую публику и думал, что вот им, этим, все нипочем, а работяга, у какого куча ребятишек, вряд ли хоть раз в жизни тут побывает, а сколько народу нынче в лагеря идет, а им хоть бы хны! Гуляют! Наметанным глазом Лыгин сразу вычислил местных блатных. Те в очень дорогих костюмах и в обществе очень красивых женщин сидели и мирно беседовали за самым дальним столиком. А народу все прибывало и прибывало. К одиннадцати вечера в зале стало просто не протолкнуться! Официанты, мокрые, как кони, с напряженными красными лицами носились уже, как кони и все равно не успевали. Но Лыгин своим опытным глазом отметил и другое, официанты были малоопытные, неповоротливые какие – то. Провинция, что с них взять!
               Рядом за тремя столиками веселилась компания, какой – то шахтер Гриша, рослый мужик, косая сажень в плечах, косоворотка едва сходится, отмечал свой юбилей. Заметив скучающего Лыгина, позвали и его, но он улыбнулся и вежливо отказался.
        Музыканты, уставшие от непрестанной игры, вдруг замолчали и уселись на стулья перевести дух. Молоденький официант с мелким пушком на верхней губе быстро несся по проходу между тесно стоящими столиками, держа в правой руке бутылку «шампанского», а на ладони левой широкий поднос с тарелками. Яркий большой ананас, заметил Лыгин, так и качался на подносе, готовый вот - вот свалиться. В этот момент мужик в очках и очень коротком галстуке, видно, уже крепко «подшофе», выхватив из кармана пиджака несколько мятых купюр, протянул руку в сторону музыкантов и этой рукой выбил поднос из ладони молодого официанта.
          Тарелка с подливой смачно шлепнулась на плечо в дорогом пиджаке и, кувыркнувшись, грохнулась на плитку пола, разлетаясь на мелкие кусочки фарфора. Ананас покатился под стол.
            Скандал замял тут же прибежавший директор ресторана, извинившись за своего работника и сунув в карман того же, облитого пиджака пачку новеньких хрустящих купюр:
       - Прощеньица просим, товарищ! Молодой паренек, нету опыта, замаявшись. А вот тебе на новый пиджачок! И на туфельки еще хватит!
            Виновник, опустив голову, стоял рядом, как мальчишка, виновато шмыгая носом.
         Лыгин понял, что настала его минута. Он медленно поднялся, взял поднос со стола, нагрузил его тарелками горкой и сверху поставил полный бокал вина. Весь зал неожиданно повернулся в его сторону и замер. Приторно улыбаясь, сказал в застывшие в изумлении лица:
            - Граждане! Сядьте все за свои столики. Я вот сейчас быстро пойду оттуда, - он показал приемное окошко, где официанты получали заполненные подносы, - и туда, - он махнул в самый дальний угол зала, - а вы, граждане, можете внезапно выскакивать передо мной, махать руками, ставить мне подножки, свистеть в уши, корчить рожи, хоть падайте мне под ноги, только прошу не ругаться матом и не касаться меня и все!
            Обернувшись к быстро моргающему глазами молодому официанту, Лыгин тихо сказал:
           - Гляди, перчик, как это делается.
           И, подхватив одним ребром ладони поднос, он полетел по залу, как бабочка, как он привык это делать еще в том, закрытом своем ресторане много лет назад. Пред ним мелькали чьи – то растопыренные ладони, лакированные ботинки, носовые платки, разгоряченные вином лица, роскошные дамские прически, а он, невозмутимо улыбаясь, шел и шел напролом, как уж между камней, как угорь между корягами, никого не задевая и никого не касаясь. Его фигура извивалась, как тело танцовщицы на шесте, только поднос плавно плыл над его головой, будто заколдованный.
            Осторожно поставив поднос на край самого крайнего столика, он виртуозно махнул ладонью, дескать, прошу, смотрите, товарищи!
            Изумленная публика тут же подскочила к столу и, убедившись, что из бокала не пролилась ни единая капелька вина, коллективно ахнула и дружно засвистела и захлопала в ладоши.
            - Ты кто, слушай? Откуда взялся? Кто ты? – низенький пухлый человечек на кривых ножках в круглых роговых очках и с несколько выпирающим из – под модной жилетки животиком вдруг возник перед ним и ухватил его за талию, как барышню, увлекая в распахнутую настежь красивую дверь  с табличкой «Директор тов. Аракелян»
            - Петя…
       Смутился Лыгин, осекся и виновато отвел глаза:
          - То есть… В - вася!
