Глава 2

Глава 2
Путешествие и приезд В. В. Борисова и Ф. Жигарева в Белую-Криницу.– Мироварение.– Пасха.– Беседы с иноком Павлом.– Поездка в Молдавию.

Приехавши в Москву, беседуя с влиятельными лицами здешнего старообрядческого общества о совершившихся в Белой-Кринице великих для старообрядческого мира событиях, Геронтий выражал им постоянно сожаление, что не прислали никого для присутствования на торжестве прибытия Амвросия в Белую-Криницу и принятия его в старообрядчество. Некоторые и из самих московских старообрядцев соглашались, что следовало бы это сделать, говорили, что у них имелся и способный для такого дела человек – зять Досужева, одного из попечителей Рогожского кладбища, Василий Васильич Борисов, весьма интересующийся их церковными делами, начитанный и большой знаток церковного устава, что ему и предлагали ехать на белокриницкие торжества, так как он человек свободный, не связанный ни торговыми, ни семейными делами, да он по робости и изнеженности отказался ехать так далеко16; а теперь, – прибавляли, – сам же толкует, что у нас не было настоящего мира и неизвестно, каким миром мазали Амвросия, что необходимо по крайней мере теперь, когда у нас есть свои епископы, позаботиться об устранении этого недостатка, безотлагательно сварить настоящее миро. Московские передовые старообрядцы находили, что это его замечание вполне справедливо и о сварении мира надобно позаботиться; Геронтий с своей стороны изъявил на это полное согласие и предложил немедленно (так как шла уже вторая половина поста) отправить в Белую-Криницу для присутствования при мироварении, а вместе и для ознакомления с положением митрополии, самого В. В. Борисова. Рогожские попечители охотно приняли это предложение; но имея в виду характер Василья Васильича, объявили, что одного его отпускать неудобно и сам он не согласится один ехать, а нужно дать ему надежного спутника. Выбрать его было не трудно, – выбрали именно рогожского певчего, славившегося своим голосом, Федора Васильева Жигарева, которому и сделали о том предложение. Жигарев с радостью принял „поручение общества“, как он выражался. Ему приказали немедленно отправиться в кремль, добиться доступа в мироварную палату, тщательно осмотреть, какие там устроены приспособления для варения мира, а затем в лавке у своего же „христианина“ Винокурова взять потребное количество всех нужных для мироварения материалов. Переговорить же с В. В. Борисовым о поездке и убедить его, чтобы не отказывался, поручили самому Геронтию, который и устроил с ним свидание. В. В. Борисов, тогда еще молодой человек, лет 30, одинокий, никакими делами не занимавшийся, был действительно хороший начетчик, любил беседовать о религиозных вопросах со старообрядческими старцами и старицами, а особенно любил странствовать по старообрядческим монастырям и скитам, чтобы послушать истовой церковной службы и хорошего пения, в котором и сам быль искусен“17. Поездка в Белую-Криницу, в новую старообрядческую митрополию, представлявшая столько интересного была поэтому желательным для него предложением. Но он любил путешествовать с удобствами, для своего удовольствия, всячески избегая неприятностей, трудностей, тем паче опасностей; а длинный путь до Белой-Криницы угрожал большими трудностями в виду приближавшейся весенней распутицы; особенно же пугала его тайная переправа через границу, сопряженная с великими страхами и опасностями, о которых он слышал некогда от Иеронима. Василий Васильич указал Геронтию на все эти опасения и начал отказываться от поездки в Белую-Криницу, несмотря на все желание побывать там. Однако Геронтий умел отклонить все его страхи подробными наставлениями, как вести себя при переходе чрез границу, и обещаниями облегчить для него все трудности. Притом объявил, что поездка его – уже дело решенное, что ему назначен и спутник – Жигарев, которому поручено заготовить все нужное в дорогу и для предположенного мироварения. Назначенный спутник не особенно нравился Василью Васильичу: по его словам, „это был человек дерзкий, страшный ругатель, особенно в пьяном виде, во время запоев, которые случались с ним нередко“; но приняв во внимание, что были у Жигарева и качества, весьма полезные в далеком и опасном путешествии, – ловкость, расторопность, смелость и находчивость в трудных обстоятельствах, и что противиться уже сделанному попечителями распоряжению о его поездке неудобно, изъявил согласие ехать18.

Перед отъездом В. В. Борисов сходил получить благословение в путь к старейшему и наиболее чтимому из двух остававшихся на Рогожском кладбище дозволенных беглых попов Ивану Матвеичу Ястребову. Этот поп, в высшей степени хитрый19, был, разумеется, весьма недоволен учреждением Белокриницкой иерархии, наносившей роковой удар беглопоповству; но зная, что иерархия задумана и покровительствуется самыми богатыми из его рогожских прихожан, в угоду им скрывал свое недовольство и даже, в своих личных интересах, когда требовалось, называл ее законною. И Василью Васильичу, зятю одного из попечителей, отправлявшемуся в Белую-Криницу по поручению общества, Ястребов охотно дал благословение на поездку, даже вручил сткляночку иосифовского будто бы мира, откуда-то им взятого, с приказанием непременно влить его в новое, когда будут варить. Выехал Василий Васильич из Москвы со своим спутником 27 февраля, в четверток четвертой недели поста, и так как к вербному воскресенью непременно требовалось поспеть в Белую-Криницу, чтобы с понедельника страстной недели начать мироварение, то ехать нужно было с большою скоростью.

Как и опасался Василий Васильич, путешествие было очень трудно, сопряжено с разными неприятностями и приключениями, среди которых ему пришлось оценить вполне находчивость и смелость своего спутника. Целых две недели тащились они до Днестра, на противоположной стороне которого, за Хотином, в Грозенцах должны были передать врученное им от Геронтия письмо Гурию Ильичу, известному агенту белокриницких иноков, которому Геронтий поручал позаботиться о безопасной переправе путешественников через границу. Подъехав к Днестру, они с ужасом увидели, что река в полном разливе и громадные льдины несутся во всю ее ширину. Переправляться было страшно; между тем медлить нельзя, так как был уже четверток шестой недели, а в субботу непременно нужно быт в монастыре. Жигарев, презирая все опасности, решился переправиться через реку один, чтобы поскорее увидеться с Гурием и о всем посоветоваться, а товарища упросил остаться ночевать на здешнем берегу, обещая утром, когда по его расчетам река должна была очиститься, снова приехать за ним и за вещами. С большими опасностями он успел действительно переправиться через Днестр, разыскал в Грозенцах белокриницкого агента и по совещании с ним решил, что нужно немедленно ехать в монастырь, где нетерпеливо ожидают московских гостей; товарища же с вещами Гурий обещал переправить на другой день. В письме, которое представил Жигарев, Геронтий просил Гурия Ильича перевести московских гостей через границу законным порядком, под именем подрядчиков каменной работы, которая производилась в монастыре. Согласно этой просьбе Гурий представил Жигарева смотрителю таможни, как подрядчика, едущего в Белокриницкий монастырь на работы; но смотритель в этот раз не поддался на обман, – объявили, что приезжий с его окладистой русой бородой больше походить на едущего ставиться в попы, чем на подрядчика, да и приметы имеет совсем не те, какие указаны в паспорте мнимого подрядчика, поэтому решительно отказался пропустить его через границу. Опытный в делах такого рода, Гурий не нашел возможным настаивать в своей просьбе пред смотрителем таможни, и Жигареву оставался один способ добраться до Белой Криницы – тайный переход через границу по способу контрабандистов. Жигарев, конечно, не задумался прибегнуть к этому средству, и в ту же ночь, при помощи искусного проводника, доставлявшего всякую контрабанду в монастырь и которого все звали попросту Тимошкой, благополучно перешел границу; только переходить пришлось по пояс в воде, и ради такого случая Жигарев, всю дорогу не бравший хмельного в рот, разрешил себе выпить даже с излишком. Инок Павел, конечно, был обрадован приездом гостя, хотя и смутился несколько его возбужденным видом, а еще более тем, что узнал об его спутнике, которым особенно интересовался: он весьма озабочен был, как Василий Васильич и находящиеся при нем необходимые для мироварения материалы прибудут в монастырь20. Между тем Василий Васильич провел самую тревожную ночь, оставшись один-одинешенек на берегу Днестра в грязной жидовской корчме. К его счастию река за ночь действительно очистилась, а утром он получил известие, что на другом берегу его ожидает экипаж с лошадьми. Здесь он надеялся встретить Жигарева, согласно его обещанию; но, к удивлению, нашел при лошадях только одну женщину, которая оказалась женою Гурия Ильича и приехала именно за тем, чтобы отвезти его в Грозенцы. Еще более удивился и огорчился он, узнавши, что Жигарев не только не дождался его, а уже находится теперь в Белой Кринице. Но его огорчение достигло высшей степени, когда Гурий Ильич объявил, что теперь, после неудачи с Жигаревым, уже нечего и обращаться к смотрителю таможни для получения пропуска через границу, – что и поклажу, которой ждут в монастыре, надобно отправить и ему самому отправиться, если хочет, ночью, контрабандным способом. Видя крайний испуг Василия Васильича, Гурий предложил ему прожить до пасхи в Грозенцах, обещая на пасхе найти случай благополучно доставить его в монастырь; но он решился даже перенести все страхи тайного перехода через границу, лишь бы только в торжественные дни страстной недели и в светлый праздник не оставаться одному и без церковной службы, – стал просить, чтобы перевели через границу и его так же, как перевели Жигарева. Ночью явился Тимошка, забрал товар, согласился, хотя не очень охотно, взять и Василья Васильича: под его руководством, с великими страхами и опасениями, трусливый московский посол благополучно переправился через границу, – даже и наполненную водой канаву удалось ему перейти по каким-то мосткам. Неподалеку стояли дроги, высланные для перевозки его товара, а на большой дороге ждала его пара откормленных монастырских коней с экипажем, на которых он и доехал удобно, впрочем для большей безопасности переряженный в липованский кафтан и липованскую шапку, вместо московского картуза, сначала до Черновиц, где останавливались отдохнуть, а потом и до Белой Криницы. Въехав в монастырь, Василий Васильич был очень смущен неожиданной встречей: по монастырю ходил в спальном халате, распевая пьяным голосом: Слава в вышних Богу, его спутник Жигарев... Зато утешил его радушный прием инока Павла. Павел дал ему помещение в кельях архимандрита, пустовавших за отсутствием Геронтия, с участием расспрашивал о путешествии и особенно интересовался получить сведения о пребывании Геронтия в Москве.