          - Ну, Вася так Вася, - глубокомысленно и тихо сказал директор, плотно закрывая дверь и пристально всматриваясь в лицо Лыгина, - ну… А я Симон, слушай, директор этой ресторации. А здесь ты как? Живешь? Работаешь?
          - Та нет. Проездом я…
          - Нет, слушай, но я же вижу, что ты мастер в нашем деле. Виртуоз, достойный столичных заведений! Работал официантом?
          - Работал, - тяжело вздохнул Лыгин, - а потом нас закрыли и… К тетке еду, в Глухов, - соврал он первое, что пришлось на ум, - может, там куда устроюсь.
             - Не надо, слушай! Не надо тебе никуда ехать, дорогой Вася! – замахал руками Симон, - не надо! Я тебя беру! Ты понял? Беру, слушай!! Документы в порядке у тебя?
              - Паспорт в порядке.
              - Я тебе, слушай, и с комнатой помогу, Василий! Зарплата у нас, - скривился он, переходя почти на шепот, - не ахти какая, слушай, так зато чаевые у нас… Тут, слушай, военная часть, штаб, слушай, тут летчики гуляют, тут чаевые, как в Москве! А хороших официантов нету! Мне такие, слушай, как ты, позарез нужны! По рукам?
          И, как старый друг, приобнял Лыгина за плечи, приблизился к самому уху и зашептал:
              - Бабу… Из наших… Любую себе возьмешь, слушай! Все молодки, все красавицы… Кому скажу, та с тобой и ляжет, слушай. Соглашайся, Васька!
              Лыгин, в душе несказанно радуясь такому неожиданному обороту событий, на лице изобразил вдруг сомнения и нерешительность. Он опустил глаза, виновато промямлил:
               - Та, вроде, как и все ладно… А прописку? Без своей комнаты…
               - Слушай, какая тебе прописка? – сердито забубнил Симон, - полгода поработаешь, сделаем и прописку!
                Шли недели. Лыгин быстро втянулся в привычную для него работу. Попервах он еще как – то осторожничал, не высовывался, внимательно рассматривая всех посетителей заведения, вдруг кто знакомый объявится.
           Симон оказался человеком очень влиятельным, довольно часто вся верхушка города гуляла здесь, и Лыгин видел, как они все всячески угождали ему. Но зазнайством Симон не страдал, был всегда уважительным и играл простого парня. Сам он выдвинулся из музыкантов, иной раз выхватит скрипку у скрипача, да как врежет Вивальди!
     Комнату Лыгину Симон выбил в общежитии техникума, да Лыгин там и появлялся – то редко, чаще спал там же, в подсобке ресторана.
          Очень быстро местные братки, постоянные гуляки, подсказали, кто ему подправит паспорт под его возраст. И теперь Лыгин стал гражданином Кравченко Василием Пантелеймоновичем, 1912 года рождения.
    С чистой анкетой! Не имел. Не был. Не привлекался.
     Не соврал Симон и про доходность своего заведения. И правда, подвыпившие сталинские соколы, боевые пилоты не скупились. А если при нем еще и дама, то важно и презрительно кидали на стол крупные и очень крупные купюры.
      Появлялись в его жизни теперь и женщины, пожил с одной, не такая, пожил с другой, тоже, не цаца. Прогнал.
            А сам все время думал про Женьку. Не выходила она из его головы и все! И гнал от себя эти глупые мысли и ругал сам себя, а все ж, как дурман, не выветривалась она. Пробовал заменить ее другой. Дудки! Ничего не получалось.
           В начале декабря Симон зашел в варочную и говорит:
           - После двадцатого числа никого и никуда не отпущу. У меня заявок на новогодние гульки уже через край. Если, слушай, вам надо отпуск, берите сейчас.
             Все молча пожали плечами, ну кому нужен отпуск, когда на дворе метель и морозит так, что уши в трубочку?
                А вот Лыгин подумал – подумал, да на другой же день и взял отпуск на две недели. Прошелся по магазинам, прифасонился, оделся во все новое, самое модное. В парикмахерскую зашел, прифрантился. Купил самый дорогой одеколон, какой был в магазине. Глянул на себя в зеркало при всем прикиде и обомлел: неужели это я, Петька Лыгин, зек – доходяга?
               Из зеркала серьезно смотрел на него, несколько надменно скрививши губы, ну, ни дать ни взять! Очень важный советский ответработник. Или дипломат. Или композитор какой.
            Женька с ходу, с порога будет им обезоружена и взята, без сопротивления!
            Бросился по магазинам снова, накупил ей подарков, знал, что она падкая на дорогую парфюмерию, набрал всего, что должно быть на туалетном столике знаменитой актрисы.