Устроив Василия Васильича, Павел однако же немедленно занялся разбором и сортировкой привезенных специй и трав для мироварения, которое надлежало начать с великого понедельника. Под его наблюдением работа была скоро окончена. Это происходило вечером в Лазареву субботу. Тогда же, немного оправившись с дороги, Василий Васильич просил Павла представить его Амвросию, которого поскорее хотелось ему увидеть; но Павел, вообще неохотно допускавший старообрядцев до личных сношений с Амвросием, под разными предлогами отклонял эту просьбу московского гостя до более удобного времени. Первый раз Василий Васильич увидел Амвросия на следующий день, в воскресенье, за обедней. Обедню служил наместник Кирилл: во время службы вошел и Амвросий, одетый в голубую шелковую рясу с широкими рукавами, несогласно старообрядческому обычаю, но в старообрядческой камилавке, круглой с обручиком. На москвичей, привыкших к торжественным служениям в великолепных рогожских часовнях, белокриницкая служба в небольшой деревянной, скудно украшенной церкви, при неискусном пении безголосых монахов, произвела невыгодное впечатление, и сам Кирилл в архиерейском облачении показался им мало похожим на архиерея, в умиление совсем не привел их своим архиерейским служением. После обедни Павел пригласил Василия Васильича представиться митрополиту. Аудиенция была очень краткая, в присутствии Павла и Огняновича, который служил за переводчика: входить в желаемые расспросы при таком способе объяснения Василий Васильич находил весьма затруднительным, да и Павел видимо желал скорейшего прекращения аудиенции. После трапезы Павел водил гостя познакомиться и с сыном Амвросия, который жил в монастырской гостинице, у самой ограды.

Наконец приступили к мироварению. Вот как описывает его очевидец – сам В. В. Борисов: „В неделю цветную, против великого понедельника, по уставу мироварения (не знаю, где нашли они такой устав) отправлялась всенощная сошествию Свитого Духа, а в понедельник утром, перед часами (литургий не служили до великого четвертка), митрополит Амвросий пришел в трапезу, где собралась вся братия. Трапеза эта была простая деревянная черная изба, в роде артельной кухни; впереди стояло несколько икон на полках; посредине была устроена небольшая печь, и в нее вмазан котел ведра в два величиною. По обычном начале Амвросий взял лучину и зажег в печи дрова; вял в котел крестообразно по три ковша деревянного масла, виноградного вина и воды. Сделав это, он немедленно ушел к себе. Благовонные специя, мелко истолченные, всыпали в котел епископ Кирилл и священники Иероним и Евфросин; два диакона в стихарях попеременно мешали в котле нарочно приготовленными для того веслами“. Так продолжалось, при чтении Евангелия, до великого четвертка. „В четверток после утрени, когда совсем уже остыло миро, немедленно разлили его в кувшины и с подобающею честию перенесли в церковь. Литургию в этот день служили соборне оба архиерея – и Амвросий и Кирилл. После обедни налили для нас новоосвященного мира четыре довольно большие графина, пробки залили сургучом и запечатали монастырскою печатью. Надобно сознаться, – прибавляет В. В. Борисов, – миро сварили мы как-то не совсем удачно: запах еще ничего, довольно приятный; но цвет вышел какой-то мутный. Но мы на первый случай и таким были очень довольны21.

Между тем, во время самого мироварения, во вторник, случилось обстоятельство, страшно перепугавшее московских гостей и действительно угрожавшее им большими неприятностями. От смотрителя ли таможни, так подозрительно отнесшегося к Жигареву, или от кого из самих липован местная полиция проведала о секретном прибытии в Белокриницкий монастырь каких-то подозрительных людей из России, и мандатор прислал двух гайдуков с требованием выдать приезжих. Даже сам инок Павел растерялся; но Жигарев поспешил немедленно скрыться в сад, а затем в поле, куда за ним последовал и товарищ: здесь просидели они все время, проклиная прославленную свободу заграничной жизни, пока не известили их, что опасность миновала и Павел успел кое-как устроить дело посланными от мандатора. Однако дальнейшее пребывание их в монастыре Павел считал небезопасным, и потому озаботился выправить для них австрийские, а потом молдавские паспорты22.

Празднование пасхи в Белокриницком монастыре также не произвело особого впечатления на московских гостей. В. В. Борисов заметил только, что в первый день „службу совершал сам Амвросий, собором, – возгласы говорил по-славянски, звонким, крикливым голосом и с сильным греческим акцентом; Евангелие читал по-славянски же: и возгласы и Евангелие переложил для него Огнянович на греческие буквы23... Это была первая (и единственная) пасха, встреченная и проведенная Амвросием в Белой Кринице, – не в православной церкви, а в расколе. И служил он в светлый день обедню для липован, с их обрядами, конечно, не в светлом настроении духа; зато уже всю неделю более и не служил, предоставив это своему наместнику. Впрочем, и обедню служили в монастыре не каждый день светлой недели24.