              «Все для тебя, Женька, все… Я из тебя сделаю… Ты у меня будешь… Как Ладынина… Да что там, Ладынина… Как Танечка Окуневская!»
         Забежал в ювелирный, взял дорогой перстень с камнем и золотое обручальное кольцо в красивой коробочке. 
            Вечером сел на скорый поезд, выпил в ресторане рюмку коньяку, вернулся в свое купе и тут же уснул, счастливый от предвкушения чуда и счастья завтрашнего дня.
                Когда она открыла дверь, вместо изумления, которое так ожидал и так расчитывал увидеть Лыгин, на ее исхудавшем и заметно постаревшем лице отобразился страх, страх и даже ужас. Глаза ее расширились и округлились, губы вздрогнули, и Лыгин почувствовал, что в эту минуту она хотела тут же ему что – то сказать, сказать что – то очень важное, нехорошее, страшное, даже и не сказать, а крикнуть, но…
          Она испуганно отшатнулась от двери и скорбно сомкнула полные губы. Лыгин увидел, как дрожат тонкие ее пальцы, теребя старенькое застиранное полотенце.
          Она мельком взглянула ему в глаза, тут же опустила свои, отстранилась, давая ему пройти, и едва слышно пролепетала:
            - Петя, а… Теперь всех так… Отпускают из лагеря?
           Он молча, с суровым лицом полярника, только что вернувшегося с полюса, прошел в комнату, поставил чемодан на пол, с любопытством осмотрелся. Обернулся:
          - Ты мне не рада, Женя? А я, между прочим, за тобой. Собирайся!
      Лицо ее стало пунцовым. Глаза поблекли и стали безучастными. Она на полминуты задумалась, потом приблизилась к Лыгину, потянулась к нему, губы ее раскрылись для поцелуя.
                Поздно ночью, когда Лыгин, уставший от любви, пьяный и счастливый, уже безмятежно спал в ее постели, она выскользнула из – под одеяла, зажгла свечу, присела к столу и, с изумлением и интересом перебирая лыгинские подарки, плакала и шептала:
                - Какой дурак… Эх… Ну… Какой же ты дурачок, Лыгин. Какой же ты дурачок…
            Рано утром, еще до свету, она написала Лыгину записку, что, мол, я на рынок, за овощами, приготовить тебе вкусненькое хочу. И, еще раз убедившись, что он еще крепко спит, набросила пальтишко и незаметно выскользнула из дома.
                Капитан Трофим Гусев, старший оперуполномоченный районного отдела НКВД, сидел за столом и скучал. Делать с утра ничего ему не хотелось. Хотелось выпить, но он, подавляя в себе желание, сегодня не пил, ибо в одиннадцать была назначена планерка у товарища майора, а тот нюх имеет хороший. И так уже два строгих выговора по этой части. Он искоса взглянул на сейф, где за стопкой папок с делами стояла початая бутылка «рыковки», тяжко вздохнул и посмотрел в окно. Там изредка пускался ленивый зимний, вперемешку со снегом, дождик, он робко, будто побаиваясь всесильного «опера», барабанил в стекло, было там так же пасмурно и тоскливо, как и в душе Гусева.
         И было от чего! Из областного центра шли разговоры, что, раз арестован, как лютый враг народа, сам всесильный нарком Ежов, то теперь, несомненно и по негласному правилу, полетят головы и у самых важных «ежовцев». И, понятно, как всегда, топор спустится и ниже, на уровень города и района.
                А он, Трофим Гусев, на каждом советском празднике и в каждом своем выступлении уже несколько лет неизменно хвалил на людях бывшего наркома, как «беспощадного борца и верного соратника и продолжателя»!
            Тут, в самый раз пришлось бы какое – нибудь громкое дело, раскрытие или задержание, и тогда шансы Гусева выжить в этом замесе неизмеримо возросли бы.
      Но пока ничего такого не было. Политические и враги народа уже были им же выбраны так, что горком партии опустел, а не только горисполком или там какое – то ОСОАВИАХИМ. Ну, а преступный мир накануне новогодних праздников, как обычно, притих и не высовывался.
                Он позвал дежурного, сели в карты. Но игра не заладилась, опер два раза проигрался, Трофим сорвался, стал кричать, что тот гад и шулер и дежурный, надув полные щеки, ушел.
     Неожиданно в дверь робко стукнули четыре раза.
     Трофим вздрогнул и оживился. Он знал, чей это знак, четыре негромких стука, он сам назначил ей этот условный сигнал и теплая волна вожделения тут же прошла по его молодому телу, заставила задрожать от нетерпения колени и пропала где – то в самом низу, за голенищами сапог.
             Женька вошла, обернулась и задвинула тонкими пальцами защелку, запирая за собой дверь.
        « Ага… Сама захотела… Ах, ты, стервочка! », - промелькнуло в закружившейся голове Трофима  и он молча подошел к ней, развернул за плечи, повалил на черный кожаный диванчик, нетерпеливо задирая кофточку. Крупные белые груди, сочно выпирающие из – под белых чашек ее лифа, заманчиво качнулись перед самым его лицом.
          Но Женька вдруг вывернулась, отскочила, испуганно озираясь и поправляя сбившуюся юбку. Прошипела почти:
        - Отстань, а? Я не за этим, Трофим. Он пришел. Пришел!
        - Кто? – не понял «опер», устало откинувшись на спинку дивана и недовольно морщась.
        - Кто - кто! – с издевкой и упреком передразнила Женька, - тот и пришел, кого мы… Ты ждешь! Лыгин пришел! Лыгин Петя! У меня в кровати спит.
                Гусев вскочил, но тут же опустился в свое кожаное кресло, откинулся на спину, протяжно застонал. Тут с политическими, врагами народа дел невпроворот, уже осень, а плана все нет! а тут еще и с обычными урками заниматься надо… Когда еще в начале лета пришла ориентировка из областного управления на совершившего побег Лыгина, Трофим сперва не поверил. Он сам вел его дело и хорошо помнил того тщедушного, трусоватого малого, Петю Лыгина, по глупости севшего за растраты вместо своего начальника, Грунина. А ведь предлагал ему тогда Гусев такую сделку, ты нам, Петр, пишешь донос на троцкиста и врага народа Грунина, а мы тебе шьем простую «административку» и иди, гуляй дальше, не путайся под ногами! Не стал писать, уважаю, говорит, честным, дурачок, оказался. И тут вдруг, «совершил побег!» Интересно, каким таким образом он сбежал оттуда, откуда и самые матерые воры свалить не могут… «Значит, прав был Гридасов, нос к носу столкнулся он осенью именно с Лыгиным. Залег, затаился… А теперь вот… На эту дешевую сучку, Женьку, клюнул. Как я и думал. Черт его подери!»
  « А Гридасов молодец, изо всех сил старается, рад, что вывернулся…»
          Грунин уже, еще в прошлом году, был арестован именно по доносу Гридасова. Нет, свергать Советскую власть «герой – первоконник» не собирался, конечно, а всего лишь трепался по пьянке, что, мол, для него Маршал Советского Союза Буденный так и остался Сенька, ибо, когда тот был еще просто, Сенька на побегушках у Бориса Думенки в отряде, он, Грунин, уже ротой пролетарского полка командовал. Взяли за пьяный треп, а тут он уже, конечно, саморазоблачился, чистосердечно написал, что еще в двадцать пятом году завербован японской и германской разведками и что вскоре собирался сколотить группу с целью убийства товарища Буденного. Когда его взяли и отправили, сам Маршал звонил Гусеву и сердечно благодарил за бдительность.
          Гусев перевел взгляд на Женьку, которая молча стояла перед ним, возбужденная, простоволосая, вся какая – то издерганная. Глаза ее быстро бегали туда – сюда и в них читался испуг и страх. Последнее время стала она ему уже надоедать. Придет, отдастся, уйдет. Такого добра у него и дома хватает, с женой. А Гусеву надо не только это. Ему любовь от нее нужна, а любви все не было. Просто, пользуется покровительством баба, покровительством мужика, от одного имени которого все в городке трясутся, включая всех партийных начальников, да и все. Ведь он может прийти за каждым.
         И его это злило.
           - Што… Небось… Покуражились ночью с Петькой? – с издевкой, криво улыбаясь, спросил он ее.
          - Пришлось, - виновато отвела она взгляд, - а тебе чего?
          - Да так… Ничего, - равнодушно проговорил Гусев и в упор взглянул на нее:
          - Оружия при нем нету?
          - Не знаю я… В вещах его я не копалась.
          - Какие у него планы?
          - Планы у него увезти меня сегодня вечером в свой город, где он теперь живет, - кокетливо и с вызовом ответила Женька.
          - Ладно. Ты пока, Евгения… Ты пока иди домой и изображай там… Ну, ты знаешь. Чтоб никаких подозрений! Когда мы придем за ним, тебя вызовет соседка и иди с ней, иди к ней и сиди там тихо, пока мы его не увезем. А то вдруг там стрельба пойдет.