Свободные для всех праздничные дни В. В. Борисов проводил в наблюдениях за порядками в монастыре и в интимных беседах с иноком Павлом. В порядках монастырских и в церковных службах он находил у белокриницких иноков некоторые несогласия с обычаями старообрядцев, на что и старался обратить внимание Павла. Указал, напр., на то, что иноки даже и в торжественных служениях не надевают соборных мантий. Павел согласился, что это неприлично, особенно когда служит архиерей, но делается не по небрежности, а за недостатком мантий, и что позаботится приобрести их25. А услышав, что при служении Амвросием литургии, по возглашении диакона, и певчие запели: Господи, спаси благочестивые, чего у старообрядцев не полагается, Василий Васильич, бывший тогда ревнителем старообрядчества, даже с негодованием указал Павлу на это никонианское новшество. Павел с со крушением ответил, что в этом (как и в некоторых других частностях) сделана необходимая уступка Амвросию. „Не мало мы с ним спорили об этом, прибавил Павел, – не слушает, да и только! – что, говорить, вы тут за ересь нашли молиться Богу о спасении благочестивых!“ Обратил внимание московский наблюдатель и на то, что Амвросий совсем не ходил в церковь. Павел объяснял и оправдывал это тем, что славянской речи Амвросий не понимает, потому и службу славянскую не зачем ему слушать26. Но разве Амвросий не знал порядка службы, или не мог следить за ней по греческому Служебнику, и разве сам не отправлял службы при сослужении и пении липован! Павлу, очевидно, не хотелось сознаться, что Амвросий обнаруживал не только равнодушие, но и отвращение к липованской религии и службе, а служил лишь по крайней необходимости, по настоятельному требованию Павла. Чаще и с особенной обстоятельностью беседовал В. В. Борисов с иноком Павлом о существующем среди старообрядцев сомнении относительно крещения Амвросия, – не обливанец ли он, так как в старообрядчестве утвердилось мнение, что у греков употребляется поливательное крещение. Василий Васильич говорил Павлу, что таких сумнящихся не мало и в Москве, по милости известного Гусева27, который решительно восстал против новой иерархии, называя Амвросия обливанцем, и имеет многих последователей, что поэтому необходимо бы произвести на родине Амвросия тщательные исследования, как он был крещен и как вообще крестят там греки, – он даже не прочь был и сам отправиться в Энос, благо находился уже за границей. Никто не мог лучше Павла оценить основательность этих замечаний, и с крайним огорчением он должен был признать, что написанное им еще до принятия Амвросия сочинение о всеобдержном употреблении у греков трехпогружательного крещения28, на которое он так рассчитывал, большинства старообрядцев и за границей, и в России не разубедило в их прежних понятиях о греках. Понимая, каким действительно важным препятствием успеху новоучрежденной иерархии являются эти сомнения старообрядцев о крещении Амвросия, и Павел находил весьма полезным и желательным, чтобы такой человек, как В. В. Борисов, пользующийся доверием московского старообрядческого общества и имеющий родственные связи с значительнейшими его членами, лично побывал в Эносе и привез оттуда известие о всеобдержном употреблении трехпогружательного крещения у эносских греков, чем мог бы удостоверить и разубедить сумнящихся. Поэтому он весьма рад был высказанному Василием Васильичем намерению съездить в Энос и готов был всячески содействовать его осуществлению. Дело это совсем было устроилось, – Василий Васильич решился ехать и Павел даже выдал ему из монастырских денег потребную сумму на путешествие; но услышав о трудностях морского плавания и опасаясь за свое здоровье, отказался и возвратил деньги. В частых откровенных беседах с гостем Павел повествовал ему о своих собственных путешествиях и вообще подвигах ради „восстановления“ иерархии, показывал ему относящаяся к этому делу письма и разные бумаги. Всем этим московский гость очень интересовался, а некоторые бумаги, в том числе и известные письма Павла из Иерусалима и Царя-града29, взял в Москву; он просил также дать ему и полученные при нем любопытные письма Аркадия Лаврентьевского о делах у добруджинских старообрядцев, которые Павел читал ему, на что последний и изъявил согласие30.

Как человек умный, любознательный и сведущий в Писании, В.В. Борисов вообще пользовался особым вниманием со стороны Павла и прочих белокриницких „старцев“. Этому не мало способствовало, разумеется и родство его с Досужевым, одним из попечителей Рогожского Кладбища, – в Белой Кринице его даже и звали по фамилии Досужевым. Последнее обстоятельство было побуждением и для Амвросиева сына, в чаянии будущих благ из Москвы, пригласить почетного московского гостя в восприемники родившегося у него в страстную неделю сына. Василий Васильич согласился и вступил таким образом даже в родство с Амвросием31. Восприемницею была жившая в Белой Кринице некая девица Анастасия, вышедшая также из России32.

После пасхи московским гостям не было надобности оставаться более в Белой Кринице. Но Геронтий, при прощании с Василием Васильичем в Москве, выразил надежду еще при нем возвратиться в монастырь и застать его здесь: поэтому Василий Васильич желал дождаться Геронтия и узнать от него московские новости. Ему хотелось еще видеть в Белой Кринице хиротонию священника, и он просил Павла устроить это дело, при чем поставил Павлу на вид, что весьма неудобно и даже неприлично священноиноку Иерониму, который все еще оставался приходским священником у липован, хотя уже и не был духовником, исправлять у мирян требы венчать браки, давать молитву роженицам, крестить младенцев, и что по этому хорошо бы поставить приходского священника именно в Белую Криницу, или в Климоуцы. Павел отвечал, что все это вполне справедливо, что он и сам давно уже помышляет об этом, но трудно найти среди липован человека способного и готового принять священство; однако обещал позаботиться о приискании такового. А так как московским гостям небезопасно было жить в Белой Кринице, то Павел посоветовал им съездить на время в Молдавию, чтобы там выправить себе и молдавские паспорты, с которыми удобно могут жить за границей. Гости охотно приняли этот совет и в самое Фомино воскресенье выехали из Белой Криницы вместе с ризничим, иноком Онуфрием, который, будучи соседом Василия Васильича по келье, близко сошелся с ним и вызвался ему сопутствовать.