         Гусев приказал дежурному быстро собрать оперативную группу, но собрать получилось всего три человека, включая самого Гусева.
      У дома Евгении он предъявил удостоверение и послал ее соседку, испуганную старуху, вызвать хозяйку и отвести ее к себе на полчаса.
         И, когда Женька со старухой скрылись из виду, он рассредоточил сотрудников под окнами и решительно вошел в сени.
                Он тихо прошел в такую знакомую ему спальню, где и сам не раз ночевал в женькиных горячих объятьях. Лыгин все еще спал, изредка чему – то улыбаясь и сладко причмокивая тонкими губами. Капитан очень удивился, рассматривая щуплого, невысокого Лыгина. Как мог такой недомерок убежать из строгого лагеря, преодолеть тысячу километров, вывернуться из рук погони, устроиться в мирной жизни и вполне легализоваться в ней?
        Когда ему, оперуполномоченному горотдела НКВД, еще в начале прошлого лета позвонил майор Климович и сказал, что беглец очень хитрый, изобретательный и, самое главное, фартовый, везучий человек, он представил себе Лыгина, как сильного атлета, спортивного телосложения и с мужественным лицом бывалого человека. И везучий. Может, ангелы – хранители, все таки бывают?
           А теперь перед ним сладко посапывал невзрачный полноватый мужичок с растущим еще одним подбородком и совершенно белой кожей. Такие обычно работают или в парикмахерской, или в гардеробе кинотеатра. Лицо его было спокойным и невинным.
         Но руки его были под одеялом и Гусев достал револьвер, встал со стороны железной спинки кровати.
      Он наклонился, легонько тронул Лыгина за плечо:
          - Ну что, Петя… Подьем, приехали!
     Тот вздрогнул, широко раскрыл глаза, будто и не спал. Через мгновение на его лице отобразился животный ужас. Увидя склонившегося над собой милиционера, он снова крепко зажмурил глаза, а потом они, часто мигая, раскрылись, уже полные страха и недоумения. Губы его мелко задрожали, он соскочил с кровати как был, в одном исподнем, стоял перед Гусевым и не мог выговорить ни слова.
         - Да ты не боись, Петя, – примирительно и очень мягко продолжал Гусев, - ведь… Я милиционер добрый. Бить не стану, убивать… Тоже не буду. Если ты опять не побежишь! А побежишь…
И он, так же улыбаясь, многозначительно кивнул на револьвер.
                В подвале райотдела милиции тускло горит всего одна лампочка, освещая слабым желтым светом измученное, осунувшееся лицо Лыгина. С бетонного потолка, невысоко и тяжко нависающего над двумя мирно беседующими людьми, где – то капают капли сырости, звонко разбиваясь о холодный бетонный пол. Кирпичные стены старой кладки, еще узеньким кирпичом, окрашены в белый цвет, но краска местами уже отвалилась и проступает красный кирпич, покрытый рыжими разводами мха, подвальной плесени. Пахнет хлоркой и человеческой мочой.
             - Так ты расскажи, вот, мне расскажи, как же ты сдрыснул из лагеря, откуда и самые тертые урки не могут сбежать? А? Поделись, Лыгин.
              - А… Это, гражданин начальник, только мое дело…
              - Что?! Дерзить мне тут будешь?! Ах, ты…
        Капитан переменился в лице, сжал могучий кулак, замахнулся, но тут же опустил руку, играя узловатыми пальцами ладони.
          Лыгин втянул голову в плечи и зажмурил глаза. Но удара не было. Он просидел так с минуту, потом услышал:
             - Будь моя воля, да я б тебя, плеснявка… По стенке этой размазал! Но… Ты не бойся, враг народа Лыгин. Бить я тебя не стану. И никто тут тебя бить не станет. А знаешь, отчего? Знаешь?!!
                Лыгин, здорово ослабевший на казенной баланде и в холодном изоляторе, цепенея от его громового крика, снова пригнул и втянул голову. Ему и самому было странно, что пока, за эти несколько суток его сидения в изоляторе, его никто еще не бил.
               - А от того, заключенный Лыгин, что есть там, в твоем родном лагере такой майор, Климов. А?!! Есть такой? Не слышу!
            - А… Есть… Майор такой… Климович…
            - Что?! А… Ну да, майор Климович, да.