Поездка в Молдавию продолжалась более трех недель. Сначала путешественники пожили несколько дней в Мануиловском старообрядческом скиту у настоятеля инока Иоиля: скит, расположенный в дикой, но живописной местности33, оказался очень бедным и неустроенным, – жили в нем вкупе иноки и инокини, что было тогда в обычае у старообрядцев. Из Мануиловки проехали в Яссы, где ласково были приняты попечителем местной старообрядческой церкви Никифором Панкратьевым, а также и почетными ясскими старообрядцами. Благодаря их содействию, московские гости легко получили нужные паспорты и возвратились в Белую Криницу молдавскими купцами.

Глава 3
Распоряжения о монастырях.– Брачные дела.

В отсутствие московских гостей, немедленно по отъезде их в Молдавию и минований праздничных дней, инок Павел издал, от имени Амвросия, два распоряжения, касавшаяся благоустройства иноческих обителей. Первое, вызванное, очевидно, обстоятельствами, нарушавшими благоприличие, на которые, быть может, указал и наблюдательный московский гость, касалось самих белокриницких обителей – мужской и женской, именно происходивших между ними слишком свободных сообщений. Женский монастырь, или скит, состоял весь из инокинь и белиц российского происхождения, бежавших за границу, точно так же, как и мужской из беглых русских же раскольнических монахов и бельцов. Во главе инокинь стояли тогда некие Павлина и Андра34: к ним-то инок Павел и нашел нужным обратиться от имени Амвросия с требованием, чтобы они и подчиненные им сестры ходили в мужской монастырь только в определенное время, в часы церковных служб, для присутствия в церкви, или в трапезу, а в монашеские кельи чтобы никогда и ни под каким предлогом не ходили35. Однако при этом не сделано было распоряжения, чтобы белокриницкие иноки в свою очередь также не ходили без особенной нужды в женские обители, а тем паче в кельи к монахиням и белицам, чем они свободно могли пользоваться, и действительно пользовались. Сделанным распоряжением устранялся только соблазн в ограде мужского монастыря. Другое распоряжение имело в виду Мануиловский скит, – тот самый, который посетили тогда московское гости и в котором, по словам В. В. Борисова, жили вкупе иноки и инокини. Молдавские, собственно же ясские старообрядцы, от которых почетные представители присутствовали даже при принятии Амвросия в раскол, с самого же начала охотно приняли белокриницкую иерархию. Но в Мануиловке были и не расположенные к этой иерархии, с сомнением смотревшие на Амвросия, под влиянием своего известного попа Алексея Булгакова, который вел себя очень двусмысленно в отношении к Белой Кринице и совершившемуся там, столь важному для старообрядчества, событию36. Если поп Алексей открыто не восстал против новой иерархии, которой несомненно не сочувствовал, равно как не признавал законною, то лишь только из уважения к ясскому богатому старообрядческому обществу, беспрекословно принявшему эту иерархию, из опасения – лишиться его расположения и сопряженных с оным выгод. Настоятель Мануиловского скита, тот самый Иоиль, что был настоятелем в Белой Кринице, когда приехали туда Павел и Геронтий, и после известной истории так безцеремонно был ими выпровожен в Молдавию37, не мог быть также искренним приверженцем устроенной его изгнателями иерархии; но тоже в угоду ясским старообрядцам принял ее, и даже решился просить митрополита о преобразовании своего скита в общежительный монастырь и о позволении построить с помощию благотворителей новую церковь вместо существовавшей, крайне убогой38. Павел находил, что эту обращенную к Амвросию просьбу следует уважить в видах поднятия нравственности раскольнических монастырей именно под влиянием новой, правильно устроенной старообрядческой иерархии, и в таком виде объяснил дело Амвросию. 1-го (13-го) апреля от имени сего последнего издана была грамота Иоилю на „сограждение общежительного монастыря в Молдавии, если правительство высокого молдавского княжества соблаговолит на такой предмет свободу“, при чем, в видах именно поднятия нравственности монахов, поставлено условием в грамоте, чтобы „монастырь имел содержание собственно общебратскими трудами и изделиями и доходами, а не от скитания и попрошайничества, на таких точно правилах, на каких ныне существует Белокриницкий монастырь“. К грамоте была поэтому присоединена в руководство „выписка из Устава Белокриницкого монастыря за шнуром и митрополитской печатию“39. Иоилю дано было также разрешение из митрополии производить сбор на сооружение монастыря и построение в нем церкви во имя святителя Николы40.

Незадолго перед тем, из Молдавии же, поп Алексей Булгаков возбудил брачное дело, – первое из таких дел, над разрешением которых Павлу не раз приходилось потом трудиться. В Яссах два лица из богатых старообрядческих семейств, Алексей Родионов Фомин и Екатерина Николаева Богомолова вступили в брак и были повенчаны, вероятно, не попом Алексеем. Этот последний почему-то нашел их брак незаконным и написал иноку Павлу письмо, в котором просил его доложить дело митрополиту Амвросию и с своей стороны предлагал или развести новобрачных, или запретить им вход в церковь на богомоление. В ответ ему предписано было – изложить дело подробнее и указать запретительные правила, относящаяся к браку Богомолова с Фоминой: тогда, по рассмотрении правил, насколько они касаются того брака, обещано было решить дело, „как закон повелевает“. Это переписка происходила в марте. 8 мая поп Алексей послал другое письмо иноку Павлу, в котором привел требуемые правила и снова просил или расторгнуть брак Богомолова и Фоминой, или воспретить им вход в церковь на общую молитву. 18 мая Павел препроводил к Булгакову „обстоятельный ответ“, что приведенные им правила не приложимы к рассматриваемому браку и требование его о расторжении брака, также о воспрещении бракосочетавшимся присутствия на общих церковных богомолениях, неосновательно41.