             Гусев выпрямился в кресле, самодовольно откинулся на спинку его, цепко всматриваясь в желтое от света лампочки лицо задержанного и удовлетворенно улыбаясь:
             - Так вот он, этот майор Климович, мне звонил, сердечно благодарил за хорошую работу, то есть, за тебя, Лыгин. И просил меня, он попросил меня, чтобы… В общем, до его личного приезда за тобой, Лыгин, с твоей бестолковой головы ни один волос не упал, ты понял меня?! Ни один волос! Он тебя целеньким хочет получить. Не битым. Без переломов и вывихов там. Ну… Как жених невесту, Лыгин, - заулыбался Гусев, - а ты, небось… Смекаешь, для чего, а?
            - Смекаю. Псам своим отдать. На радость.
            - Вот - вот, и я так понимаю, мало тебе там не покажется. Слушай, Лыгин, а как Евгения в постели? Хороша, а?
               Лыгин поднял на капитана воспаленные от бессонницы глаза, но промолчал. Тот же не увидел в них ничего, кроме голого безразличия. И решил подавить это безразличие.
            - А ведь это она тебя сдала.
            - Я знаю.
            Гусев прошелся туда – сюда по камере, несколько раз останавливался, всматриваясь в поникшую фигурку Лыгина, как на диво.
             - Слушай, ну вот никак не пойму… Ну вот на кой ты сюда за нею приперся, а? Тебе ж сказали, она сама тебе, дураку, уже давно сказала, не любит. А ты все равно… Думал, дорогие цацки ей вывалишь, так она вся твоя и будет? Вот зачем ты сюда приехал?
              - Она, может, и не любит. Приехал, потому что я ее люблю! – резко поднявшись с табурета, неожиданно громко и уверенно выпалил Лыгин, зло глядя капитану прямо в глаза.
           Гусев раскрыл рот, было видно, что он никак не ожидал именно такой ответ. Он хотел еще сказать Лыгину, что эта потаскушка и его, капитана Гусева не любит, а отдается ему только потому, что…
           Но Лыгин перебил его:
             - Она и тебя… Вас, гражданин начальник… Не любит!
           Гусев вспыхнул, сжал губы, вскочил, опять хотел ударить, убить одним ударом этого слабого человечка, этого доходягу, шныря лагерного, посмевшего так дерзко сказать ему то, что ему никак не хотелось услышать и понять, что даже он сам себе не решался сказать, но вдруг стушевался, перевел дух, опустил глаза и тихо сказал:
             - И я знаю, что не любит. Только… Она меня боится, Лыгин. Ты знаешь, что такое страх? Это страшная сила, Лыгин. После любви. На первом месте он по своей силе.
              Лыгин искоса посмотрел на раскрасневшегося «опера» и вдруг ему захотелось рассказать ему здесь и сейчас, в эту минуту, что уж ему – то, Лыгину, очень хорошо известно, что такое страх, ибо именно страх, преодолевая смертельную опасность, толкнул его перебежать по плывущим льдинам реку в тундре, именно страх бросил его в платформу с углем на том заснеженном полустанке, только страх, неумолимый, беспощадный страх загнал его на промасленный мостик цистерны и тот же страх, страх неминуемой, жуткой смерти погнал его в глухую тайгу.
             Но он ничего не сказал, вздохнул и только еще ниже опустил свою, гудящую от тяжелых дум, голову.
             Он знал неумолимую и жестокую силу страха. Но теперь он еще и узнал, что не страх привел его в этот город за Женькой. Страх неотрывно, как черная тень, шел за ним по тундре, потом по тайге, ехал с ним в вагоне, аж до ресторана, а потом… Он отцепился! Ибо вместе с постоянными мыслями о Женьке, в него опять вошла его любовь и она своей невиданной силой, самой сильной силой на свете, вытеснила, выдавила, погасила его страх! Его привела сюда только любовь. А она неизмеримо сильнее страха! Выше страха! Ибо, за страхом стоит всегда ненависть. А за любовью ничего не стоит, она всегда чиста и бескорыстна!
              А Гусев стоял над ним и думал, что все же, хоть Женька и боится его, опера, и приняла именно его сторону, из страха перед ним, а ведь могла бы просто исчезнуть вместе с Лыгиным, да и все, а ведь он, этот маленький человек, блоха лагерная, официант в ресторане, ведь он сильнее его, Гусева! И он, несомненно, женится на ней, а он, Гусев, никогда, да и вообще, стала она ему уже надоедать. И Женька тут здорово промахнулась.
               И он вдруг испытал давно забытое им чувство, ему стало как – то жаль, жаль этого маленького, но очень сильного человека, хотя само чувство жалости в нем просыпалось крайне редко.
               Он придвинул табурет, присел напротив, всмотрелся в осунувшееся лицо Лыгина:
             - Да ты не горюй, Лыгин. Да, за побег тебе впаяют еще срок. Но ведь ты ж никого не убил при побеге, так? При задержании сопротивления мне не оказал, так? У нас вон… В прошлом году из изолятора один гад сбежал. Двоих наших финарем завалил.
             - Меня майор Климович не простит. Он меня своим стукачом сделать хотел. Место мне хлебное выбил. А я сбежал, чтоб… Ну, ты понимаешь, наверное.
             - Понимаю… Ну, раз мы с тобой, Лыгин, вроде как родня теперь, - он криво усмехнулся, - через нашу общую бабу… Я попробую тебе помочь. Позвоню Климовичу этому, поговорю. Чтоб не издевался. Он как?
            Лыгин поднял глаза, неожиданно заслезившиеся, и едва слышно проговорил:
           - Зверь он… А не человек.
                Гусев сидел один в кабинете горотдела и невидящими глазами смотрел в пол. Перед ним на пустом столе стояла початая бутылка водки и лежало яблоко. Красное, с желтоватым боком. Сегодня, знал Гусев, он должен принять одно, единственное решение, самое главное в его жизни. Только сегодня! Завтра уже будет поздно.
          Он налил до краев стакан, выпил его залпом. Пошла третья неделя после задержания, а за задержанным «зэ-ка» Лыгиным все еще никто не приехал. Тот так и сидит у них в КПЗ.
      Был день, пятница, когда Гусев вовсе забыл о его существовании. В пятницу его вызвали на бюро горкома. Там новый первый секретарь, с которым Гусев еще толком и не успел познакомиться после ареста предыдущего, коротко доложил присутствующим, что, по информации из Облуправления, оперуполномоченный горотдела капитан Гусев потерял классовое чутье и пропустил несколько врагов народа, которые сумели скрыться от органов, а так же он, несмотря на неоднократные замечания со стороны партийных органов, грубо нарушает партийную этику и, будучи женатым человеком, сожительствует открыто с посторонней гражданкой.
          При этих словах Гусева аж передернуло, кто бы из этих засранцев, партийных органов, еще пару месяцев назад, решился сделать такое замечание ему, всесильному капитану Гусеву! Ведь он может прийти за каждым!
           И когда секретарь предложил исключить Гусева из рядов ВКП (б), весь состав бюро горкома единогласно за это проголосовал. Гусев хорошо понимал, что это такое. Да, партия всегда опасалась, что НКВД станет выше ее. И эти опасения стали серьезными при Ежове. Но они там, в Москве, быстро убрали Ежова и теперь… А теперь партия будет мстить всем «ежовцам» на местах, это понятно.
          А сегодня Гусев получил предписание, сдать отдел, срочно явиться в Облуправление. Он знал, что там поднимут вопрос, а почему беспартийный капитан стоит во главе горотдела и что его там, несомненно, снимут с работы и, скорее всего, там же и арестуют.
            В подвалы Облуправления, с их сырым, могильным духом, и с которыми он был хорошо знаком, ему не хотелось. Будут там бить, ломать пальцы, прижигать, требовать подписать какую – нибудь складную ерунду, что он давно немецкий шпион или японский шпион, или… И что он с такого – то года собирал группу, чтобы убить товарища Сталина. Или товарища Микояна, например.
             После нелепого, по причине ревности, убийства Кирова в Ленинграде, теперь стало модным приписывать всем высокопоставленным арестованным такие намерения. Собирался, мерзавец! А мы, мол, вовремя раскрыли!
      А потом придет очередь и его жены. Сошлют, в лучшем случае. А ей за что такая мука? Нет.
       Нет. Этого не будет!
                Он сам решит свою судьбу. Он достал револьвер, повертел его в руках, положил на стол. Долго смотрел он на свое оружие, неподвижно лежащее и мягко блестящее вороненным боком. Не раз выручало оно его в схватках с бандитами, выручит и теперь. В последний раз выручит!
            Но просто так уходить ему не хотелось. Он никогда не жил и не действовал в сложной обстановке по шаблону, как все. Он всегда делал все не так, как от него ждал враг. Поэтому он и выходил победителем и дослужился до начальника горотдела. Он жил, он верил, и он жил, потому что верил. А теперь его вера обрушилась. Он боролся, подставлялся под ножи и пули бандитов только по той причине, что верил. А теперь все это потеряло смысл.
          Он всегда был способен на поступок, он никогда долго не стоял перед выбором.
       Он убрал револьвер в кобуру, налил еще полстакана, выпил залпом, закурил папиросу. Да! Обрывая одну жизнь, которая и так, и так, уже обречена, он не тронет другую. Не имеет он никакого права ее трогать!