В то же время Павлу пришлось заняться решением другого бракоразводного дела, поступившего от старообрядцев уже русского пограничного селения – Трубного. Один из жителей этого селения, Филимон Петров Тугарев женился на восприемной дочери, со внешних выкрестке“, почетного местного жителя Ефима Кузмина Лакеева. Год жили они согласно; потом начались раздоры: жена несколько раз бегала от мужа, стала дурно жить, наконец совсем его оставила, ушла за границу, в Молдавию, прижила незаконных детей, и даже перешла в прежнюю „обливанского крещения веру, к руснацкому попу“. После этого муж ее, с согласия родителей, но не спросясь общества, „предстоятелей церковных“, вступил во второй брак, – для венчания он ездил в Чернобольский монастырь, так как попа в Грубном не было. Это произошло в октябре 1846 г. За вступление во второй брак при живой жене и особенно за то, что так поступлено без ведома и согласия местных „предстоятелей церковных“, грубенское общество старообрядцев отлучило не только новобрачных Тугаревых, но и „весь их род“, от присутствия на общих молениях, – „от храму“; но, не будучи уверены в правильности такого решения, грубенское старообрядцы признали нужным представить это дело на рассмотрение нового старообрядческого митрополита, о котором, значит, не имели сомнения. 2 апреля 1847 г. с некоей женкой Федосьей Лукьяновой они отправили в Белокриницкий монастырь прошение с изложением дела. В заключение они писали: „теперь, святые отцы, просим вас, Бога ради разрешите, грехи их (отлученных) каким основанием быть, потому что в недостатке ума нашего; то мы просим вашего преподобия, стада Христова и пресвятого владыку, потрудитесь, разберите, есть ли какое правило, и пришлите нам известие“42. Павлу весьма приятно было такое признание грубенскими старообрядцами высшего авторитета митрополии в решении духовных дел. Немедленно принялся он за приискание в Кормчей правил, относящихся к настоящему делу. На основании 9 и 21 прр. св. Василия Великого (Кормч., 21 гл.) и 17-й гл. в книге Матфея Правильника, он решил, что если сам Филимон Петров не изобличен обществом в наказуемых по правилам преступлениях против жены (которые и исчислил на основании новых заповедей Иустиниана и 13 гл. Матвея Правильника), и, напротив, если его первая жена, „изобличена в пороках, в прелюбодействе и даже в отступлении, то прощается Филимон в поятии другой жены и разрешается от запрещения, довлеет бо ему претерпевшу доселе“; буде же первая жена неповинна в пороках, за которые обвиняется, а виноват в них сам Филимон, то „дондеже не разведется со второю женою, да будет в том же запрещении, в каком ныне находится; прочим же семейства его довлеет прошедшее, а на будущее время да будут прощены и на соборное богослужение допущены, если только они к потворству прелюбодейства и бесчиния сына своего непричастны“. Такого именно содержания, якобы „по повелению г-на митрополита Амвросия“, на рассмотрение и решение которого будто бы представлено было все дело, инок Павел сочинил „послание от Белокриницкого монастыря селения Грубна предстоятелям церковным43. 3-го апреля оно было отправлено по назначению с той же Феодосьей44. Полученное из митрополии послание, изложенное в условном смысле, не удовлетворило грубенских старообрядцев. Особенно недоволен был таким условным решением дела заинтересованный в нем Ефим Лакеев, ожидавший, что в митрополии подтвердят правилами положенное на Филимона Петрова отлучение. По его настоянию дело оставлено было в прежнем положении; а в июне сам он, с двумя другими грубенскими старообрядцами, взятыми в качестве свидетелей, явился в митрополию для личных объяснений по делу Филимона. 14-го июня им „учинено“ было при свидетелях подробное показание“, из которого выяснилась полная виновность первой жены Филимона и оказалось еще, что из Грубного посылали в Куреневский монастырь, учинить о сем деле справку, как повелевают правила св. отец, и прибывшие оттоле со справкою объявили обществу, что „или распущен да будет брак, или отлучить от церкви и от собора православных навсегда не только Филимона со второю женою, но даже отца и матерь его и все семейство их, участвовавшее в бракосочетании“45. Инок Павел нашел оскорбительным для митрополии оказанное под влиянием Лакеева неповиновение первому монастырскому решению относительно Филимона Петрова, и особенно то, что авторитету митрополии противопоставлен авторитет Куреневского монастыря, которым очевидно прикрывался Лакеев. От имени Амвросия он издал новое „решение“ по настоящему делу, в коем „повелевалось немедленно и решительно поступить по первому посланию“, что послано в Грубно 3 апреля, т.е. подтверждалось, что Филимон Петров со второю женою разрешается согласно правил Василия Великого от всякой епитимии. „Довлеет им, сказано в „решении“, и семейству его прежнего, понеже бо и тому не подлежали, и брак Филимонов со второю женою да почитается законным. А если Ефим Кузмин надеется оправдать запрещение законными правилами, то пусть первее представит от Куреневского монастыря грамоту, по каким именно правилам оный в таком деле поступил: тогда будем видеть“. А так как из показания Лакеева обнаружилось, что он был отчасти виновником проступков своей приемной дочери, первой жены Филимоновой, то определено: „хотя и Ефимова в том грехе ненамеренность, обаче, когда Филимон и его родители безвинно пострадали от церкви отлучение, кольми паче сам Ефим со всем его семейством должен законно понести таковую же епитимию, по крайней мере, подобную своему свату“46. Так властно инок Павел, от имени Амвросия, отстаивал свои определения и отстранял поползновения к неповиновению им! Но здесь же он должен был испытать, что и привыкшие к бесправию старообрядцы не особенно расположены подчиняться даже авторитету митрополита. Дело Филимона Тугарева этим не кончилось, – оно тянулось еще около года. Грубенские „предстоятели церковные и старейшие прихожане“ прислали новое прошение в митрополию о том, чтобы Тугаревых не освобождать от церковного отлучения, даже усилить им наказание. 29 марта 1848 года отправлено в ответь им новое, составленное Павлом „послание“, в котором говорилось между прочим: „Если ревнуете большему запрещению, то да не будет ваша ревность без разума, ибо безгласно никакая казнь церковная ни на кого не возлагается; для того большего вашего ревнования неоднократно поведено чрез Ефима Козмина представить прежде доказательные правила, по рассмотрении коих, если истинно будет подлежать Филимон Петров большему наказанию, тогда абие навершится; кроме же всего такового изъяснения за неуместную дерзость подлежать будет, как уже и подлежит, сам Ефим Козмин равному запрещению, какое выдержал сват его Тугарев... И воистину, если ныне еще преслушаете и не представите ясного обличения от св. Писания, и отлучите Филимона от собора верных, то уже всяко и сами, а наипаче Ефим Козмин с женою то же понесут, и все участвовавшие в безрассудной своей дерзости“47. Но даже и это грозное послание не подействовало на грубенских старообрядцев. В Куреневский монастырь за справками о правилах они не хотели ехать, а посылали туда, если хочет, самого Филимона, которого по-прежнему не допускали на общую молитву. Тогда этот последний в свою очередь обратился в Белокриницкий монастырь с жалобой на притеснения от общества. В упорстве, с каким грубенские старообрядцы отказывались подчиниться данному из митрополии решению дела, Павел усмотрел уже явное неуважение и противление епископской власти, и потому новым, еще более грозным обличительным посланием, уже от имени Кирилла, 31 мая 1848 г. старался доказать им, в какой тяжкий грех впадают они, оказывая такое упорное неповиновение, и „сверх архиерейского решения, также сверх правил святых отец ища, акибы верховнейшего, суда иноческого“, и даже посылая за оным самого Филимона, который „тамо искать суда никак не обязан, понеже имеет себе полное разрешение архиерейское, на св. правилах основанное“. Дело это, писал он далее, „показует вовсе акибы не единоверных нам христиан, но похоже неких раздорников за безмерное противление“. Полагая, что таких „раздорников“ в грубенском обществе незначительное количество и таковы именно, как жаловался Тугарев, „первостатейные люди и блюстители их церкви“, в заключение грамоты Павел писал от лица Кирилла: „Оставляя противников, подтверждаю всем нашим единоверным, если кто отревает и гнушается нашего единоверного церкви сына, тот яве отревает и гнушается самых нас, сущих благодатию Божиею освященных, и если после сего услышано будет у нас прежнее ваше противоборство, ей постраждете, что вам обещается. Итак из двух едино изберите, вам глаголю, православнии, или за предание в поругание раздорникам вашего по плоти и крови Христовой брата клятву, или за защиту его благословение“48. Неизвестно, какие последствия имело это последнее послание из митрополии грубенскому обществу старообрядцев; но все это дело Филимона Тугарева и Ефима Лакеева достаточно свидетельствует, как старался Павел утвердить авторитетность митрополии по решению церковных дел в первые же годы ее существования.

Глава 4
Хозяйственные дела по монастырю.– Заботы о приобретении церковных принадлежностей.