           Когда - то, не так и давно, он так надеялся, что задержание бежавшего зэ-ка Лыгина укрепит его положение и отведет от него карающую руку. Но этого не случилось. Победила система.
              - А раз вы меня не оценили, то… Не получите вы никого! – крикнул вдруг он и с силой ударил кулаком по столу.
              Он вышел в коридор, подозвал дежурного:
             - Отопри изолятор. Скажи водителю, сержанту Сапрыке, что он свободен до завтра.
                Лучик закатного солнца робко скользнул по кирпичной стене изолятора, медленно пополз к противоположной. От узкого зарешеченного окна потянуло сыростью и холодом. Изолятор не отапливался, немного тепла шло от стенки, общей с дежуркой. Лыгин сидел на полу, всей спиной прислонившись к этой, едва теплой, стене. Дверь с лязгом давно не смазанных петель резко распахнулась.
                На пороге стоял, заметно покачиваясь, дыша густым сивушным перегаром, оперуполномоченный. Лицо его было хмурым, глубокая морщина легла поперек его. Глаза были красные от бессонницы и навыкате. Несколько мгновений он молча всматривался в Лыгина, потом устало сказал:
          - Собирайся, Лыгин. Ты сегодня уезжаешь отсюда. Я сам тебя отвезу.
          Сперва Лыгин подумал, что терпение капитана лопнуло и он сам решил отвезти его в лагерь. Но тот пришел за ним крепко выпивши. Как же с преступником ехать, если ты пьяный? Заснешь, а он у тебя и револьвер вытащит, и тебя прихлопнет и сам сбежит опять. Потом его осенило, небось, запрет он его на замок где – нибудь в почтовом вагоне холодном, а сам поедет в купе, водкой зубы полоскать. У них в таких вагонах имеются специальные кутузки. Лыгин это помнил из рассказов бывалых зэков.
         Было холодно, подмораживало. На пустом в этот вечерний час перроне Гусев снял с запястий Лыгина наручники, протянул ему его паспорт и деньги, которые были в карманах на момент задержания:
            - Иди, Лыгин. Твое дело я сжег сегодня. Больше никто не знает, где тебя искать теперь. Живи, Лыгин! Тебя и правда, твой ангел - хранитель ведет по жизни.
              Сам же повернулся, поправил портупею на шинели, и быстро пошел прочь.
             Оторопевший Лыгин сперва решил, что едва он тронется, опер его тут же и пристрелит, «при попытке побега». Может, приказали, а может, орден хочет заслужить. Он стоял и не двигался с места, провожая взглядом быстро уходящего, почему – то в сторону леса, Гусева. С неба пустился мелкий снежок, а ветерок подхватил его и тут же завертелась робкая метель. В конце перрона Гусев резко обернулся, крикнул:
          - Ну! Чего стоишь?! Лыгин! Иди, я сказал! Куда хочешь, уезжай, слышишь? В ресторан свой, куда знаешь… И эту… Женьку с собой забирай! Все!
         И тут же исчез в темных заиндевелых зарослях.
            Лыгин еще несколько минут стоял на перроне неподвижно, плохо понимая, что с ним произошло и совершенно не зная, что ему делать дальше. Из оцепенения его вывел резкий, ударивший где – то недалеко револьверный выстрел. Он вздрогнул, испуганно повернул голову и понял, что выстрел долетел из тех кустов, за которыми только что скрылся уполномоченный Гусев.
          Только теперь Лыгину стало все понятно. Все!
           Он медленно пошел в сторону города. Остановился, задумался. Большой солнечный диск быстро скатывался за сверкающие серебром первого заморозка верхушки высоких акаций. Солнце сияло, радостно покидая мир, уже уставший от него. Лыгин стоял, как на перепутье, и задумчиво смотрел на убегающие вдаль рельсы. Там, в темнеющей дали, они сходились и пропадали.
           Лыгин медленно повернулся и направился к вокзалу.
     Грустно усмехнулся, вспоминая, как он мечтал увезти Евгению в город, тот счастливый город, который приютил его, беглого зэка. Все. Что – то надломилось и уже не заживет. Никогда не заживет. Он уедет теперь один. Только один! Навсегда уедет из этого городка. И навсегда уйдет из ее жизни.
                Никогда не навязывай свою любовь. Если нет любви с той стороны, возьми лопату и закопай свою. И никогда не бери солнце в ладони. Никогда! Оно обожжет твои ладони, они сгорят, а ты все равно выронишь его. Ибо солнце не может быть только в твоих ладонях.
Это солнце.

30.08.2026
   

   
            
      
   
      
      
            

    
Ст.162