Предметом особенных забот инока Павла служили тогда экономическая дела митрополии, и прежде всего дело о так называемом „фундусе“. Существование монастыря в Белой-Кринице и учреждение в нем митрополии, которую уполномоченные от липован обещались содержать на свой счет, без всяких пособий от правительства, разрешено было австрийским императором только под тем условием, если монастырь имеет достаточные для содержания митрополита и разных при митрополии учреждений доходы с недвижимых имуществ и неприкосновенных капиталов, что у белокриницких деятелей и называлось „фундусом“. Во время известных следственных комиссий Павел, Геронтий и Алимпий, посредством разных обманов и подлогов, с помощию местного продажного чиновничества, успели уверить высшее правительство, что монастырь имеет достаточный фундус в разных небывалых угодьях и капиталах, почему и последовало высочайшее разрешение открыть митрополию в Белокриницком монастыре и дозволить существование самого монастыря49. Павел и Геронтий очень опасались, как бы этот наглый обман их не обнаружился пред высшим правительством, и так как они решились на такой обман в расчетах, что с помощию московских богачей-раскольников, обещавших необходимые капиталы на учреждение иерархии, могут без особого затруднения приобрести со временем вполне достаточный для обеспечения митрополии фундус, то более всего и заботились о приобретении на обещанные московские капиталы необходимой монастырю недвижимой собственности. По наведенным ими справкам, в которых усердно помогали им их прежние приятели, черновицкие паны-чиновники, оказалось, что в окрестностях Белой-Криницы имеются в большом количестве доходные земли, которые можно приобрести покупкою и доходы с которых могут вполне обеспечить существование митрополии. Таких оказалось именно восемь селений, разделенных на три секции, составлявшие в совокупности целую думению50. Покупать их можно было и отдельными секциями, и все вместе. Представлялся таким образом, весьма удобный способ выпутаться из затруднения посредством покупки этих селений, – всех ли, или хотя значительной их половины, – в постоянный фундус для митрополии, и Павел с Геронтием не хотели опустить такой благоприятный случай. Решено было, что сам Геронтий изложит в Москве обстоятельства этого важного дела богатым благодетелям митрополии и будет хлопотать перед ними о назначении на сей предмет потребного капитала, а инок Алимпий займется предварительными расследованиями о предполагаемой покупке земель в Черновцах и в Вене. В начале февраля Алимпий, как мы видели, был в Черновцах с донесением о поставлении Кирилла: тогда же наводил он справки там и о продающихся имениях, а по возвращении оттуда немедленно уехал в Вену хлопотать о фундусе, так что В. В. Борисов уже не застал и совсем не видал его в Белой-Кринице51. В Вене Алимпий советовался по этому делу с старым своим благоприятелем, монастырским адвокатом Дворачком. Дворачек советовал непременно купить продающаяся селения, и не одну секцию, как предполагал Алимпий, а даже две, и просил, чтобы одну из них уступили потом ему. Об этом Алимпий уведомил Павла, выражая с своей стороны недоверие к предложению Дворачка относительно второй секции, так как предполагал здесь с его стороны корыстные расчеты. Павел не разделял опасений Алимпия насчет Дворачка; но сам склонялся к мысли, что следует купить в собственность митрополии даже все три секции, составляющая целую думению, ибо находил, что приобретением половины, т. е. четырех селений, митрополия недостаточно будет обеспечена, так что пришлось бы со временем еще хлопотать о новых покупках земли и снова утруждать правительство. „Мы уже и теперь, писал он в ответ Алимпию, – в другой раз дерзаем вступать с прошениями своими и утруждать высочайшая лица! Надобно почувствовать. А если купим мало и если одумаемся, пропустя сей случай, еще просить в дополнение, то не только правительство, но уже и своя совесть возбранить за то дело. Да и с другой стороны (пословица: куй, пока горячо), если, паче чаяния, нечто остынет, не сделать бы нам самим себя виновными и жалеть навеки“. Но признавая покупку четырех селений недостаточной для обеспечения митрополии и считая необходимым приобрести целую думению, Павел приходил в смущение от мысли, что для этого потребуется громадный по его расчетам капитал, на получение которого от московских благотворителей трудно, пожалуй, и рассчитывать. „Что же сотворим? писал он далее к Алимпию, – тесно есть отвсюду. Потребуется денег внести в казну более полмиллиона! 52 Мы недоумеваем, как и решиться дать вам согласие подавать к императору прошение, но даже и архимандриту предложить, – не привело бы в ужас с ним сущих (т. е. именно московских благотворителей), ибо архимандрит наш в монастырь еще не возвращался“. Несмотря однако на все эти опасения, Павел решался начать дело о покупке целой думении, полагаясь, как и прежде в подобных обстоятельствах, на покровительство свыше. „Разве уже взяться за обыкновенное наше упование и на то полагаться сокровище, на котором просили себе архипастырей, и то иждивение, которым и до днесь изобильно пробавляемся, по писанному: от человека не возможно, от Бога же вся возможна верующими. Итак, с помощию всесильного Бога, за молитвы Пречистые Его Матери и Приснодевы Марии и скорого помощника св. отца Николы, с нашей стороны советуем и доверяем тебе подать государю императору прошение о продаже нам в монастырскую вечную собственность всю думению из 3 секций, 8 селений составляющих“. Павел делал это распоряжение от имени всего начальствовавшего в монастыре братства – казначея, эконома, уставщика и от своего (ризничего Онуфрия не было в монастыре, он сопутствовал московским гостям в Молдавию); но при этом ни о самом митрополите Амвросии, ни об его наместнике Кирилле совсем не упоминает: значит и благословения у них совсем не спрашивал на это важное дело, которое очевидно, считал, совсем до них не касающимся. Таково было их жалкое положение в монастыре при иноке Павле! Зато Павел усвоял большое значение в решении этого дела самому Алимпию и, разумеется, более всего самому настоятелю Геронтию: поэтому, сделав